Вы не замечали, как вокруг нас много замечательных людей? Или современников сложно оценить сразу в их масштабе и уникальности? В этой книге сто современников (почти сто) рассказывают о себе, но все вместе пишут историю своего времени. Нашего времени. Интересные судьбы, крутые пути, красивые мысли, сумасшедше красивое время. Современников в этой книге объединяет Сибирь ― они в Сибири или из Сибири. Одни уже прославили себя, другим еще предстоит войти в анналы человечества. Возможно, с кем-то из них вы знакомы. Узнавая их ― больше узнаем себя. Мы можем быть счастливы только в свое время. Нам некому завидовать. Какая красивая эпоха! Позавидуем себе и будем счастливы.

КНИГА ЯМАЛА

Анатолий ОМЕЛЬЧУК

КАКАЯ КРАСИВАЯ ЭПОХА!

Вопросы бытия

Сколько пафоса!
Столкнулись два простых слова и вот! ― сколько сразу мировоззренческого пафоса. Вопросы бытия.
Надо бы быть попроще… Но и вопросы повседневного быта выводят нас на бытие.
Нехитрое дело: знай, задавай свои вопросы, слушай ответы ― по возможности внимательно и заинтересованно. Но сколько у тебя их, своих вопросов? И почему ты их задаешь? Что, самому слабо ― сам не можешь ответить? Не нашел ответа? Нет ответа? И вот с настойчивостью, достойной лучшего применения, долбишь и долбишь. Может, людям спокойно не даешь жить.
Тебя что-то мучает?
А нужен ли тебе ответ? Зачем тебе чужие ответы на свои вопросы?
Ну, когда по молодости ― это еще простительно… Но, когда с годами… Старина, успокойся!
Я не так давно сделал большое, может быть, самое значимое для себя открытие.
Оно просто.
Я живу среди великих людей. Я ― современник великих современников.
Они могут прославиться, могут не прославиться. Как сложится или как повезет. Но это не умаляет их масштаба. Великие ― не где-то: в других веках и других пространствах. Они рядом. Всегда рядом. Они и тебя делают… Ну, если не великим, то адекватным своему величию и масштабу.
А ты лишь задавал им вопросы. А когда их ответы собраны вместе ― получается такая совокупная мудрость, что просто невольно и непроизвольно ты признаешь: «Боже, какие люди! Как мудры твои современники! И какое красивое время… Если эти люди живут в это время, оно не может быть некрасивым».
Красивое время, переходящее в красивую эпоху!
У человека ведь всего одна задача: свою единственную жизнь прожить достойно, благородно и красиво. Ни на кого не обижаться и никому не завидовать: ведь Бог сделал главное ― он даровал тебе эту жизнь. Она твоя. Твоя и единственная.
Какое счастье!
В этой книге много моих друзей. Я не знал, что у меня так много друзей.
Это книга друзей, которые знают:
КАКАЯ КРАСИВАЯ ЭПОХА!


Татьяна АБРАМОВА:

Россия счастья
Она — наша.
Ей даже играть не надо ― только вышла, появилась, зритель сразу ощутил ― наша. Своя. Своя в доску. Такая же, как я. Соседка, одноклассница, знакомая. Знакомая всей России. Первый раз увидишь ― уже знаком.
Девчонка с Самотлора стартовала в Тюмени.
Но этот вечный артистический зов: в Париж ― в Париж! ― привел в Питер. Потом начала осаду столицы ― Москва пала.
Её амплуа ― всеобщая знакомая. Почти родня. Одна из нас. Как все ― но с характером.
Понятно, ее больше знают по популярным телесериалам, но не забыли и как характерную актрису театра, и выразительную певицу. Она все делает самозабвенно. Сегодня навёрстывает ― рожает. Как все.

Омельчук: Чай с конфетами или с баранками любишь?
Абрамова: Люблю с сушками. Пью только холодный.
― Холодный чай ― холодные мужчины?
― Почему же? Певицам нельзя пить горячее, влияет на голосовые связки.
― Скажи, Таня Абрамова для себя непредсказуема?
― О, да! Сознательно непредсказуема. Так интересней.
― Что будешь делать завтра часов в десять, не представляешь?
― Когда не запланирован рабочий день ― нет.
― Непредсказуема для остальных?
― Я этим даже как-то славлюсь.
― И из образа выйти не могу?
― Мне это нравится: удивлять людей и самой удивляться. Мир удивительный, поэтому мне нравится быть удивительной.
― Себя понимаешь?
― Скорее ― да, чем нет.
― А мужчин понимаешь?
— Не во всех случаях.
― А мужчины тебя?
― Тем более.
― Что Татьяне Абрамовой нужно от мужчин?
― Наверное, как от любого человека ― взаимности.
― Взаимного непонимания?
― А почему нет?
― Активного взаимного непонимания?
― Чтоб была тема для разговора.
― Как глубоко мы друг друга не понимаем?
― Да, да.
― Что заставит самой понять мужчину? Мужчине понять тебя?
― О людях сужу по их поступкам. Слова для меня не важны.
Омельчук: Приходилось на жизненном пути встречать мужские поступки?
Абрамова: Редко. Но бывают динозавры, которые еще ― да, могут удивить мужским поступком.
― Последний мужской поступок?
― Может быть, рождение моего сына.
― Кто-то рискнул?
― Мужчины в этом участвуют, да. Сейчас, по-моему, рождение ребенка для мужчины поступок.
― Если бы сами рожали ― давно бы выродились?
― Точно. Перевелись бы.
― Отец ребенка не предлагал сменить фамилию?
― Только в шутку. Не более.
― Ощущение жизни ― сама бежишь или жизнь тянет?
― У нас это взаимно.
― Твои лучшие произведения?
― Скорее всего, мое исполнение разных песен на табуретке в трехлетием возрасте. Незабываемо. Очень яркое впечатление, детское. Особенно ― восторг окружающих. Есть кассета с записью, где я пою в четыре года песню Аллы Пугачевой. Второе лучшее произведение ― мечты маленькой девочки: я мечтала петь, чтобы это показывали по телевизору, сняться в кино и познакомиться с Михаилом Боярским. Мне исполнилось семнадцать лет, все это осуществилось. Третье лучшее произведение ― это мой сын Иван.
― Удался?
― На славу! Старалась. Вкладывала все, чтобы он получился таким.
― Четвертое лучшее произведение будет?
― Я плодовитая, у меня много произведений, я все люблю: дети, работа, семья, друзья.
― Твоя жизнь ― твое произведение?
― Да.
― Как насчет того, чтобы сыграть Офелию?
― Меня привлекает любая роль, которая не входит в рамки нормальной. Она же ненормальная, Офелия. Она сумасшедшая, это интересно.
― Не приняла любовь Гамлета? Или сумасшедшая, поэтому и не поняла?
― Там все сложно взаимосвязано.
― Сыграешь?
― Нет, наверное. Предложения нет, да, думаю, уже и время прошло, надо было раньше играть.
― Разве зрелая актриса не сможет сыграть юную сумасшедшую?
― Я считаю, этого делать не нужно. Каждый должен заниматься своим делом. Если тебе тридцать лет, то ты должна играть в своем радиусе.
― Уже бы не сыграла саму себя, трехлетнюю на табуретке?
― Сыграла. Это же я.
― Разве в тебе нет немножко от Офелии?
― Конечно, есть. Но надо давать дорогу молодым. Я сама была в возрасте шестнадцатилетнем, обидно, когда взрослые тетеньки забирают у тебя молодые роли. Пусть молодые играют.
― Оценила бы и приняла любовь такого мужчины, как Гамлет?
― Я бы оценила любую любовь. Чувство сильное, ни в коем случае его нельзя отвергать. Даже Гамлета.
― Учитывая твой темперамент, тюменская Дездемона придушила бы эту тряпку Отелло?
― Да, закончилось бы большим скандалом в королевстве. Отелло, думаю, просто на задних лапках тихонечко бы прыгал вокруг.
― Чего в жизни достигла и честно гордишься?
― Когда у меня не было сына, а была только профессия, я больше уделяла ей внимания, была более претенциозна. После рождения ребенка у меня все в жизни стало на свои места. Я совершенно спокойно отношусь ко всему в этом мире.
― Быть знаменитой некрасиво?
― Главное, чтоб все было мирно, хорошо, спокойно.
― Не привираешь сама себе?
― Популярной быть приятно, но иногда очень неудобно. Мне сложно совершать покупки на рынках, в магазинах, люди отвлекают, я каждый раз забываю что-нибудь купить. Это мешает.
― Забываешь заплатить?
― Могу забыть взять сдачу.
Омельчук: Кинорежиссеры ― сексуальные жеребцы?
Абрамова: Ни одного такого не встречала, слава Богу!
― Они сами о себе такие легенды распространяют или неудачливые актриски?
― Я далека от подобных историй и сплетен.
― Ни разу в переплет не попадала?
― Не посчастливилось.
― Как тебе удалось скомпрометировать примерного семьянина Игоря Крутого?
― А, это… Это было смешно. Он сам придумал.
― Почему именно тебя он избрал героиней своей придумки?
― Мы выходили из ресторана, нас было четверо ― Алла Пугачева, Киркоров, я и Крутой. Естественно, столь известных персон не заметить было сложно. Сообщили прессе. На следующий день написали, что после ужина парочки разъехались в разные стороны: Алла и Филипп ― в одну, а Таня и Игорь Крутой ― в другую. Человеку нельзя девушку подвезти на машине, это сразу же расценивается однозначно. Крутой на следующий день: «Что это такое?! Ты меня скомпрометировала!». ― «Это Вы меня скомпрометировали!»
― Таня ― крутая?
― О, да.
― Возвращаешься в Тюмень, как в родную деревеньку?
― Сейчас совсем не деревеньку. Город меняется. Я его уже не узнаю. Только по названиям улиц ориентируюсь. Город вырос за последнее время.
― Тюмень в характер что-то заложила, в темперамент? Или все ― мое, при чем тут Тюмень?
― Прежде всего, люди. А они у нас в Тюмени очень крутые, у всех ― характер, здоровье ― сибирское. Отличаются сибиряки, тюменцы от остальных ― сразу видно.
― Тюмени никогда не изменю?
― Нет. Всё, что заложили в меня Тюмень, Нижневартовск, на всю жизнь останется городом моего детства: самое теплое, родное, что связано с детством, всегда будет в этих городах. Питер потом. Хотя Питер для меня родной город. Чего не скажу о Москве.
― Однажды Вашей жизни угрожали, как пришлось бежать бесстрашной девчонке?
― Бывает всякое в жизни. Я человек смелый, меня напугать сложно. Была такая история: в Питер приехала, снимала комнату.
― Помыкалась?
— В юном возрасте это воспринимается, как приключение. Человек как бы не осознает, что с ним происходит. Это уже взрослый оценивает ситуацию. А тут ― две женщины-алкоголички, у них собирались друзья-алкоголики, всегда сжирали мою колбасу.
― Обидно?
― Прихожу после репетиции поздно домой, колбаса съедена, кушать нечего ― ни на ужин, ни на завтрак. Они же буянили, и однажды решили, что надо меня проучить…
― …и Бог дал ноги?
― Я красиво убежала. Через окно.
― Сейчас снимаешься? В спектаклях занята?
― Я теперь в театре не играю. Закончила эпопею с театром. Работаю только в кино. Я человек независимый, не люблю, когда определяют суть моей работы.
― Не в простое?
― Снимаюсь. Картина интересная, по сценарию Тодоровского, «Его жена» ― про жену Сталина Надежду Аллилуеву. Я буду играть старшую сестру, Анну Аллилуеву.
― Хорошая сестра у жены Сталина?
― Семья неплохая.
― Любишь положительные роли или стервочек?
― Люблю разные. Честно сказать, мне, чем страшнее ― тем лучше. Не люблю играть красавиц. Очень хочу озвучивать мультики, каких-нибудь насекомых. Думаю, хорошо бы у меня вышел какой-нибудь червячок: своеобразный, лопающий все, прожорливый червячок.
― Это же крокодильчики?
― Кстати, крокодильчиков тоже, почему бы нет? Но маленьких. Красненьких. Хожу, всех упрашиваю ― возьмите меня озвучивать мультики. Но пока только обещают.
― Как червячок ― не реализована?
― Обидно.
― Какие роли на подходе?
― Я никогда ничего не планирую. У меня нет четких желаний, любая роль мне интересна и нужна. Но я не люблю, когда ломают мои планы. Очень злюсь.
― С песнями ― как с театром?
― Когда приглашают на концерты, я с удовольствием пою. Но новых песен не записываю, времени нет.
― Можно считать, что карьера певицы закончилась?
― Не знаю, может быть.
― Есть такая женская триада: киндер, кюхен, кирхен. Приемлемо?
― Нет. Мой ребенок начал со мной работать уже с 25-ти дней от роду. Вся моя семья подвижна, мобильна, дома сидеть не любим, всегда в пути.
― Кюхен?
― Я это очень люблю. С огромным удовольствием готовлю еду.
― Артисты ― придуманные люди, не очень естественные?
― Сами себя придумывают. Я сразу же ставлю диагноз этим людям.
― А Ваша подружка Алла Борисовна ― настоящая?
― Все мы где-то играем, а где-то бываем настоящими. Актер ты или слесарь-сантехник. Каждый человек играет.
― Восход солнца ― не событие?
― Очень люблю. Особенно, когда начинают петь соловьи в лесу. Люблю ездить за город с палаткой.
― Большую роль в твоей жизни сыграл тюменский музыкант Александр Кириллов?
― Безусловно. Все началось именно с нашей с ним поездки на «Утреннюю звезду», с записи его песни. Если бы этого не произошло, может, у меня в жизни все сложилось бы совершенно по-другому. Может, я стала бы больше театральной актрисой, чем эстрадной.
― Что не хватает для полного счастья?
― Мне всегда всего хватает.
Омельчук: В России возможно счастье?
Абрамова: А что, Россия какая-то другая страна? Для меня счастье вообще возможно только в России.


Еремей АЙПИН:

Вселенная человека
Нобелевский номинант.
Много в мире писателей. Но нобелевский лауреат ― всего один в год. Да и нобелевских номинантов немного. По Сибири, кроме него, не припомню. Его роман «Божья Матерь в кровавых снегах» в Нобелевский комитет представили Союзы писателей Венгрии, Финляндии, Эстонии. И, если действует правило: с первой попытки Нобелевскую премию не дают, у Еремея Айпина есть все шансы. Он ― писатель, активно действующий.
Он, кстати, представляет не только себя. Невероятный феномен. Малочисленные народы Севера получили свои письменности только в первой трети века двадцатого, но сразу же создали мощную литературу. Он из этой гвардии, где вершины ― Юрий Рытхеу, Петр Киле, Николай Вылка, Огдо Аксёнова, Анна Неркаги, Юван Шесталов. Очень сильная когорта. Сегодня он ― лидер пишущих творящих северян. Задумайся, Нобелевский комитет! Не просто голос Еремея ― голос народов, которые, приотстав от неразумного человечества, не утратили самого главного: природной жизни, священного понимания, что человек ― не царь, а живая частичка живой природы. Это ― голос из далёка, из прекрасного человеческого времени.

Омельчук: Айпины ― род шаманский?
Айпин: Естественно.
― Почему ― естественно?
― Если бы не шаманский, думаю, никогда бы не стал писателем.
― Надо понимать, истинный поэт ― родись он в Англии, в Китае, в Венесуэле ― это всегда немножко шаман?
― Уверен.
― Пушкин ― шаман?
― Шаман.
― Толстой?
― Шаман.
― Шекспир ― великий шаман?
― Естественно.
― И даже Антон Павлович Чехов в очках ― всё равно?
― Было и у него шаманское начало.
― Нет шаманского начала ― нет истинного творца?
― Шаман всегда разговаривает с Богом.
― Задает ему неудобные вопросы?
― Возможно. Творцу это позволительно.
― Вы ― потомственный рыбак?
― Охотник.
― «Звезда утренней зари» ― Ваша большая вещь ― это гимн даже не ремеслу охотника, а мировоззрению охотника?
― Пожалуй. Каждую книгу пишешь, будто идешь по звериной тропке.
― Обязательно подстерегает какая-нибудь опасность?
― Каждый поворот, каждая речушка, каждый ручеек, горка ― небезопасная тропка.
― На звериную тропу потомственный охотник Еремей Айпин выходит? Или все реже?
― В естественной жизни редко приходится выходить на тропу. В большей степени для восстановления ощущения природы, восстановления связей, которыми обладали предки. Обострить свои чувства. Чтобы оставаться профессионалом, надо каждый день ходить по тропе.
― Дерево, трава ― живые?
― Дыхание жизни ― чувствую дыхание листвы, травы, земли, песчинок.
― У медведя и охотника Еремея ― одни Боги?
― Да, мы ведь близкие родственники. У нас общий Отец, создатель, значит, мы родственники.
― Еремей Айпин, который живет на берегу Пима, Агана, Иртыша, не забыл традиционные способы ловли рыбы?
― Я их помню с детства, они остаются до конца жизни в человеке, в лесу обеспечу себя какой-нибудь птицей, зверем, нарыбачу при необходимости. То есть с голоду я не должен умереть в лесу. Не пропаду.
― Вы же некоторое время жили в Москве?
― Москва притупляет мировосприятие, восприятие природы, охотничьей тропы, убивает ощущение большого озера, большой реки. Долго после Москвы отходил, приходил в себя. Тайга помогла. Река.
― Еремей Данилович, в народных обычаях Вам что более всего симпатично?
― Первая вещь — человек чувствует неразрывную связь с землей, с небом, с деревьями, с травами. Мы сумели это сберечь. Думаю, это важно не только для меня, для ханты, для манси ― вообще для многих людей.
Омельчук: С землей понятно, с деревом понятно. Кровная связь с небом?
Айпин: Это еще проще. На небе живет наш верховный Отец, у него там, говоря современным языком, свое хозяйство, все расписано, все разложено по полкам, он живет и управляет, мы ежедневно ощущаем его жизнь.
― Скажите, есть народный рецепт хантыйского счастья?
― Конечно. С рождения каждый ханты и манси чувствует: он является центром Вселенной. Я живу, весь мир вращается вокруг меня. Звезды, Солнце, Луна ― это все для одного человека. Только для меня. Я являюсь центром Вселенной. Это ощущение у каждого ханты, который ведет традиционный образ жизни, сохранил этнические традиционные ценности. В этом заключается счастье коренных жителей. Как только я ухожу из этого мира, для меня исчезают Солнце, Луна, деревья, травы ― это четко, кстати, проделывается в наших обрядах ухода человека из жизни. Когда мой отец ушел из жизни в преклонном возрасте, он взял с собой свое Солнце, образ своего Солнца, образ Луны. Всё взял с собой.
― Человек должен жить долго?
― Я думаю, что человек должен жить с ощущением, что жизнь его коротка. Когда коротко живешь ― успеваешь сделать много дел. Надо не стать обузой для другого человека. Важно, чтобы я не стал обузой для своего народа, для страны.
― Живешь коротко ― живешь долго?
― Я бы сказал не долго ― а насыщенной жизнью. Я ― песчинка, каждый человек в мировом пространстве ― песчинка по отношению к течению времени. Человек не должен растягивать время ― дни, часы, минуты ― он должен их концентрировать.
― Вы уже, честно сказать, написали свою главную книгу?
― Конечно, не написал. Я закончил роман «Божья Матерь в кровавых снегах». Когда писал, думал: это ― моя главная книга. Теперь понимаю, что главная книга впереди. Она не написана.
― Любой писатель не умирает, пока не напишет свою главную книгу?
― Да, в общем-то.
― Потомственный охотник ощущает порох в пороховницах еще надолго?
― На следующую главную книгу мне пороха еще вполне. Хотя, хотя… Как только закончилась одна книга, начинают вырисовываться картинки другой, накапливается определенное количество пороха.
― Предназначение писателя: написать книгу, а там, хоть трава не расти?
― Главное предназначение — воздействовать книгами на своих читателей. Они очень разные. Меня, может, как политика, знают в большей степени, чем писателя. Но каждый что-то, да вспомнит из моих книг, расскажет какую-то строчку или какую-то историю. Это меня всегда радует, чувствую, что моя книга живет, прошла по той или иной деревне. Еще очень приятно ― приезжаю в глубинку, вхожу в дом и вижу свою книгу. Оказывается, я здесь живу!? В этом доме. Во множестве домов. Люди прочитали книгу, на полке стоит, всегда возникают вопросы. Уточняют, куда, к чему и как, скажем, движется мое творчество.
― Вас издали в Америке. Почему американскому читателю интересно, что написал далекий, сибирский таежник Еремей Айпин?
― И своего американского читателя я чувствую. Это, прежде всего, молодежь, студенты. Когда моя книга вышла, я выступал в Северном Огайо в университете. Им интересно, что происходит за океаном. Вторая группа ― мои друзья и индейские писатели, образ жизни у нас примерно одинаковый. История индейцев, опыт мировосприятия у нас один. В Америке я почувствовал интерес к русской литературе, к России, к Югре. Моя читательская интеллигенция считает, что Россия накопила большой духовный потенциал. В третьем тысячелетии этот духовный потенциал должен сыграть большую роль в развитии человечества. Сами американцы считают, что они в духовном плане отстают от нас. Материально живут хорошо, а в духовном плане считают себя почти нищими.
Омельчук: Ваши зарубежные читатели ― экзотические интересы или, все-таки, мировоззренческие?
Айпин: Есть интерес и мировоззренческий. Первые книги мои издавались в России ― даже в округе, в области, интерес был чисто экзотический. Сейчас идет процесс углубленный, больше интересуют наш опыт выживания в экстремальных климатических условиях, наш философский опыт, наше восприятие мира, ведь мы сохранили древнейшие ценности отношений между людьми, отношения человека с природой. То, что утрачено другими народами.
― Пишите на русском?
― Я пишу на двух языках. Первые книги выпустил на хантыйском языке. Сейчас выпускаю на хантыйском и на русском. Последние книги писал на русском языке.
― Еремей Данилович, у Вас, представителя малого северного народа, есть свои счеты с Советской властью? Когда она потихоньку уходит в прошлое, вдруг оказывается, что это была едва ли не самая ласковая власть?
― Вопрос… Однозначно не ответишь. Советская власть дала возможность выучиться целому поколению ханты, манси, ненцев. Существенный момент. Было стремление к социальной справедливости, это отложилось в моем сознании. Много положительных вещей. Но, естественно, советская власть жестоко подавляла всякое инакомыслие, нанесла невосполнимый урон. Чем меньше народ, тем больше урон от конфликтов, войн, восстаний, репрессий. В этом отношении советская власть была совершенно безжалостна к своим народам.
― На Ваш взгляд, мир не лицемерит, когда речь касается северных аборигенов планеты Земля? Искренне.
― Я много ездил по северным странам, чувствую, что отношение стран к северянам искреннее.
Может быть, потому что сами северяне очень искренние по отношению к другим.
― Существует радикальная точка зрения, что северные народы, в том числе и Ваш родной народ, доведены до ужасного состояния. Вы ― один из лидеров народа, у Вас есть претензии к своему народу?
― Я не могу предъявлять претензии к народу, могу предъявлять претензии только к самому себе. Делаю это довольно часто, все-таки я не сделал важных и возможных вещей, которые помогли бы народу решить свои проблемы.
― Нынешняя власть на местах много лукавит?
― Естественно. Но, тем не менее, есть большое стремление помочь народу в решении социальных и экономических проблем. Это радует.
― Как выглядит национальная интеллигенция Югры?
― Наша интеллигенция самодостаточна, может сама решать актуальные проблемы.
― Вы ― депутат, заместитель председателя Думы Югры. Авторитетная личность, влиятельная персона?
― Я бы сказал ― личность узнаваемая. Меня знают практически все, начиная от рядового избирателя самой отдаленной, глубинной деревни, заканчивая высокопоставленными чиновниками Ханты-Мансийска и Москвы.
― Бывает, завидуете другим?
― Никогда и никому. В нашем народе ― это одна из основных черт: ханты не умеют завидовать. С детства не принято. Если я имею какой-то дар ― охотника, рыболова ― все идет от нашего верховного Отца, от небесного Бога, и каждый получает свое дарование. Кому завидовать? Сколько дал Бог, Вы свою долю получили, она не уменьшится, не прибавится. Понимаете?
― Красивая женщина Айпина?
― Красивая женщина… Красивая женщина?! У меня две точки зрения. Красивая женщина ― это, прежде всего, красота души. Красота помыслов. Красота гармонии. Красота телесная. Но мы живем в такое время, что, вопреки Достоевскому, мне кажется, мир будет разрушен красотой.
― Вот идет красивая женщина. Безбожно красивая женщина…
― Красивая мимо не проходит ― красивая женщина остается во мне.
Омельчук: Много «во мне» осталось красивых женщин?
Айпин: Очень мало, к сожалению. Но остались.


Вагит АЛЕКПЕРОВ:

Честные сибирские годы
Вагит Алекперов, пожалуй, главный нефтяной профессионал России. Лидер нефтяных профессионалов. Именно профессионалов. Новый российский нефтепром начинала славная тюменская когорта: Виктор Городилов, Сергей Муравленко, Виктор Палий, Юрий Вершинин, Юрий Шафраник, Владимир Богданов, Борис Волков, Александр Сивак, Анатолий Кузьмин, Семен Вайншток.
По-разному сложилась и складывается судьба профессионалов этой генерации. На гребне крутой нефтяной волны Владимир Богданов ― командир Сургутнефтегаза. Но, пожалуй, масштаб лидера ЛУКОЙЛа остается недостижимым.
Крупнейшую в России частную (а точнее― негосударственную) нефтяную компанию «ЛУКОЙЛ» возглавляет серьезный профессионал с богатым сибирским опытом ― Вагит Юсуфович Алекперов. Сибирский опыт, впрочем, не прошлый опыт. ЛУКОЙЛ работает сегодня по всем миру ― уже на четырех континентах, но главная его нефтегазодобывающая база ― в Тюменской области. А Когалым, Урай, Лангепас, Салехард, Покачи, Тюмень ― опорные города.
Так что Сибирь, скорее всего, для ЛУКОЙЛа, не только место рождения, но и навсегда. Как и для основателя ЛУКОЙЛа ― президента нефтяной компании Вагита Алекперова.
На Сретенском бульваре в Москве, в головном офисе ЛУКОЙЛа вечный сибиряк Алекперов, собирающийся в очередной раз в Югру, вспоминает сибирские годы.

Омельчук: Вагит Юсуфович, полвека назад, в апреле 1960 года, открыто первое крупное нефтяное месторождение ― Шаимское (Трехозерное). Это старт ЛУКОЙЛа?
Алекперов: ЛУКОЙЛ помоложе, но его основа ― западносибирские месторождения, в том числе и Трехозерка в районе города Урая. Там и сегодня работает наше крупное предприятие, эксплуатируется это уникальное месторождение.
― Не реже раза в год бываете в Западной Сибири?
― Гораздо чаще.
― Долг службы или зов сердца?
― И сердце зовет. У нас крупные проекты не только в Среднем Приобье, но уже и в Ямало-Ненецком автономном округе. Мы стали крупными производителями газа, проекты требуют внимания, в том числе, и руководителя компании.
Омельчук: Можно посчитать, сколько времени Вы проработали непосредственно в Сибири?
Алекперов: Ой… Началось это в конце семидесятых. Уже прошлый век. Где-то 1977-й, а уехал я из Западной Сибири — назначили заместителем министра ― в 1988-м. Одиннадцать лет.
― Честных?
― Честно сибирских. Но и до этого я приезжал в Сибирь еще из института на практику. Считаю, что и после 88-го года продолжаю работать в Сибири. Это наша крупнейшая нефтяная провинция, крупнейшие проекты. Мы работаем в 42 странах. Но Сибирь ― первая, и в ближайшие десятилетия она останется главной нефтяной провинцией Российской Федерации.
― По тем временам Западная Сибирь ― ссылка или медаль «За отвагу»?
― Нас после института направили работать на месторождения Западной Сибири. Я прошел уникальную школу: работал в Сургуте, на Лянторе, в Ноябрьске, в Когалыме. Как правило, через 2–3 года меня переводили в новый регион с повышением на другую должность. Это дало возможность увидеть города, познать месторождения, заложило во мне хорошую базу нефтяника, руководителя нефтяных проектов. Я ― сибирский нефтяник.
― Мама узнала: единственный сын Вагит едет в Сибирь…
― Реакция? Конечно, сначала — резко негативная! Но потом она ко мне часто приезжала, ей понравилось. Все родственники, в конечном итоге, одобрили мой выбор. Я и сам считаю, что это был мой шанс ― и реализовать себя на уникальных месторождениях Сибири, и сделать хорошую карьеру.
― Первые шаги по тюменской земле. Что ошеломило, ошарашило, неприятно поразило?
― После Баку я работал на морских месторождениях. Масштабы Западной Сибири и перспективы давали возможность по-другому посмотреть на процессы нефтедобычи, на процессы обустройства. Многому в институте не учат, учит жизненный опыт, общение с уникальными людьми. Замечательный Александр Усольцев, в мое время ― генеральный директор Сургутнефтегаза, Владимир Богданов, сегодняшний руководитель Сургутнефтегаза… Сибирь дала мне возможность получить уникальный опыт, проникнуться ее жизнью, влюбиться в эту землю, полюбить свою работу.
― Дела и интересы иногда разводят старых друзей. С Владимиром Леонидовичем Богдановым у Вас какие отношения?
― Мы до сих пор друзья, я думаю, эта дружба уже навсегда.
― Вагит Юсуфович, не было минутной паники: куда я попал?
― Конечно, неустроенность конца 70-х годов в Западной Сибири слабых ломала, а сильных сохраняла. Я же остался…
― Вы семейным уже приехали?
― Я только женился, год прошел.
― С молодой женой? Как она реагировала?
― Она до сих пор положительно реагирует. И у нее, и у меня это был шанс. Не знаю, сохранили ли бы мы свои семейные отношения, если б не поехали в Сибирь? Не помешали бы нам родственники в Баку продолжить дружную жизнь? Мы ее уже больше 30 лет сохраняем.
― Иосиф Бродский написал такую, может быть, не совсем понятную вещь: «Север — честная вещь». Честная?
― Да. Север ― честная вещь. Север проверяет человека не только на рабочем месте, но и в жизни. На Севере все, как на ладони — человеку нельзя спрятаться, скрыться. В большом городе можно: на работе ― один, в быту ― другой. На Севере человек одинаков: что в быту, что на работе.
― Сибирь позволила Вам полностью проявить себя?
― Конечно. Самостоятельная жизнь ― самостоятельная работа, умение ладить с людьми. Меня никогда не смущали трудности, переезды, новые поселки. Как правило, поселки необустроенные, но меня это никогда не смущало, ехал туда, куда посылали. Карьера получалась: за 11 лет вырос от старшего инженера промысла до заместителя союзного министра! Через год я отвечал уже за всю нефтедобычу Советского Союза. Карьера ― уникальная!
Омельчук: Вы характера горячего, бурного — это мешало или помогало?
Алекперов: Я здравый человек и достаточно сдержанный. Даже по молодости. Темперамент не проявлялся.
― В Когалыме на то время собралась хорошая компания?
― Очень! В этом году мы будем праздновать 25-летие городов Когалыма и Лангепаса. Конечно, соберутся все мои соратники, кто посвятил свою жизнь этим городам. Я горжусь, что мне и моим коллегам удалось из них сделать лучшие города Западной Сибири и России. Они отвечают всем условиям комфорта людей, воспитания детей и безопасности.
― Это алекперовское решение: строить Когалым не временным, а основательным и, самое главное, красивым?
― Это не только мое решение. Как правило, города строятся коллективно, замысливаются коллегиально, но я много сделал, чтобы не допустить временного строительства.
― Когда родился Ваш деловой принцип ― новое всегда должно быть на порядок лучше предыдущего?
― Еще на сургутских месторождениях. Я стал заведующим промыслом (1979-й год), мы делали промысел одним из самых комфортных, эстетически выразительным. Тогда и заложились основы здоровой соревновательности, которая культивировалась среди нас, молодых людей Западной Сибири. Начальники промыслов гордились своей работой, понимали, что не только работа должна быть хорошей, но и всё, что с ней связано. Это дало возможность из Когалыма сделать прекрасный город. Сегодня из Лянтора сделан прекрасный город Сургутнефтегазом, Ноябрьск стал красавцем. Это все делали люди, которые прошли школу Западной Сибири.
― Если бы кто-нибудь этого принципа не придерживался?..
― Он не сохранился бы как руководитель.
― Здесь Алекперов был беспощаден?
― Абсолютно.
― Урай, Когалым, Лангепас, Покачи, Нижневартовск ― есть город, который сердцу ближе?
― Конечно, Когалым. Родной город, моя вторая родина. Я являюсь Почетным гражданином этого города и горжусь этим.
― Урай хирел, ветшал. Придать У раю новую жизнь, новый современный облик ― тоже Ваша идея?
― Мы создали для себя стандарты во всем. Первое, что сделали ― стелы поставили на своих месторождениях. Первые в Западной Сибири сделали нагрудный значок и гордо носили эмблему нашего объединения «ЛУКОЙЛ». Эти стандарты были утверждены в Когалыме, они распространились на все города. Сегодня по этим стандартам живет и работает вся компания «ЛУКОЙЛ».
― Что за загадка: в каждом ЛУКОЙЛовском городе — обязательный паровозик на главной площади. Откуда эта идея?
― Это у нас Семен Михайлович Вайншток — любитель ретромашин, он свою идею внедрил во всех городах: сделали парки для детей, сделали кафе из старого паровозика. Так сегодня украшают города.
― Правда? Кстати, у Вас по-прежнему дружеские отношения с Семеном Михайловичем?
― Да. Нормальные.
― Православная церковь в Когалыме и рядом мечеть ― неслучайно?
― Не только в Когалыме, но и в Лангепасе. Мы гордились, что в Сибири никогда не было различий между людьми по национальному и по религиозному принципу. Было одно различие: достойный или недостойный человек, хорошоработающий-порядочноживущий-плохоработающий. Такое различие было, но религиозного, национального ― никогда. Надо, чтобы каждая конфессия имела возможность проводить свои обряды.
Омельчук: Вы были дружны с Патриархом Алексием II?
Алекперов: У меня были очень хорошие отношения с ним. С сегодняшним Патриархом Святейшим Кириллом тоже хорошие отношения. Мы встречаемся, надеюсь, скоро произойдет пастырская поездка в Западную Сибирь, конечно, попрошу, чтобы он посетил Когалым, ту церковь, которую освящал в свое время Святейший.
― Неожиданный визит Алексия II в Когалым… Пришлось уговарить?
― Это не было неожиданным визитом, в Когалыме расположен филиал Кюхтинского монастыря, который расположен в Эстонии, мы его поддерживаем. Святейший Патриарх Алексий II в свое время там воспитывался.
― Скажите, Ваши дети Ваше дело продолжают?
― Сын учится на третьем курсе Губкинского института. На нефтепромысловом факультете.
― Он когалымский?
― Да. Учится на том же факультете, что заканчивал и его отец.
― А отец заканчивал..?
― Азербайджанский нефтепромысловый институт, но факультет нефтепромысловый.
― Скажите, Вагит Юсуфович, в Западной Сибири всё известно, понятно, стабильно, или возможны варианты развития?
― Западная Сибирь вступила в позднюю стадию разработки месторождений. Идет плановое снижение добычи нефти, наша задача: мобилизовать научный потенциал, кадровый потенциал, финансовые ресурсы, чтобы стабилизировать добычу нефти путем внедрений инноваций, новых технологий, поиска небольших структур, которые поддерживали бы добычу нефти. Все нефтяные компании Западной Сибири нацелены именно на это. Это дает возможность продлить жизнь месторождений. Мы уверены, что в ближайшие десятилетия эти месторождения будут жить, а города процветать. У людей будет стабильная, хорошо оплачиваемая работа.
― С Ямалом получается сложно, или — системно и никаких особых проблем?
― Мы ведем там геологоразведку на перспективных месторождениях. Запустили первое наше газовое месторождение, проложили газопровод через Тазовскую губу. Всё это сделано на основе самых высоких технологических и экологических стандартов. У нас прекрасные отношения с руководством округа, с муниципальными органами власти.
― Трудно профессиональному нефтянику менять профиль и переходить на газодобычу?
― Труднее было переходить на нефтепереработку, на нефтехимию, на продажу нефтепродуктов. Кстати, в Тюмени наша сеть заправок активно развивается. Мы хотим создать центр в Тюмени, развивая заправочные комплексы восточнее Тюменской области.
― Насколько оправданы прогнозы невероятной нефтеносности Арктики? Вы верите в Самотлоры в российской Арктике?
― Я практичный нефтяник, всегда считаю, как говаривал великий геолог Салманов: нефть ― на конце долота. Надо вести геологоразведку, вкладывать деньги, вести поиск и тогда придет успех. К сожалению, сегодняшнее законодательство Российской Федерации не стимулирует геологоразведку, законы не дают гарантии первооткрывателю на обладание этими месторождениями. Конечно, Баренцево море требует колоссальных инвестиций, нефтеносность его доказана Штокмановским месторождением.
― А тюменское Карское море?
― Оно тоже перспективно. К сожалению, недостаточно инвестиций для геологоразведочных работ. Главная ценность любой нефтяной компании ― запасы нефти и газа. Наша первоочередная задача ― наращивание запасов, выход на новые рубежи. Мы работаем в 42-х странах мира, вышли на глубины моря до 2000 метров. При внесении поправок и изменений в законодательство мы активно выйдем в Карское море.
Омельчук: Вагит Юсуфович, я правильно понимаю, ЛУКОЙЛ ― главная нефтяная компания России?
Алекперов: Одна из главных. Первый номер у Роснефти ― по объемам производства, по масштабам деятельности. ЛУКОЙЛ ― единственная в России транснациональная частная компания, активно работающая по реализации всех проектов. Но я бы не делал различия между частными компаниями и государственными, что звучит: государственным ― можно, частным ― нельзя. В России существуют национальные компании. ЛУКОЙЛ является национальной компанией Российской Федерации и преследует национальные интересы родной страны.
― Ваше ощущение: российские нефтяники прочно вписались в нефтяную мировую элиту или есть отторжение старых нефтяных грандов?
― Не отторжение. Сохранились стереотипы. Всегда нефть делилась на западные и восточные компании. Но сегодня мы своими действиями и технологиями стали вровень с крупнейшими грандами нефтяной промышленности мира. Активно конкурируем. Наша победа на проекте в Ираке «Западная Курна-2» ― лишнее доказательство этому, мы смогли в равной борьбе выиграть право работать на одном из крупнейших неосвоенных месторождений мира.
― Ваши рабочие на промыслах ― мировая рабочая элита?
― И наши инженерно-технические работники ― мировая элита. Они востребованы сегодня. ЛУКОЙЛ является кадровым потенциалом российского нефтепрома. Много наших специалистов работают в других российских компаниях, но получили опыт у нас. Мы гордимся этим, не сдерживаем кадровый переток, потому что уровень российских специалистов должен расти. Большую группу специалистов готовим в Соединенных Штатах ― проходят стажировки, осваивают новые технологии, успешно внедряют здесь.
― В ЛУКОЙЛе работать выгодно?
― Почетно и экономически оправдано.
― Мировой уровень зарплат?
― Для нашей страны ― выше среднего. Наша принципиальная политика, чтобы люди получили достойную заработную плату.
― Вагит Юсуфович, нам довелось побывать на нефтяном промысле в Техасе, а потом сразу попали на нефтяной промысел под Когалымом. Должен сказать: у американцев ― погрязнее, у нас куда опрятнее. Экологическая политика: у кого учились? Уже можете учить других?
― Мы внедряем стандарты, которые даже выше тех, что действуют на территории страны. Наш сегодняшний девиз: «Экология ― наша технология».
― Я заметил, что апрель у ЛУКОЙЛа неслучайный месяц ― 50 лет назад открыто месторождение Трехозерное (первое в Сибири), а в апреле 2010 получена первая нефть на российском Каспии. Может, действительно, апрель ― счастливый месяц?
― Буду иметь в виду, и все наши будущие проекты ориентировать на апрельскую реализацию.
― У такого занятого человека, как Вы, выпадает свободное время?
― Конечно. Чтобы эффективно работать, надо нормально отдыхать.
― Выпадает: чему посвящаете?
― Конечно, в первую очередь, семье. Я часто бываю в разъездах, чрезвычайно редко вижу семью. Сыну все-таки 19 лет, им надо заниматься. Ну и спорт: играю в большой теннис, в настольный теннис. Общение с друзьями ― это праздник.
― В том числе со старыми друзьями?
― Конечно. Это правило нашей компании.
― Как лидер ЛУКОЙЛа оценивает перспективы компании?
― Мы мощно присутствуем в нефтепереработке, в нефтехимии и на территории России, и за рубежом. ЛУКОЙЛ стала уже не просто нефтяной компанией, но и газовой компанией, стала энергетической транснациональной компанией России. С учетом приобретений энергетических активов, которые сделали на юге России, мы сегодня ― один из крупнейших производителей электроэнергии в стране и за рубежом. Компания будет развиваться ― национальная энергетическая компания Российской Федерации.
Омельчук: Что больше всего цените в жизни?
Алекперов: Ответственность перед людьми. Перед обществом. Перед страной.


Юрий АНДРЕЕВ:

Бессмертие Божественного
Доктор филологии, редактор советской «Библиотеки поэта», самбист, чемпион, бард, создатель общесоюзного клуба самодеятельной песни ― знаменитого «КСП», член Союза писателей России, автор книг «Три кита здоровья», «Мужчина и женщина», «Что человеку надо». Народный целитель. Американские коллеги считают его целителем номер один в России. Почетный член клуба целителей Санкт-Петербурга, автор практических лечебников. Создатель «Храма здоровья» в знаменитом поселке Репино под Питером. Действительный член Международной академии информатизации. Питерский.

Омельчук: Отношения мужчины и женщины ― стабильная гармония, стимул гармонии, вечный конфликт?
Андреев: Это отношение двух разных миров. Инопланетяне должны друг друга понимать. Спрашивать ― на разных языках, но находить общий ответ.
― Вы знаете таких женщин?
― Да. Моя любимая супруга.
― Юрий Андреевич, Вы создали и построили «Храм здоровья» у себя в Репино. Почему храм? Не лазарет, не больница, не пансионат?
― Я из чего исходил? Любой храм ставили на месте восходящей земной силы. Обязательно. Без этого храм не работает. А место, где я решил ставить храм, оказалось энергетически неимоверно сильным. Приезжают лечиться ― от Америки до Австралии, не говорю про наших. Боже мой, до чего люди безграмотны изначально! Ни дышать, ни ходить, ни есть, ни пить, ни спать не умеют. Природа учит нас правильно дышать, но об этом забываем. Природа учит ходить грациозно, а ходят бабы-яги, согнувшись. На спартакиаде потребовались девушки, чтобы нести штандарты, так из четырехсот избранных красавиц только две прошли стройно и красиво. Остальные ― как знак доллара. Когда это продемонстрировали на экране, стоял гомерический хохот. Не умеют ходить. Хотя это важный фактор здоровья. Вторая тема ― раскрытие наших сверхвозможностей.
― Планета человеческого здоровья базируется на трех китах?
― Первый кит ― обязательно добрый, активный, деятельный дух человека. Второй ― тесное общение с силами природы. Третий ― правильное, адекватное самому себе, питание, сопровождаемое регулярными очистками организма. Крупнее обобщения быть не может. Это великая триада: информация, энергия и материя. Ничего другого в мире нет.
Омельчук: Юрий Андреевич, насколько я знаю Вашу биографию, Вы лет 50–60 занимались литературоведением, критикой, ничто не выдавало, ничто не предвещало, что станете целителем…
Андреев: Отчасти для меня самого это неожиданно. Но замечал: заболит у сына голова, протянешь руку ― проходит. Едешь в командировку, у попутчика тахикардия, поработал с ним ― прошло. Примеры исцеления были. Сложилось так, что моя прежняя жена тяжело заболела, врачи сказали, что у медицины есть предел возможностей. Мы с этим не согласились, нашли людей, которые тоже не соглашались. Так я попал на эту стезю, сначала учился, потом стал учить. Судьба подтолкнула. Мне было примерно около сорока.
― В каких случаях Вы не возьметесь за больного?
― Приезжает супербогатей, не знает даже, сколько у него офисов в банке. Что-то обо мне слышал. В пятьдесят лет выглядит за семьдесят. Говорю, что начинать надо с духовного очищения, умения дышать. ― Нет, мне это не подходит.
― Да почему же? ― Я нанимаю военно-медицинскую академию, приезжаю, мне колют в попу, дают пилюлю. На другое у меня времени нет. ― До свидания. Приятно было познакомиться.
― Человеческий организм природой запрограммирован? Правильно запрограммирован?
― Огорчу. Природа абсолютно безразлична ко всем своим живым созданиям, будь то серая крыса, серебристый осетр или рыжий мужчина. Природа поддерживает в нас правильную программу, пока мы не выполним свою репродуктивную функцию. Размножились, дальше ― хоть трава не расти. Пора уходить. Поэтому мы, люди разумные, после исполнения своего долга перед природой должны думать о долге перед собой. Отклонение от оси может быть очень крутым.
― Надо принять бездушную, безразличную к человеку природу?
― Надо исходить из того, что ей до тебя дела нет. Размножился ― пропадай.
― Человечество после 30–35 для природы балласт?
― Отработанный.
― Человек тот же лосось, отметавший икру?
― Абсолютно верно.
― Вы ― верующий человек?
― Безусловно.
― Если целительство ― огромный дар, за какие заслуги он Вам?
― Не знаю.
― Каким образом Вы получили степень доктора медицины ― не где-нибудь, а в Оксфорде?
― Неожиданно из Оксфорда пришел многоцветный Диплом с золотой печатью, где сообщалось, что Ученый совет присудил мне степень доктора медицины, опираясь на труды, посвященные здоровью. Я об этом не хлопотал.
― Вода, которую пил Пушкин, или, скажем, Пастернак ― повлияла на качество их талантов?
― Представьте себе, подходит ко мне слушательница, грустная, унылая, я ее диагностирую. Господи, почему так поздно, онкология в далеко зашедшей степени. Начинаем разбираться. Любящий и любимый муж, две дочки. Ей показалось, гульнул. Необычайный выброс гнева, изгнала его, впала в депрессию, депрессия привела к злокачественной опухоли. Начинаем разбираться, это не столько ее вина, сколько беда, беда нашего северо-западного региона — отсутствие йода в щитовидке ведет к утомляемости, неадекватным реакциям. Вода, которую пил в Санкт-Петербурге Александр Сергеевич, вела к повышенной агрессивности, безусловно.
― Когда живешь спокойно ― дыхания не замечаешь?
― Учим дышать, лениво дышат. Используется лишь один процент нашего резерва. Научившись правильному дыханию, можно гораздо меньше есть ― брать энергию из окружающего мира, с помощью дыхания можно эффективно убирать болячки. Еще раз повторюсь о чудовищной нашей безграмотности.
Омельчук: Юрий Андреевич, Вы ― серьезный литературовед, величина в отечественной литературе. Целительство ― скользкая и опасная тропа, почти шарлатанство. Был момент внутренней борьбы ― я серьезный человек, перехожу в другую категорию?
Андреев: На 95 процентов целительство, действительно, шарлатанство. Очень небольшой процент людей способен лечить. Я вышел на эту стезю, продолжая заниматься серьезной литературной работой ― был главным редактором элитной редакции «Библиотеки поэта» и в то же время проходил всевозможные целительские практики. Мои пьесы ставил Товстоногов. В 88-м году в журнале «Нева» увидела свет малюсенькая моя заметка «Три кита здоровья». Она породила невероятный отклик: тысячи писем, сотни звонков, приездов без всякого предупреждения. Представьте: кабинет главного редактора «Библиотеки поэта» и необъятная очередь на целительство. Я понял по этой реакции, что должен написать книгу «Три кита здоровья». Она увидела свет в 1991-м году, сейчас уже пятнадцатая вышла.
― Вечером после которого часа нельзя есть? Точно знаете?
― Абсолютно точно. Исследования показали, что в организме человека три суточных цикла: с 12 дня до 20.00 часов ― великолепное время для усвоения пищи, все направлено на ее расщепление. Не обязательно по Гринвичу. С 20.00 до 4.00 ― время лучшей ассимиляции того, что вы съели. С 4.00 до 12.00 ― время очищения, время выделения. Поверьте, все делал, все проверял, с утра завтрак должен быть легким.
― Какими своими достижениями гордитесь больше всего?
― Очевидно, детьми ― великолепные получились ребята и девчата.
― Если плотно заниматься своим здоровьем, надо уделять ему много времени. На саму жизнь время останется?
― Если у тебя исправна машина, много ли ты на нее будешь тратить времени? Человек годами может разрушаться и выходить на линию. Небольшой свод четких принципов не отнимет много времени.
― Есть ли жизнь на том свете?
― Безусловно.
― Причины пьянства?
― Я вижу две. Это утрата интереса к жизни, утрата ориентиров ― некуда стремиться, нет цели. Вторая ― внутренняя. Попустительство некоторым своим отклонениям. Норма ― и больше не надо. Но приведу пример трагический. Приходит ко мне прекрасный инженер, уже пенсионер, ноги красные, воспаленные. Говорит: давайте бартер ― я Вам перекладываю печку по самому лучшему образцу, а Вы мне вылечиваете ноги. Ладно. Я вылечил ему ноги, он переложил печку. Мы подружились, перезваниваемся, вдруг ― исчез. Оказывается, у него сердечная недостаточность, а участковый врач ему посоветовал принять 30 граммов коньяка. Он принял, ему стало хорошо. По чисто инженерской логике он принял три раза по тридцать. И помер.
― Юрий Андреевич, бестселлер «Мужчина и Женщина» может написать только любвеобильный мужчина?
― Конечно. Который разбирается в этом.
― А почему не «Женщина и Мужчина»?
― Ритмичней «Мужчина и Женщина».
― Женщины, которые на втором месте, должны понять ― по ритму они следующие?
― Обижаться нельзя.
― Они портят друг другу здоровье или жизнь?
― Могут портить, могут делать прекрасной. Вопрос к Вам: в каком процентном соотношении в нашем организме находится вода?
― Как в огурце. Приблизительно, 95.
― Чуть лучше ― 70 процентов. В наших мозгах, извините, 90 процентов воды. Кровь у нас, как огурцы ― 95. Логично: наш дневной рацион должен содержать в себе этот процент воды. Если пьем меньше, то федеральный центр забирает все, что ему положено. Боже мой, сколько начинается заболеваний из-за обезвоживания организма, а всего-то: пей столько, сколько положено по физиологической норме.
Омельчук: Говоря о безграмотности в отношениях мужчин и женщин… Полное незнание алфавита, азбуки, всё методом проб и ошибок, методом тыка до самой старости?
Андреев: И преждевременной смерти. «Любовная лодка» разбилась о быт. Мужчина дополняет женщину, женщина дополняет мужчину. Они друг друга дополняют. Инь и янь, верх и низ… Хотя у китайцев совершено отчетливо: мужская энергия ― это плюс, женская ― минус. Но это их дело.
― Мужчина и женщина… Им не жить друг без друга? Или запад и восток никогда не сойдутся?
― Сходятся, деваться некуда. Это величайший закон природы. Людей все-таки создали, чтобы размножались только совместно.
― На Ваш взгляд, какова самая главная проблема современной России?
― Скажу, как целитель: отсутствие национальной программы. Если у страны есть национальная программа, люди здоровы и живут долго. Сравним. Япония: техника ― превыше всего, средняя продолжительность жизни ― 80 лет. США: доллар превыше всего, средняя продолжительность жизни ― 79. Куба: революция или смерть. Средняя продолжительность жизни ― 79 лет. Программа есть, люди верят, люди живут. В России нет никакой национальной программы, средняя продолжительность жизни у мужчин сейчас ― 57 лет. Это же срамотища! Нет программы, нет устремленности у страны ― нет здоровья. Человек ― социальное существо. Большевиков в 1917-м году в России ― крошка. Но они задали программу: мир ― народам, земля ― крестьянам, фабрики ― рабочим. Горсточка победила огромные силы контрреволюции и четырнадцать иностранных держав! Бездарного Деникина, беспомощного Колчака. Большевики задали программу и победили! Национальная программа победила.
― Почему женщины живут дольше мужчин?
― Одна из важнейших причин ― регулярные месячные, обмен крови. Они постоянно оздоравливаются.
― У мужчин застой?
― Застой в крови.
― Женщина совершеннее мужчины?
― Во многих отношениях.
― Любовь и секс ― разные вещи?
― Конечно, разные. Но прекрасно совместимые. Качественный секс ― залог здоровья и показатель здоровья.
― Неизбежность секса ― компенсация за страдания, выпадающие на долю человека?
― Чуть-чуть изменю постановку вопроса: Боже мой, как страдаем из-за сексуальной безграмотности! Совершенно не знаем своих божественных возможностей.
― Рецепт счастья отличается от рецепта здоровья?
― Здоровье ― компонент счастья. Счастье гораздо больше. Я для себя сформулировал: счастье — полнота человеческого бытия.
― Готов поспорить. Человек нездоров, он может жить по Вашей формуле полноты бытия?
― Может. Может быть счастлив. Пример — Стивен Хокинг, великий американский физик, который не видит, не слышит, работает одним пальцем. Этим пальцем открывает новые горизонты, новые Вселенные, родил нескольких детей, сменил жену на более молодую. Я думаю, человек в полноте бытия и счастлив.
― О полноте женского бытия природа позаботилась. А мужская квота?
― У Августа Великого в Саксонии было восемьсот детей. У древнего царя Соломона несчетно.
― К конкретному человеку ― Юрию Андрееву. Его квота?
― Ну, держитесь! Четыре прекрасных парня и четыре замечательные девки. Еще два мужичка, которые попросились в названные сыновья. Итого ― десять.
Омельчук: Двойная норма?
Андреев: Нет, не перебрал. Прекрасные дети.
― Не мог остановиться?
― (Смех). Так получилось.
― Где в сегодняшней России найти столько состоятельных мужиков, способных поднять и прокормить восьмерых детей? Андреев ― последний бастион?
― Последний из могикан. У нас жестко. Я сам в восемнадцать лет уже ни копейки от родителей не брал. Кормлю до 21-го, дальше ― работай, трудись, добивайся.
― Юрий Андреевич, КСП ― Клуб самодеятельной песни ― в глубоком прошлом?
― Нет-нет. КСП увлек с 1961 года, появилась первая моя большая работа на эту тему, она вообще первая в истории. Четверть века очень серьезных трудов, чтобы движение вышло из подполья. Человеку тесно в пределах только своей профессии. Извините, приведу пример, которого, наверное, никто не знает. Автором самодеятельной песни много веков назад был царь Иван Грозный.
― Что-нибудь о нравственности?
― Нет. Он не был фарисеем.
― А когда сам закончил петь?
― Предположим, работаю с больным ребенком, вижу ― дело пошло, начинаю мурчать.
― Человек стремится к долголетию. Это за пределами законов природы?
― Если человек понимает закономерности быта и бытия, живет в соответствии с объективными законами, он может жить очень долго. В книжке «Мужчина и женщина» я рассказываю о прямой репродуктивности в 90 лет. Все возможно.
― Кстати, животный мир не показывает примеров чрезмерного долголетия?
― Чрезвычайно редко. Намедни посмотрел передачу о киске, которой аж 28 лет! По человеческим масштабам это где-то 150, редкость.
― Вы же занимались феноменом черепахи?
― Ее пример демонстрирует колоссальное многообразие форм жизни на Земле. У черепахи можно многому научиться и людям, и врачевателям. Меня она научила. Я построил специальную «черепаху» — макет. В нем время идет медленнее, а тот, кого туда кладут, увеличивает свой потенциал в три-четыре раза. Когда возрастает потенциал, человек может справиться с болезнями без операций. Приедете ко мне, я Вас туда положу. Потом приду, спрошу: Анатолий Константинович, долго здесь были? ― Ой, долго, минут пятнадцать. ― А Вы лежали там час. Совершенно другое ощущение времени. Я вас туда запустил, замерил восемь-десять оборотов в энергетической рамочке. Вышел Анатолий Константинович, а рамочка уже дает тридцать оборотов. Ему уже нет нужды идти к дяде доктору, сам справился.
― В «черепахе» молодеют или стареют?
― Здоровеют.
― Юрий Андреевич, Вы не впервые в Тюмени. Хотелось бы узнать о партийном задании, которое Вы в советские времена получили в нашем Тюменском обкоме КПСС.
― Уточню: задание литературное. Союз писателей СССР поручил мне, секретарю Союза, высокое задание: изучить литературную жизнь Западной Сибири. Я приехал, был принят Геннадием Константиновичем Богомяковым.
― Павловичем?
― Павловичем. Он сказал: «Попрошу Вас, прежде чем начнете говорить о литературе, посмотреть — какую действительность эта литература отражает». Предоставил мне все возможности. Нужен Сургут, Ноябрьск, Ханты-Мансийск ― ради Бога. Летим в самолете, выходит пилот: «На борту Андреев есть? Сойдете на вертолет номер такой-то, Вас повезут вдоль трубы». Геннадию Павловичу огромное спасибо, мне гораздо легче стало сравнивать, что пишут и что есть на самом деле. Я познакомился с невероятно интересными людьми. Потом здесь был огромный хозпартлитнаучный актив, мне сдается: Анатолий Константинович тоже был. Мой доклад на сибирскую тему продолжался шесть часов. О жизни и ее отражении в этом великом крае. Вернувшись в Питер, я, наверное, так ярко об этом живописал, что мой старший сын Сергей, кандидат биологических наук, сотрудник Института физиологии имени Павлова Академии наук, бросил свою благополучную работу и прилетел в Тюменский институт геологонефтеразведки, работал здесь. Это изменило его мировоззрение, он стал интересным экономистом и общественным деятелем.
― Юрий Андреевич, почему наш умный разум не умеет разумно управлять своим бренным телом?
― Да потому, что это не его дело. Восемь процентов массы нашего мозга составляет кора больших полушарий. Это нас отличает от животных. Здесь все раздумья, все эмоции, вся наша интеллектуальная жизнь. Девяносто два процента ― идеальный замечательный компьютер, имеющий триллионы обратных связей с каждой клеточкой, с каждым суставом, с каждым органом ― работает в автоматическом режиме. Но бесконечные стрессы, бесконечные сбои приводят к тому, что индуктированное электричество начинает автоматику разрушать.
― Юрий Андреевич, природа гуманизма ― помогать слабым. Но в человечестве слабых уже куда больше. При дефиците сильных, кто поможет слабым?
― Я бы уточнил термины ― что значит «помочь»? Прихожу к голодному, приношу рыбу. Помог? А он съел, и снова голоден. Но ведь я могу научить ее ловить. Это помощь. Это старая притча, но жалость должна быть действенной. Помоги не подачкой, помоги выбраться из дурацкого состояния.
― Как Вы проводите свой день? Все расписано? А если желтый кленовый лист вдруг брякнется на голову?
― По расписанию не получается. Главное ― поставить стратегические вехи и стремиться к ним.
― Здоровый образ жизни для большинства человечества ― аномальное явление?
― Сейчас ― да. Скажу дерзкую вещь. Почему большинство народа живет так, чтоб как можно скорее умереть? Для каждого отдельно ― это ужасно. Но для популяции, может быть, хорошо. Уходят консервативные, небрежные, общество обновляется, приходят новые, знающие.
― Умирают неслучайные люди и умирают неслучайно?
― Думаю, да.
― Может быть, сама жизнь ― болезнь?
― Есть и такая точка зрения: первый шаг к смерти ― рождение. Но все-таки надо прожить и много прожить. Мы же начали с темы: что человеку надо?
― Это Вы написали книгу «Что человеку надо?»
― Написал. Огромный жизненный опыт я свел к простой формуле ― везет, если везешь. Я помню, как в детстве отец подвел меня, пацана, к зеркалу: «Посмотри, сынок, на свою крестьянскую, курганскую рожу. Мы с тобой не красавчики, и не в этом наша сила. Наша сила ― в работе». Вовремя сказал, всю жизнь я с удовольствием стараюсь работать ― учеба по максимуму, спорт по максимуму ― всесоюзные рекорды, тренер сборной. Заниматься авторской песней так, чтобы вывести ее из подполья. Заниматься целительством так, чтобы действительно помогать людям. Заниматься литературой так, чтобы Георгий Товстоногов ставил то, что я написал. Заниматься наукой так, чтобы Дмитрий Лихачев пригласил меня в соавторы. Смысл именно в том, чтобы быть работником. Работягой. Жизнь — это же хорошая работа.
― Верите в человеческое бессмертие?
― В бессмертие духа.
Омельчук: Творец создал божественного человека бессмертным, но намекнул, что смерть есть?
Андреев: Без намеков. Прямо указал.


Нурия БЕЛОМОИНА:

Мессидж человечеству
Изначальная строительница, практикующая проектировщица, она создавала в Тюмени радиовещание на родном татарском языке (невероятно красивый голос), ставила на ноги знаменитый «Альфа-банк». Она привела в Тюмень главную газету страны ― «Российскую газету», возглавила ее Западно-Сибирское представительство.
Позже она переедет на родину, в Татарстан, займется важной государственной работой. Но еще в Тюмени успеет написать замечательную книгу «Он ― то, что надо». Она, современная современница, работает в Сети, но ее изящные новеллы просто просились под старинную книжную обложку.
Свежий мир, свежий голос, удивительная чистота взгляда: утреннего и радостного. Нурия Беломоина умеет рассказывать волнующие истории. Ощущение чарующей легкости не перечеркивает основательности невозможной глубины. Легкое дыхание, непринужденность свободы, упрек вздоха, пунктир нежности. Удивительное свойство: из как бы незначащих подробностей создать образ вечности. Легкий испуг человеческой преходящести доказывает: каждый из нас ― отпечаток вечности. На подходе вторая книга непростых женских историй. У женского импрессионизма ее прозы ― онтологическая глубина.

Омельчук: Жизнь ― соблазн или вызов?
Беломоина: Всегда считала, что жизнь ― дар Божий.
― Кто-то должен читать «Российскую газету» в обязательном порядке?
― Как сочтет нужным. Когда-то газета использовала свой административный ресурс, но это было актуально на тот момент. Сейчас мы ― полноценная газета, как все другие качественные издания.
― Не будете возражать: газета-официоз? Исключительно государственная точка зрения?
― Я бы так не сказала. Официоза, понятно, достаточно. Но я, например, с удовольствием читаю разделы: общество, наука, культура.
― Антигосударственная точка зрения тоже присутствует?
― Всего хватает.
― Свобода — исключительно в державных рамках? А как с журналистской пресловутой независимостью?
― Независимость журналиста заканчивается там, где начинается свобода того, о ком он пишет. Здесь нужно быть очень осторожным. Корректным.
Омельчук: «Российская» ― не для молодежи?
Беломоина: Каждую весну и осень у нас подписная кампания, и мы льготно подписываем лучших студентов тюменских ведущих ВУЗов на «Российскую газету». У нас есть право выбора ― подписывать пенсионеров, видных людей, но я целенаправленно подписываю молодежь.
― Интересно, Нурия Абдулловна, Ваша дочь «Российскую газету» читает?
― По долгу службы. Она пиар-менеджер.
― Ни разу не возникло душевной потребности заглянуть, что там мама у нас сегодня державно рассказывает?
― С удовольствием слушает мои рассказы о работе. Но у нынешней молодежи, наверное, нет времени остановиться, с удовольствием посмотреть телевидение, послушать радио.
― «Российская газета» о женщинах пишет скуповато?
― С некоторых пор ― вполне пространно.
― Когда ж петух прокукарекал?
― Когда Правительство Российской Федерации поменялось. В нынешнем составе есть женщины, это радует.
― Хорошенькие…
― Правильный мужской взгляд.
― Знаете главную, может быть, страшную, военную женскую тайну?
― Я до некоторых пор считала, что женщины и мужчины ― это одно и то же. Не различала, честно… Прозрение наступило относительно недавно, я уже понимаю, что женщины ― это одни люди, мужчины ― другие. Наверное, у каждого есть свой секрет. Дано ли разгадать свой собственный ― не знаю.
― Мужчина ― это проблема? Или решение проблемы?
― Фактор. Жизненный фактор.
― Дерево, здание, мужчина, трамвай?
― Конечно. У меня никогда и в мыслях не было рассматривать мужчину как решение проблем. В жизни я могу обратиться к мужчинам за решением проблемы. В равной мере, как и к женщинам. Но предпочитаю все решать сама.
― Что Вам нравится в современниках мужского пола?
― Деятельность. Мир дает столько возможностей реализовать себя. Мужчины ― это сгусток энергии. Разумной и целенаправленной.
― Кстати, как в обиходе Вы зовете свою газету?
― По имени-отчеству, полным именем. С уважением. Не «савраска» какая-нибудь, «Российская газета».
― Политики явно преувеличивают значение и влияние средств массовой информации?
― Без СМИ трудно представить политику.
― Руководитель «Российской газеты» в Западной Сибири ― влиятельная женщина?
― Такой цели я не ставлю.
― Автоматически получается?
― Своим политическим имиджем не занимаюсь. Я — корпоративный человек, действую в рамках корпоративного этикета и корпоративной стратегии. Господин Александр Горбенко, генеральный директор, определяет политику развития «Российской газеты».
― Справедлива ― как менеджер, отходчива ― как человек?
― Не нравится мне это выражение ― справедливость.
― Да и не хочется быть справедливой?
― Ты поставлен решать определенные задачи. У меня была дилемма, когда я стала руководителем ― оставаться хорошим человеком или быть хорошим руководителем. Быть хорошим руководителем ― не всегда справедливо поступать по отношению к людям. Люди-то ждут по потребности и думают, что это справедливо, а ты со своей стороны можешь думать, что справедливо только по заслугам. Эти точки, мне думается, никогда не сойдутся.
― Несправедливость системы всегда ощущала?
― Никогда. Не считаю, что система должна быть к человеку справедлива. Система есть система, она дает то, что дает, а ты бери то, что тебе нужно, и не жди от нее большего. Она же не мать родная.
― Работа беспощадная? Она вообще достойна, чтобы на нее тратить свою единственную красоту?
― Красота проходит, на что бы ее ни тратил.
― У Вас что, есть опыт: все проходит?
― Полжизни позади. Наверное, есть опыт.
― Или ― первая треть?
― Нет, долго обременять человечество я не собираюсь.
― Что дипломированной строительнице удалось построить в этой жизни?
― Удалось посадить дерево и вырастить дочь. Грушу, вишню и сливу я посадила. И яблоню. Есть мечта построить дом. Это отложенная профессия и отложенное дело.
― Был не совсем точный выбор?
― Результат родительского воспитания и девичьей послушности. Родители советовали выбрать основательную профессию, а профессию филолога-журналиста они такой не считали. Пошла в строительный.
― Коллектив большой и сложный?
― Я набирала сама, поэтому абсолютно ― мой, абсолютно родной и самый хороший.
― Время замаливать грехи не наступит, потому что жизнь состояла из правильных решений?
― Я взяла, и все грехи себе простила.
― Давненько?
― Решила, что живу, как Бог на душу положит.
― Есть повод обратиться к Богу?
― Я думаю, что Бог дал человеку столько разума, чтоб он сам догадался, сам для себя определил, насколько он хочет понять этот мир, как он хочет определить свое место в этом мире и свое место в этой жизни.
― Возникает желание помолиться?
― Я внутри себя постоянно молюсь.
― Первое слово молитвы?
― Моя мудрая подруга учила просить у Бога не со слова «мне бы надо», а ― «мне бы хотелось»…
― Первое слово обращения?
― Та же мудрая подруга говорила: Распорядителю Всего, от Нурии.
― То есть ― ни «Боже», ни «Господи»?
― Распорядитель всего. Вероятно, это Бог.
― Когда испытывала счастье?
― Каждый день.
― Придя на работу или уходя с нее?
― Это состояние, может быть, секундное, доля мгновения.
― Задумалась о Распорядителе всего и уже счастлива?
― Да.
― Лучшее женское качество, о котором человечество до сих пор не догадалось, а Нурия знает?
― Гибкий ум. У женщины быстрый ум, обогащенный интуицией и фантазиями. Но мне думается, что человечество пока редко обращается к этому достоинству. К сожалению, мы живем в мужской цивилизации. Воспитали нас так, якобы мужчины и женщины в обществе равны, но я с прискорбием обнаруживаю, что живем-то мы в абсолютно мужской цивилизации.
― Нет на этой планете маленького уголочка, где сохранилась женская цивилизация? Ни во времени, ни в пространстве?
― Есть, конечно, такие сферы жизни. Слава Богу, еще остаются островки, но эти лоскутные одеялки надо обнаруживать.
― Где-нибудь в Тюмени?
― Вы так глобально мыслите, где-то вот где-то. Искать надо точечно, точечно, буквально.
Омельчук: Вам удалось отправить свой мессидж человечеству?
Беломоина: Я говорю: если хочешь иметь то, чего никогда не имел ― сделай то, чего никогда не делал.


Ирина БИБЕЕВА:

Нежность Тюмени
Много талантов в Тюмени, сильных талантов. Но, наверное, всегда должна быть фигура, которая воплощает собой всю талантливую артистичность места и времени. Незаменимая величина.
Не будь её ― город не просто обеднеет на один талант ― осиротеет.
Незаметно в Тюмени такой стала классическая вокалистка Ирина Бибеева. Победила в конкурсе имени великого земляка Юрия Гуляева, получила приглашение в «Ла-Скала», гастролировала в «святая святых», выступала в легендарном «Карнеги-холл». Тогда и тюменцы заметили и восхитились…
Она учит студентов, не переставая петь.
Как деревня ― без праведника, так Тюмень ― без Бибеевой.
Красивый голос, священный трепет, встреча с настоящим в искусстве.
Немного личного. В 2003 году задумал на телевидении программу «Персона». С номером первым долго не думал. Ирина. Золотой голос Тюмени.

Омельчук: Когда сама себе нравишься?
Бибеева: Наверное, только в моменты, когда хорошо получается задуманное. Недавно сдала новую программу испанскую, спела для моего профессора Валентины Васильевны Багровой. Она сказала: молодец! Была довольна собой минут пять.
― Загадка: как артисты учат иностранные арии? Это механическое заучивание? Там же эмоции ― язык надо знать глубоко.
― Итальянские арии я учила в Италии, специально занималась итальянским ― «пронумча» ― произношением. Если певцы не учат итальянский, итальянцы не узнают своего языка. Опера ― синтетический жанр, это не только слово, но и музыка, в арии много речитативов, я должна расставить акценты, должна знать подстрочник, должна переводить каждое слово.
— Я пою, как птица: не понимаю, о чем пою и только догадываюсь о смысле?
— Нет, нет! Я перевела текст, я знаю, о чем пою.
― Когда нравишься себе как жительница Тюмени?
― В последнее время люблю гулять по вечерней Тюмени. Прогулочный маршрут от Холодильной до Мельникайте я называю: мои Елисейские поля. У меня ощущение праздника. Я живу в этом районе, могу сравнивать, как было и как красиво здесь стало. Нравится ощущение снега, хрустящего под ногами, нравятся люди в снегопад. Вспоминаю Париж перед Рождеством, когда снег, правда, искусственный, люди улыбаются. Мне нравится. Не могу сказать, что нравлюсь себе, мне нравится ощущение зимы в городе и праздника жизни.
― А весной?
― Я всегда жду 22 декабря, это самый короткий день, после него для меня наступает лето или весна. Весна в моей жизни ― это очень многое.
― Родилась в рабочей семье. Как удалось приобщиться к высокому и не очень массовому искусству?
― В семье пели всегда: у отца ― абсолютный слух, у мамы потрясающее сопрано, у сестры голос. Семья музыкальная, выбор музыкальной школы совершенно неслучаен. Потом закончила Уральскую консерваторию как хормейстер. Хормейстер ― учитель пения, учит других петь. Но чтобы учить петь других, должна была сама научиться петь.
― Мы не узнаем, чем пожертвует Ирина ради искусства?
― Это не жертва, это любимое. Если нет его ― не будет Ирины. С другой стороны, если будет все в порядке в моей личной жизни ― будет еще лучше в искусстве.

Кредо Ирины Бибеевой: Красота спасет мир.

― Мир надо спасть?
― Надо спасать. Человек, понимающий красоту, не будет никогда его разрушать. Красота внутри человека, понимаете? Это внутренний мир.
― Возвращаясь в Белград. Человечество говорит на разных языках, но постоянно на протяжении человеческой истории ищет общий язык? Это ― музыка?
― Да, это ― музыка. На каких языках должна исполняться музыка Баха? Русская музыка. Мой педагог в Италии ― Ритал Ламиноспинос ― солистка «Ла-Скала». Однажды мы с ней занимались итальянским произношением, она попросила спеть русскую музыку, я спела две арии Лизы.
Она не знает русского языка, но она плакала. В музыке Чайковского без перевода она поняла это. Я часто исполняю за рубежом русскую музыку. Люди подходят и говорят, что у них бегут мурашки, они понимают, о чем я пою. Недавно в Германии пела «Ноченьку», им понятно без знания языка.
― Может, музыка ― это и есть язык Бога?
― Я считаю себя русским человеком, русский язык мой родной. Писатели XIX века ― именно мой век. Если говорить о русской певческой школе, в русской церкви не звучали музыкальные инструменты, звучал только православный хор.
― Мы не о церкви говорим.
― Считалось, голос человеческий принадлежит Богу. Это ответ на ваш вопрос.
― Главное качество мужчины?
― Ум и надежность.
― Можете приоткрыть секрет?
― Тайны не открою, но такие точно есть.
― Умный, надежный и секретный?
― Секретный.
― Что для Вас высшее достижение в вокальном искусстве?
― Для меня? Очень сложно. Зрители же видят вершину айсберга ― концерты, аплодисменты, певица в красивом платье, музыкант-исполнитель в красивом наряде, букеты, но девяносто процентов ― это каждодневная работа, тренаж, кровавый труд, тяжелый-тяжелый труд музыканта. Большая часть моих выступлений происходит благотворительно и бесплатно.
― За рубежом на концерты приходят только русские эмигранты? Или иностранцы интересуются русским классическим вокалом?
― Не только эмигранты, нет, нет.
― Что нужно сделать, чтобы попасть в Карнеги-холл?
― Очень много трудиться, трудиться над собой, много читать, много делать.
Омельчук: Что хочется сказать человечеству?
Бибеева: Хочется простых вещей, веры, надежды, любви. Все-таки повторю Достоевского: красота спасет мир. Любите музыку.


Владимир БОГОДЕЛОВ:

Творческий капитализм
Россия учится капитализму. Россия возвращается в частную собственность. Россия отвыкла от капитализма.
У него есть все шансы написать основополагающий труд, повторить подвиг классика: «Развитие капитализма в России-2». На своем тяжелом примере.
Он пионер медиа-бизнеса в Тюмени, владелец радиостанций и телеканала. Он включил в Тюмени самый рейтинговый «Шансон».
Правоверный советский газетчик, собкор престижной «Социалистической индустрии», «Рабочей трибуны», он, наверняка, был романтиком коммунизма с человеческим лицом. Остался романтиком. Капитализма. С человеческим лицом. Наверное, наивен. Несоразмерно восторжен. Но это сущностно. Что наивному романтику делать в беспробудном российском бизнесе? Но без них, заблуждающихся, иллюзирующих, в святые принципы частной собственности свято верящих, русский капитализм невозможен.
Пушечное мясо бизнеса.
Вечно думающие мозги капитализма ― творческий капитал несовершенной системы.
Сейчас он пишет сценарии и вклинивается в кинобизнес. Даст Бог, дойдет дело и до «Развития капитализма». Полезнейшая бы получилась книжка.

Омельчук: Какие черты собственного характера заставили пойти в журналистику?
Богоделов: Это результат больших юношеских заблуждений. Юный романтик 19 лет, учился в Куйбышевском политехническом (шутили «полутехническом») институте по иронии судьбы на радиоинженером факультете. Жизнь сделала петлю, и через 20 лет я пришел в эту сферу. В институте я буквально лез на стенку от своей полной тупости.
― Такая романтичная тупость?
― Как раз полное отсутствие романтики. Ни высшая математика, ни физика мне не давались, ничего. Я просто заучивал учебники наизусть и тут же экзамены благополучно заваливал. В то же время существовал параллельный мир, высокий мир, романтичный ― вот Вознесенский, вот Ахмадулина, вот Рождественский. Мне казалось, что чуть-чуть подтолкнуть и мой писательский дар проснется. Я бросил второй курс института, и в крошечном городке, где я заканчивал школу, устроился в газету. Юрий Нагибин хвалился, что обошелся без газетной поденщины. К 25-ти годам я понял, что литератор из меня не выйдет, советская литература без меня обойдется.
Омельчук: Не проснулось?
Богоделов: Так и не проснулось. Я был крепким журналистом, профессионалом, хотя и не звездой. Где-то лет в 37 я ушел из журналистики. С «лейкой», блокнотом и пулеметом. В Тюменской области ничего не стоило утром получить задание, вечером обнаружить себя в Надыме или на Ямбурге. Я понял, что это удел молодых, перешел на хозяйственную работу. Сейчас бизнесом считается.
― Вы сегодня не журналист, а медиабизнесмен?
― Вопрос философский. При деле. Медиабизнес в Тюмени в зачаточном состоянии.
― Вся история тюменского частного негосударственного медиа-бизнеса пропущена через родное Богоделовское сердце? Насколько сердцу комфортно, насколько больно, если вспоминать это зачаточное десятилетие тюменского частного медиа-бизнеса?
― На сердечном уровне, скажем откровенно, нет у нас в Тюмени медиа-бизнеса. Бизнес ― это собственность, которая должна приносить его владельцу доход. А какой доход он сегодня приносит?
― Не бешеный. В «Бритиш-Петролеум» доход акционеров 3 % считается хорошей нормой.
― Покупка медиаресурса, телеканала или печатного издания ― покупается же пиар-ресурс. Наше счастье, что еще не пришли на этот рынок волки.
― Придут?
― Надо готовиться.
― Нюх старого волка чувствует приближение молодой стаи?
― Конечно, чувствует. Мы же активно на этом рынке себя показываем. Не жалею, что я ушел именно в эту сферу, очень творческое дело.
― Законы даже в этом зачаточном бизнесе не товарищеские ― волчьи?
― В Тюмени ― товарищеские. Наверное, немножко адреналина нам не хватает. К нам еще не пришла даже московская ситуация, как вокруг ТВС: там товарищи олигархи вложились в это хозяйство, но быстро поняли, что 100 вложенных миллионов долларов проблемно извлекаются. Людям даже зарплату не платили, и в течение полугода все свернулось.
― Еще один сердечный вопрос: самому свое радио нравится?
― Я всегда могу погладить себя по голове, чутье на успешный бизнес у меня есть, четыре радиостанции, мы в активном режиме используем еще две ― в пристрелочном варианте. Мне надо отдать должное людям, которые меня консультировали, мы вовремя успели заключить договор с «Европой плюс», хорошо подключились к сети «Русского радио». Основной проект на сегодня ― станция «Красная Армия». Среди региональных станций «Красная Армия» находится в десятке лучших продвинутых станций.
― Тюменская «Красная Армия»?
― Тюменская «Красная Армия». Это один из лучших моментов моей жизни. В марте я приехал в город Салехард, где провел свое раннее детство, я там не был лет пять. Я не узнал город, он здорово преобразился, но место, где я провел детство, нашел. Недалеко от редакции «Красный Север» финские домики остались еще от 501-й стройки. Я ходил, ностальгировал и вдруг на улице услышал позывные «Красной Армии». Ну, это полный отпад! Не какие-то крупные бизнесмены, просто кучка безденежных энтузиастов, и вот тебе — на: область слушает плохую-хорошую «Красную Армию».
― Владимир Александрович, Академия управления ― запасной аэродром для бизнесмена?
― Потребность жизни. По наитию руководить компанией (20 передатчиков по области) ― это уже дилетантство. В Академии я вдруг обнаружил, что как практик дальше других ушел. Чтобы работать по их рекомендациям, надо жить в Америке.
Омельчук: К современникам отношение скептическое и предвзятое. Нынешняя эпоха, на Ваш взгляд ― эпоха сильных личностей?
Богоделов: Эпоха сильных. Слава Богу, у нас появился сильный лидер в стране, он не ощущает себя мессией.
― А Ельцин-то мессия?
― Конечно. Из породы лидеров высшей цели ― страну развернуть. Путин пришел работать по найму. Может, у него есть мысль, как у врача ― не навреди. Страна ― не лошадь, которую можно пришпорить, а потом война план покажет. Если это человеческое в нем сохранится, он сдаст страну в чуть более лучшем виде своему преемнику. И преемник должен прийти как нормальный человек, а не спаситель Отечества. И начнем двигаться к золотому веку лет на 500. А так: что ни царь ― то спаситель. Что не генсек ― то мессия.
― Владимир Александрович, как относимся к своему поколению? Не это ли поколение провалило великую страну ― Советский Союз?
― Давайте, Анатолий Константинович, на две части поделим вопрос. Я себя в рамках своего поколения чувствую вполне комфортно. Пусть не выдающееся поколение, но не хуже других. Хотя на первом этапе рыночных перемен вдруг почувствовал, что меня как бы списывают в отстой. Какие-то недоучившиеся студенты, аспиранты проворачивают сделки на биржах, оценивают в миллиарды, продают самолеты, покупают леспромхозы. Те же самые нефтяные короли, им уже сейчас за 40, ко мне приблизились, я на них смотрю, как на свое поколение. Основные ключевые ответственные посты в экономике, в бизнесе, в политике занимает мое поколение, мой возраст, Президент моего возраста. Что касается развала страны…
― Это не мы?
― Это не мы. Это заслуга Бориса Николаевича Ельцина, у меня своя точка зрения. Я не философ, у меня ассоциативный тип мышления, я типичный шестидесятник.
― Совместимы ли бизнес и честная журналистика?
― Нельзя быть немножко беременным. Или то, или это. Я себе в заслугу ставлю, что хорошо представляю качественную журналистику, я даже не играющий тренер (не могу выйти на поле и качественно пробить 11-метровый удар), я ― начальник команды.
― Как бы мы ни называли господствующий экономический строй, он все-таки ближе к капитализму. Капитализм без эксплуатации не бывает. Кого эксплуатирует Богоделов?
― Интересный вопрос. Вопрос субъективный и ответ будет субъективным. Это вопрос марксистко-ленинской философии, мы это проходили. Кого эксплуатирую? Прежде всего, и главным образом ― самого себя. Зарплату надо платить, налоги надо платить, за аренду надо, надо о развитии думать, куча привнесенных обстоятельств! При этом человек, который занимается бизнесом, ― далеко не герой нашего времени. Наш герой ― бандит, который лохов ушастых разводит. Кино посмотрим, кто там придурок полный?
― А если не смотреть?
― А куда деваться, больше ничего не показывают. Когда это все на меня свалилось, честно скажу, я года два каждого бомжа провожал завистливым взглядом. Мать честная, какая нормальная жизнь! С утра принял и никаких тебе головняков.
― Сочувствую.
― Смотрят, как на блаженного! Я же адекватный человек, до этого всю жизнь пользовался уважением народа. А вдруг стал чуть ли не главным врагом. Я своих работников все-таки научил добиваться поставленных задач. Если это эксплуатация ― пусть будет эксплуатация.
― Приходится обижать своих сотрудников?
― Ребята ко мне пришли где-то в 17, 18, 19 лет, прошел достаточный срок, сейчас им по 25, по 27. Они ведут самостоятельные направления. Я, бывает, срываюсь, могу наговорить лишнего. Бывает, швыряют заявление на стол. Я говорю: бойтесь ситуации, когда я к вам буду равнодушен, это уже сигнал, что мы через какое-то время расстанемся. Они это понимают.
― Что еще не сделал Богоделов?
― Планов много. Но самое серьезное достоинство человека ― не обременять своими проблемами человечество. Без высоких целей жизнь теряет смысл. К одной барышне обратились: какие у вас жизненные планы? Она отвечает: получить Нобелевскую премию. Психолог говорит, слава Богу, в жизни цель есть. У меня есть цели и на ближайшие два года, и на ближайшие пять лет, и на десять лет. Я сглазить боюсь, честно говоря.
― Счастье в жизни ― это что?
― Это сама жизнь.
― С точки зрения бомжа? Он ближе к подлинной жизни?
― Меня же не спрашивали, хочу я жить или нет. А раз живу — это и есть высшее счастье, высший подарок, который человек может получить. Все богатства мира не идут в сравнение с моим появлением на этом белом свете. Жизнь ― и есть счастье.
― Загадку женщины Богоделов не разгадал? А мужчина должен быть тайной?
― У мужиков есть одна тайна. У Кукушкина в «Блице» пишут: ищу надежное плечо, романтика с высшим образованием, морально устойчивого, материально обеспеченного, без вредных привычек. Думаю, Боже мой, какого они идеалистического представления о нас, как мы отличаемся от их этого представления! Слава Богу, что они хорошо о нас думают. Будем считать, что мы на самом деле такие. Надо стремиться к тому идеалу, который женщины видят в нас.
― Во что верю, Владимир Александрович?
― О вечном пора думать.
Омельчук: А зачем живу?
Богоделов: Просто ради жизни. Я патологически счастливый человек. А высшее счастье — быть в ладу с самим собой. Совесть человека ― голос его души. Я в душу верю.


Владимир БОГОМЯКОВ:

ОНТО Тюмени
Он не стыдится, но, пожалуй, стесняется своей фундаментальной основательности. Поэтическая юность наложила отпечаток: серьезное отношение к жизни слишком легкомысленно. В Тюменском классическом университете он ставит на крыло местную политологию, интересный философ. Скорее всего, на сегодня самый известный в России тюменский поэт.
Яблоко от яблоньки…
Богомякова в Тюмени знают, но, сдается, все-таки больше Богомякова-старшего. Издали смотрится, что как бы они ни были похожи внешне, внутренне очень несхожи. Или мы плоховато знаем генезис Богомякова-старшего?

Омельчук: В поисках сокровенного, Владимир Геннадьевич, жизнь проходит и утрачивается?
Богомяков: Жизнь она всегда только утрачивается.
― Чем больше познаю этот мир, тем больше грущу?
― Становлюсь спокойнее. Как христианин я знаю, что мы не только умрем, но и воскреснем. Всех нас будут судить, но это будет суд любви. Поэтому я спокоен.
― Считается, в современной России нет самостоятельной философии?
― Не думаю. Во всем мире происходит определенный философский спад. Недавно умер Бодрияр ― последний большой философ, известный всему миру. Философия ― она же разная: позитивистская, религиозная, марксистская с ее пафосом.
― Марксистская есть?
― Конечно.
― Совпадает с христианским пафосом?
― Не совпадает. В России и в мире востребованы русская религиозная философия, радикальные русские политические революционные учения. Всему миру это интересно. Всегда Россия интересна миру своими религиозными исканиями или радикальными идеями общественного переустройства. Остальное вторично, повторяет западные зады.
― Сами любите заблуждаться?
― Я заблуждаюсь, ошибаюсь, но я не люблю этого делать. Стараюсь ошибок не повторять.
― Получается?
― Не всегда. Меня очень раздражают мои заблуждения. Никогда в жизни не стремился делать карьеру. Мне были как бы не интересны, например, Союзы писателей. Я на эту социальную лестницу плевал от ее нижней ступеньки до верхней, был равнодушен к ней. Для меня важны две вещи ― творчество и жизнь сама по себе. Мне просто нравится жить.
― Я равнодушен к Союзу писателей, особенно равнодушен?
― Те люди, которые меня окружали, когда я начинал писать стихи, узнав о моем желании вступить в Союз писателей, меня бы обсмеяли. У меня такого желания и не возникало.
― Поэзия противопоказана философии?
― Есть совершенно разные типы философствования. Возьмем Василия Розанова, он ближе к поэзии, к литературе. Есть философская поэзия, не философия в прямом смысле, а поэзия, которая в литературе ставит глубокие философские вопросы. Для поэзии достаточно умилиться цветочком, для философии требуется идти дальше. Основательное изрекать. Но поэзия не противопоставлена философии.
― Человека определяет искусство выбора?
― Безусловно. В отличие от животного, у которого выбор минимальный, человек может идти к праведности, святости, к полному скотскому состоянию, что мы вокруг себя, в общем-то, наблюдаем.
― Владимир Геннадьевич, можно об отце? Всегда понимали друг друга?
― Понимали. А что тут непонятного? Другое дело, что могли быть разные точки зрения, но это нормально. У нас, конечно, разная жизнь, но приходится играть одинаковые роли: быть отцом, дедушкой, внуком…
― Он диктатор только в рабочей ипостаси?
― Я не работал под его началом, не знаю. Я бы не назвал его стиль общения диктаторским, здесь совершенно другое.
― Современники поняли Богомякова?
― Любого человека до конца никогда не поймут. Один Господь Бог поймет.
― Вы про себя?
― Я о людях.
Омельчук: Кстати, сыновей Владимира воспитывали дедушка с бабушкой?
Богомяков: Правильней говорить ― дедушки и бабушки. Очень помогли, я благодарен.
― Отношение женщины к мужчине ― онтологический вопрос?
― Для меня не вопрос вообще. Если женщина хорошенькая ― надо брать ее за хобот и — вся онтология.
― Слушайте, а если не очень хорошенькая? Пропадай?
― Все имеют право на счастье, даже женщины.
― Мужчина ― счастье женщины?
― На самом деле.
― Вы сразу пришли к этой глубочайшей мысли?
― Я всегда был женщинами востребован, они никогда меня не рассматривали как…
― Философскую чурку?
― Я всякий раз убеждался, мужчины нужны для женщин.
― В качестве счастья?
― Счастье ― сильно сказано.
― Ваша молодость пришлась на сложное время России. Ваше поколение ― не потерянное (по Ремарку)? Пропущенное поколение?
― Я дружил с людьми много старше себя, дружил и дружу с теми, кто младше. Я как-то вне поколений. Для меня это не важно, важен человек.
― Тоже искусство выбора?
― Так получалось. Если человек, скажем, родился в сороковом году, или в тридцатом, мне было бы интересно спросить, какая в сороковом году была колбаса.
― Онтологический же вопрос ― колбаса сорокового года?
― Мне всегда интересны детали: как люди живут и жили.
― Что обнаружили (если обнаружили) в лабиринтах русской души? Так называется Ваша работа?
― Статья была.
― Не заблудился в загогулинах русского лабиринта?
― До меня уже люди этот лабиринт проходили, мне легче. Бердяев писал о противоречиях русской души. В русской душе, я в этом убедился, могут соседствовать святость и полное скотство. Русской душе свойственны свобода, свободолюбие, анархическая свобода, даже божественная, но тут же — раболепство, пресмыкание перед начальством, желание прогнуться, угодить, кланяться. Русская душа ― широта, способность всех понять, простить, но узость, косность, нетерпимость этническая. Все может в великой русской душе уживаться.
― Скажите, философы уже вывели формулу счастья?
― Философия всегда личностна. Тем и интересна. Даже Кант личностен. Философия в отличие от науки, где существует общая парадигма, на протяжении столетий плюралистична: множество течений, направлений. Почему? Из-за личности философа.
― Каким своим проектом серьезно и честно гордитесь?
― Если честно? Я здесь как философ представлен. Очень высокое слово! Еще стихами ― хорошая современная поэзия. Это для меня всего интереснее и важнее, хотя я занимаюсь многими другими вещами.
― Возможна ли политология в современной России?
― Она имеет тяжелую судьбу, но развивается в России и, более того, в Тюменском университете. Есть кафедра философии, которой я с трудом, обливаясь кровью и потом, восьмой год руковожу. В прошлом году мы проводили первую Всесоюзную олимпиаду для студентов-политологов. Я имел возможность посмотреть студентов других ВУЗов. Мне не было стыдно за наших. Честно говорю.
― Владимир Геннадьевич, вот формула, доставшаяся от шестидесятников: Тюмень ― интеллектуальная яма.
― Понял. Есть замечательный тюменский автор Константин Михайлов, он выразил такую точку зрения: в Тюмени всегда будет плохо, неуютно, все начинания будут уходить в болото. Здесь, якобы, работает магия боевых проклятий, много тысячелетий назад здесь арии с кем-то сражались. По поводу магии боевых проклятий ничего не могу сказать. А «интеллектуальную яму» я всегда ощущал, и не только в Тюмени. Несколько лет я был редактором международного журнала. Живя в Тюмени, я поссорился с женщиной, которая млела от меня в Вашингтоне.
― Прощай вселенская работа?
― Я понял, что правильнее будет, если уйду.
― С характером туговато?
― Не слишком твердый, то капризный, то вспыльчивый.
― Жена намаялась?
― У меня хорошие с женой отношения, но надо ее спросить. Я мягкий, терпимый человек, не стучу кулаком по столу, не кидаюсь душить.
― «Домострой» не читал?
― Читал, но не придерживаюсь.
― Онтология Тюмени определяется? Богомяков сформулировал?
― Это город с неясным прошлым, неясным будущим и неясной судьбой.
― Тюмень загадочна?
― В моей книжке, где, кстати говоря, я Вас часто цитирую, много разных точек зрения. Говорится о сложившихся образах: «Тюмень ― ворота Сибири», «Тюмень ― матерь городов сибирских», «Тюмень ― столица деревень», «Тюмень ― столица нефтяного края». Пришел новый этап переосмысления, что же такое Тюмень. Но это коллективный зачаточный разум должен сформулировать.
― Когда успокоился?
― Стал спокойнее ― реже волнуюсь, не рву рубашку на груди, сижу в носу ковыряю. Я достаточно активен. Тотального успокоения нет.
― Все еще энтузиаст?
― Консерватизм и энтузиастичность не противостоят друг другу.
― Энтузиазм?
― Да энтузиазм.
― Философ Владимир Богомяков забыл главное слово советской эпохи?
― Наверное, немножко, не в форме. Энтузиазму противостоит не консерватизм, противостоит механическое проживание жизни. Такого механического проживания во мне нет. Что касается консерватизма и новаторства, разное во мне намешено. Не радикальный консерватор, но энтузиаст.
― Апологет энтузиазма?
― Не апологет.
― Жизнь как любовница? Или: любимая? Но ― недоступная?
― У меня нет таких сексуальных фантазий.
― Любовь ― непременно сексуально?
― Для меня жизнь ― это такое широкое. У меня другой образ, образ реки, дороги. Жизнь ― любовница, ее в чулан надо вести что ли?
― Владимир Геннадьевич, для себя не вывели формулу Бога?
― Не стремился к этому. На самом деле мы не должны его никак определять. Тем более формулу… Это была бы дерзость с моей стороны.
― Дерзить не хочу?
― На этом поприще не хочу.
― Дорога России ведет к храму?
― Ой, мне трудно сказать. Сейчас целый набор дорог, они ведут в разные стороны, может быть, мы не понимаем, куда ведут. Все дороги ведут в разные направления.
Омельчук: А наш путь?
Богомяков: Богомяковский? Если я себя назвал православным христианином, то и пытаюсь быть таковым. Иногда у меня получается, иногда не особо. Я вовсе не собираюсь каждого хватать за рукав и с горящими глазами что-то проповедовать.


Геннадий БОГОМЯКОВ:

Коммунистическая картошка
Он, понятно, знает себе цену, но занижает. Трудно поверить в простодушную скромность долговременного лидера, но все его поступки, пожалуй, свидетельствуют о его естественной правоте. Он отказался от поста советского министра нефтепрома, добровольно ушел в отставку с поста первого секретаря обкома, не стал ввязываться в конкурентную борьбу за лидерский пост, и, может быть, главное ― не хоромы, а простой просторный дом построил в сельском райцентре, в Москву не уехал, живет, квалифицированно ведет огород, с охотой солит сало и угощает друзей. Подразумеваешь глубины административной коварности, а он не дает повода. Просто. Простой человек.
Эпоха Геннадия Богомякова ― это расцвет Тюменской области. Тюмень стала мировым нефтяным брэндом, освоила газовые гиганты Севера, превратилась в энергетическое сердце России. Единая Тюменская область. По-настоящему ― он последний лидер большой Тюменской области. Нефтяным олигархам в демократической России требовалась дроблёная область. Все считают, будь он на месте лидера ― не допустил был… Он мощный человек. Вполне вероятно. Возможность была.

Омельчук: У молодого геолога Геннадия Богомякова когда чай был особенно вкусным?
Богомяков: Если был. Вода родниковая, ключевая вода. Лучше всякого чая.
― Сейчас остались родники, к которым можно прикоснуться?
― Колодец у меня в деревне есть. Колодезную воду сырую пью.
― Сам копал?
― Пробурили. Но ― не скважина, колодец. Отличная вода.
― Геннадий Павлович, что читаете, что слушаете, что смотрите ― интересует информация?
― Особенность сегодняшнего бытия моего такова, что, к сожалению, мало читаю художественной литературы. Может быть, потому что не все современное нравится.
― Когда не нравится Пелевин, остается Шекспир?
― Чехов.
― А чем подкупает?
― Во-первых, короткое предложение, простое, прямое. Острые интересные выражения, интересные судьбы. Умная душа. Одну «Жалобную книгу» вспомнить: «Сукин сын, станционный смотритель, при первых тузах пасует».
― Вспомним, Тюменская область 1973 год…
― Тюменская область тогда была на взлете, мы шли к тому, чтобы в 1975-м добывать 146 миллионов тонн нефти. По газу еще не было взлета, освоено только Пунгинское месторождение, на очереди ― Пахромское в Березовском районе, мы с Вами, кстати, там встречались.
Омельчук: Эпоха Богомякова ― больше газовая эпоха? В эти годы Россия стала мировым газовым лидером за счет Тюмени?
Богомяков: И нефтяным. Три страны мира ― самые крупные по добыче нефти: Россия, Саудовская Аравия и США. Мы с Саудовской Аравией все время соревнуемся по уровню суточной добычи. Но Россия нефтяная и газовая.
― Практически 17 лет на большом тюменском хозяйстве. Год 1990-й. Богомяков сдает хозяйство.
― Я свои годы в Тюменской области считаю не только этими 17 годами. До этого четыре года работал вторым секретарем обкома. На Медвежьем, когда запускали, три с лишним месяца не возвращался домой. Улетел на Север в унтах, прилетел в резиновых сапогах. Еще был промышленный обком. Я ― член обкома с 1961 года. Начался бурный разворот работ. Я причастен.
― Насколько первый секретарь большого обкома КПСС Богомяков был самостоятелен в своей областной политике?
― Дай Бог, чтобы сегодняшним губернаторам давали столько самостоятельности! Какие-то установки общие вырабатытались на пятилетку, но главное ― совместно с министерствами, с Госпланом, Госснабом организовать работу коллектива.
― Строгая Москва не присматривала за каждым шагом?
― Скорее, это были особенности работы с руководителями предприятий: кто-то зашалил, набезобразил с материалами, ресурсами, деньгами. А по областному комитету партии таких проблем я не могу припомнить.
― Летишь в Москву…
― …решать вопросы.
― Душа в пятках?
― Нет. К тюменским руководителям уважительно относились. Могу сказать о великолепных личностных отношениях с председателем Госплана ― Байбаковым Николаем Константиновичем, Госснаба ― Дымшицем Вениамином Эммануиловичем, с секретарями ЦК, ведавшими нефтяными и газовыми делами, тяжелой промышленностью.
― Профессионалы?
― Профессионалы-не профессионалы, но ― знатоки.
― Вам хотелось быть хозяйственником или идеологом?
― Сегодня у молодежи не очень правильное понимание роли и места тогдашних партийных органов. Мы занимались больше экономикой, чем пропагандой.
― Что лучше знал Богомяков ― сорта пшеницы, ржи, овса, ячменя или точку росы газового конденсата?
― И то, и другое. Подбор кадров такой: человек проходил путь от председателя или ведущего специалиста в колхозе до районного руководителя, затем областного. Владилен Валентинович Никитин десять лет проработал председателем облисполкома ― он ведь инженер сельского хозяйства, работал в «Сельхозтехнике», возглавлял крупнейший совхоз области ― «Усовский», пятилетку ― заместителем начальника объединения «Тюменьнефтегаз» в Сургуте, создавал в нефтяном главке совхозы, был первым секретарем Исетского райкома, начальником областного управления сельского хозяйства, а потом уже председателем облисполкома. Он и нефтяные дела знал, и строительство, и сельское хозяйство.
― 50 лет Тюменская область на ответственной службе России. Все-таки, Геннадий Павлович, не возникает такого ощущения, что весь свой вдохновенный, поистине неистовый труд Вы подарили, скажем, Абрамовичу ― Ходорковскому?
― Немножко есть. Плохо проведена приватизация. В Восточной Германии были очень четкие каноны: может измениться профиль деятельности предприятия, но количество работающих не должно уменьшиться. У нас прошло все очень скомканно, быстро и не обдуманно, практически у всех крупных компаний резко недооценено истинное их богатство.
― Справедливость может восторжествовать?
Богомяков: Почти нет. Возврат к прошлому трудно осуществить, хотя, прямо скажем, в большинстве стран природную ренту берут в пользу государства более объективно.
Омельчук: Геннадий Павлович, была великая эпоха и личности крупные. Сходились Богомяков ― Муравленко, Богомяков ― Эрвье, Богомяков — Шмаль, все крупные личности, искры летели?
― Деловой спор всегда был. Хотя я бы начал с того, что приехал сюда в 60-м году (еще Щербины не было), командовали: Косов ― первый секретарь и Протозанов ― председатель облисполкома. В 1962-м создали промышленный обком, разделили на промышленный и сельский. Много было споров, острых порой. Мы пропахали много верст совместно с Эрвье (не только по Северу, но и по Москве), пробивая решения и постановления правительства о развитии геологоразведочных работ, о добыче нефти. На нас лежало обоснование этих постановлений. И строительство железной дороги, по всем акциям освоения. Много людей меня упрекают: никак воспоминаний не напишешь. Я отвечаю, что мог бы, тем более сам себе всегда писал доклады.
― Не было спичрайтера?
― Спичрайтера? Заведующие отделами давали исходный материал. Мой помощник как-то пошутил: в ваших материалах оставил Геннадий Павлович лишь главное обращение на первой странице ― «товарищи»! Что сдерживает, Анатолий Константинович? За эти годы меня жизнь свела не с десятками, не с сотнями, а с тысячами прекраснейших людей. Но мемуары ― это же не телефонный справочник, упомянешь 100, 200, а тысячам будет обидно, вместе же пахали!
― У первого секретаря Богомякова были кадровые ошибки?
― Нельзя не ошибаться. Но не один же подбирал, да и был принцип: великолепный председатель колхоза, выдвинули председателем райисполкома, но не клеится у него, не идет. Это его или наша вина? Наша. Мы не сумели определить потенциал, за что его наказывать? Надо спокойно подумать, как подобрать ему работу. Конечно, это не исключает хулиганских выходок того или иного.
― Хулиганы были во все эпохи?
― Во все, во все.
― Геннадий Павлович, сами себе такой вопрос задавали: когда и почему так глобально ошиблась Коммунистическая партия Советского Союза, если все-таки сошла со сцены?
― Я двумя руками проголосовал в 1985-м году за перестройку. На рубеже 70-80-х годов (я многие годы был в Верховном Совете страны и членом ЦК партии), действительно, затормозилось развитие экономики. Стали страдать социальные вопросы, потребовалось ускорение социально-экономического развития, перестройка провозглашалась именно под девизом ускорения, за это голосовал не только я, голосовали все. Затем неумным руководством все было разрушено. Я отношу это к личностной беде Горбачева, к личностной вине Яковлева, нисколько не стесняясь, могу назвать его подлецом, потому что он поступал подло. С приходом Андропова почувствовалось — в партии начинается хорошая перестройка, без всяких громких слов. Андропов рано ушел из жизни. Кстати, те постановления по развитию Тюмени, с которыми в 1985-м году в сентябре приехал к нам Горбачев, не им задуманы. Это я ходил к Андропову, рассказал, что надо нам в Тюмени и как надо, а он поручил Совету Министров (Дымшиц тогда возглавлял комиссию по Западной Сибири) подготовить эти постановления. Не стало Андропова, все задержалось. Горбачев издал от своего имени.
― Геннадий Павлович, Вы ж сельский житель?
― В каком смысле?
― Сезонно сельский?
― Я люблю это село, всегда любил, считаю, что в целом в России совершается величайший грех ― почти треть российского населения пущена на самотек, подорвана экономика, а экономика на селе ― это основа жизни.
Омельчук: Геннадий Павлович ― большой мастак солить сало. Фирменный рецепт? Или фирменная, корпоративная тайна?
Богомяков: У нас нет столько времени. Отдельно расскажу. Одному товарищу рассказывал, он записал.
― Это искусство?
― Особенность есть.
― В жизни Вы сколько профессий освоили?
― Ой, не знаю. Геолог, гидрогеолог, горный инженер, ученый, исследователь, лидер. Когда я купил дом на селе, уйдя на пенсию, я, безусловно, сам себя от начала до конца перестраивал.
― Дорого тогда стоили дома?
― Я купил его в 1990-м году за семь тысяч, еще тысяч 13 потратил на то, чтобы перестроить.
― Если вознамерюсь продавать..?
― Даже не знаю. Наверное, тысяч за 150. Из села народ уходит, на селе жилье недорогое. Это же обычный сельский дом.
― Хотел задать традиционный вопрос: судьба аргентинской картошки? Картошка аргентинских коммунистов в подарок ― привилась на исетской земле?
― Я уже забыл, что она аргентинская. И аргентинская, и африканская, и канадская, мной перепробовано сортов 200 за последних лет 25, выбрано сорта 4–5, которые выращиваю, чтоб они были разные и по срокам созревания, и по вкусовым качествам, и по условия хранения. Аргентинской, пожалуй, там давно нет.
― Мог премьер Рыжков построить в Тюмени, как тогда было запланировано, 6 гигантских нефтехимических комплексов? Или это была последняя советская авантюра?
― Не Рыжков. Этот вопрос выдвинул областной комитет партии. Он до сих пор звучит так: нельзя оставаться стране все время сырьевой. Уже тогда было ясно: надо обязательно переходить к глубокой переработке сырья, которое мы здесь добываем, строить 5 или 6 комплексов. Все это провалил не Рыжков, а перестройка. Глубокая переработка хоть нефтяного, хоть лесного сырья ― крайне необходимая для Тюмени мера.
― Обязанность всякого лидера передать свое дело в надежные руки. Кого считаете своими последователями?
― Шафраник мало, к сожалению, поработал, Собянин тоже. В 88-89-м годах область осваивала 18,5 миллиарда рублей, это примерно 24 миллиарда долларов в год. Представляете, 25 миллиардов долларов капитальных вложений? Мы строили в год свыше трех миллионов квадратных метров жилья, на 23–25 тысяч мест дошкольных учреждений, 30 тысяч мест в школах. Теперь уже вряд ли подойдем к таким цифрам. Конечно, обидно.
― Геннадий Павлович, есть награда, которой Вы особо гордитесь?
― Любая награда греет душу. Не могу же я хаять орден Ленина или орден Октябрьской Революции, медаль «За освоение недр». Но по-особому счастлив, что за личную творческую работу в 70-м году удостоен Ленинской премии ― за открытие уникальных месторождений: Уренгойского, Ямбургского, Заполярного. Ленинская премия дается только раз в жизни.
― Вы уже в том возрасте, когда можно себе позволить побрюзжать: но в чем нынешняя молодежь содержательнее, скажем, Вашего поколения?
― Она более информирована. Молодежь моего времени больше приобщалась к труду, к труду рабочему. У нас ведь буровой мастер, да и бурильщик зарабатывали вдвое-втрое больше первого секретаря обкома.
― Секретарь не завидовал?
― Не завидовал. Мы рабочих подымали на щит, мы их благодарили и до сих пор благодарим за труд. Почетное дело, важное дело, оно кормило страну, кормило и семью самого рабочего человека. Ничего зазорного ― хороший фрезеровщик. У нас на Судостроительном или на Моторном заводе какие были фамилии! Люди заслуженные, прославляемые обществом.
— Вопрос тюменцу. Тюмень в эпоху особо интенсивного освоения все и всю себя отдавала Северу, а себя забыла?
― Такое впечатление поверхностное складывается у тех, кто неглубоко знает проблему. Если на Север ежегодно прибывало 120–150 тысяч человек, почему жилье надо строить в Тюмени, а не в Сургуте, Уренгое, Ноябрьске? Конечно, там. Но Тюмень не проедала тех капитальных вложений, которые ей выделялись: все, что могла освоить, осваивала. Конечно, существовали запреты на индивидуальное строительство. Проект детальной планировки города от здания администрации, бывшего Обкома партии, и до реки, до Дома техники нефтяников, всё должно было быть застроено панельными 9-ти и 5-этажными домами. Мы против этого боролись, просто не делали. Зато какие сейчас по индивидуальным проектам великолепные строения возникают. Инициатива развязана.
― Просыпаетесь рано ― это привычка или с утра день всегда интересней?
― Привычка. Я, когда бы ни лег, с утра просыпаюсь, после определенного ритуала и завтрака в 7.45 просматриваю тюменское телевидение, в 8.00 программу «Россия», а в 8.30 ухожу на работу.
Омельчук: День не задастся, но это тот же Божий день?
Богомяков: A-а, все равно. Всегда задается день.


Александр БУХАРОВ:

Закон здоровья
Он знает главную тайну Великого Освоения ― крупнейшего проекта века: нефтегазового освоения Западной Сибири. Он возглавет поликлинику «Геолог» в Тюмени ― сюда большей частью приходят бывалые нефтеразведчики ― те, кто на просторах Тюменской области, просто на Севере и на Севере Крайнем вел это великое наступление. Это ветераны, старики, пенсионеры. Конечно, сегодня они прибаливают и хворают. Но главная тайна ― почему, работая в невероятно беспощадных условиях, они не болели? Может, энтузиазм и самоотверженность ― главный залог здоровья?
Он прошел суровую жизненную и профессиональную школу: Север и сегодня ― испытание на человеческую прочность, проверка всех его резервов, запасов добра, человечности, нежности. Ему, переехавшему с Дальнего Севера, предложили возглавить геологическую поликлинику. Наверное, решение далось нелегко ― ведь «Геолог» основывал и развивал доктор милостью Божией Евгений Моисеевич Нигинский. Предстояло не уронить и держать планку. Он выдержал и это испытание.

Омельчук: Ани торова, Александр Моисеевич!
Бухаров: Как говорят у нас в Тазовском районе ― ани торова. В чум приходишь, первое, что говорят; чай давай попьем. Хороший чай. Крепкий и горячий. Грузинский был очень хороший плиточный чай, сейчас такого нет.
― Грузинского-то Вы у оленеводов напились?
― И грузинского, и индийского…
― Бухаров по характеру ― авантюрист?
― Не авантюрист, просто порядочный и законопослушный человек.
― Не было никакого выбора: только на Север, в Заполярье?
― Юрий Николаевич Семовских на распределении сказал: «Ну что, молодой человек, куда бы Вы хотели поехать?» Молодой человек ответил: «Куда-нибудь на Север». Наверное, в этом весь мой авантюризм ― променял Тюмень, хирургию тюменскую на север Ямала. Был маленько авантюрист.
― Какой запах тундры манил на Север?
― Запах ягеля, запах весенних цветов, летней тундры ― самое незабываемое. Я ведь потомственный северянин, родился в Ханты-Мансийском округе. Как посланец трех субъектов: родился в Ханты-Мансийском округе, учился в Тюмени, долгое время работал на Ямале, и снова здесь в Тюмени. Поверьте, когда мне предложили: давай на Ямал, я, честно говоря, испугался. Думаю, где этот Ямал далекий… Знал, конечно, что есть Салехард, есть город Лабытнанги, тогда только-только начинался Надым, но это было достаточно страшно.
― Северные годы из жизни вычитаются или прибавляются?
― Когда в Тюмени встречаешься со своими однокурсниками, говорят: «О, Бухаров, ты прекрасно выглядишь!» С другой стороны, начинают вспоминать, ты на Севере жил, вы все там замороженные. Наверное, годы прибавляются, ведь год за два.
― Вы упомянули своего учителя. Премия имени Юрия Семовских ― она к чему обязывает?
― Премия Юрия Николаевича Семовских для меня самая главная награда. Юрий Николаевич меня наставил на профессиональный путь. Она дорогого стоит. Наверное, признание всех заслуг и того, что сделано на Ямале. Конечно, высокая награда, стараюсь с честью нести. В кабинете у меня диплом лауреата премии имени Семовских. Кто-то из знакомых заходит, первое, что я говорю: вот диплом имени Юрия Николаевича Семовских. Надолго и почетно.
― Александр Моисеевич, Вы приняли поликлинику «Геолог» после Евгения Моисеевича Нигинского. После всетюменского доктора Айболита сложно держать высокую планку профессиональной репутации.
― Евгений Моисеевич ― мой первый главный врач на Ямале, в Салехардской окружной больнице. В дальнейшем он меня как бы негласно вел, интересовался моими успехами, огорчениями. Когда я пришел в коллектив медсанчасти «Геолог», было сложно. Почетно, но сложно. Я знал профессионализм Евгения Моисеевича, его филигранную память, он мог среди ночи подняться и наизусть рассказывать, допустим, всевозможные афоризмы. Свой профессиональный уровень мог подтвердить в любой момент. Я несколько другой, практик. Но я бы ответил: почетно держать планку Нигинского.
― Врачи ― народ честолюбивый?
― В профессиональном смысле. Честолюбивые доктора готовы сражаться, не спать ночами. Скрипач зависит от себя, а оркестр зависит от дирижера. Честолюбие главного врача в том, чтобы были честолюбивые врачи, честолюбивые медицинские работники, чтоб они были на высоте своего дела.
― Что для «Геолога» уже самому удалось сделать?
― Медсанчасть «Геолог» всегда славилась: самые хорошие доктора, самое хорошее медицинское оборудование. Жизнь не стоит на месте. Мы поддерживаем свой имидж.
Омельчук: Были времена: «Держись, «Геолог»!
Бухаров: Эти времена канули в Лету. Поликлиника имени Евгения Моисеевича Нигинского прошла трудные этапы своего развития, мы были бюджетной организацией под эгидой Ямало-Ненецкого автономного округа, сегодня ― хозрасчетная поликлиника, есть управляющая медицинская компания «Нордмедком», в которую входят такие знаменитые здравницы, как «Ахманка», «Снежинка». Мы в этом в холдинге. Мы обновили полностью медицинское оборудование, поддерживаем имидж и профессионализм коллектива. Мы платежеспособны и востребованы жителями не только города Тюмень, но и автономных округов. У нас много пациентов из соседних областей, Тугулымский район Свердловской области, Курганская область заглядывают. Мы те времена прожили ― «Держись, «Геолог!», сегодня это хорошее лечебное учреждение.
― Много, Александр Моисеевич, ненецких слов тазовского диалекта выучили?
― Без этих слов невозможно было бы работать в национальном районе. Тазовский район тем и хорош, он многое сохранил ― уклад ненецкий, много жителей любят говорить на родном языке. Когда привозят больного в больницу, он обязательно говорит на ненецком: раз ты приехал в Тазовский район, ты живешь среди ненцев, почему не можешь говорить по-нашему? Жизнь заставляла. Запас есть.
― Шаманов не приходилось лечить?
― Приходилось. На этой земле оставались последние шаманы. Последний ― Гавриил Мандаков. Не сказать, что мы спорили, но он оставил свою точку зрения на медицину. Его чум стоял в районе месторождения Русского, в излучине реки Таз, там он и проживал со своей семьей и своим бубном.
― Вас не посвятили в шаманскую акупунктуру?
― Я ее еще раньше узрел, работая в Приуральском районе. Там есть хороший такой поселок Белоярск. И был такой доктор Борис Иванович
Василенко, занимался народной медициной. Мы нашли местного шамана в Белоярске, он показывал, как его лечили и как он лечит. Мы говорим ― иглоукалывание, а на Севере прижигание было. Он показывал следы, оставшиеся от прижигания.
― Что оставил в заполярном Тазовском главврач Бухаров?
― Память остается в людях, память остается в делах. Могу смело сказать, что я создал коллектив единомышленников: врачей, медработников, они до сих пор работают там. Создали мощную лечебную базу Тазовской центральной районной больницы, она одна из самых лучших здравниц Ямала среди сельских районов. Здесь, в Тюмени, когда приходят жители из Тазовского, из Приуральского района, вообще с Ямала, в кабинет, рассказывают о своих радостях и огорчениях, вспоминают, жалуются на болячки, это и память, и радость, что не забыли, помнят главного тундрового врача Бухарова.
― Ваш «Геолог» ― поликлиника узкопрофессионального, почти корпоративного геологоразведочного профиля?
― Была такой. Мы работаем со всеми, кто обращается. Наша поликлиника востребована, ее любят тюменцы и за качество работы, и за отношение к пациенту.
― Вы, Александр Моисеевич, участник Великого тюменского похода, Великой нефтегазовой эпопеи Освоения. С точки зрения профессионального врача: это безумный героизм?
― Наверное… Нет, не безумный ― разумный героизм.
― Но строился-то на здоровье людей?
― На здоровье, да. На Ямале мне самому пришлось каслать с оленеводами, передвигаться с геологами. Бывая в полевых подразделениях геофизической экспедиции, местной геологоразведки, замечу, что в страшных условиях они жили: минимум гигиены, лютый мороз, скудная пища, летом мошкара. На самом деле ― героизм.
― Первопроходцы ― люди богатырского здоровья? Или: как все мы, грешные?
― Не богатырского. Удивляюсь до сих пор, как в таких условиях работы и жизни, в полевых условиях, они не болели? Болезни как-то их обходили стороной.
― Есть какой-то в этом секрет? Или закономерность?
― Наверное, дело как раз в героизме. Им нужно было сначала сделать свое дело, а болезни — потом. На болезни времени не оставалось. Организм не настроен был болеть, не запрограммирован. Но сейчас-то у них…
― Героизм выходит?
― Выходит. Встречаешь ветеранов и думаешь: сейчас-то как раз и проявляются эти болячки освоения. Они богатыри и остаются ими.
― Александр Сергеевич Пушкин ― наше всё, в том числе, крупный медикогеограф, в свое время писал: «Но вреден Север для меня». Вреден Север с точки зрения доктора?
― С точки зрения доктора Бухарова, Север не вреден. Хотя и доказывали наши научные сотрудники, что нужно вахтоваться, поменьше жить на Севере, работать вахтовым методом. Север не вреден, он только закаляет человека, делает человека человеком. Север ― хорошая вещь. Хорошая школа.
― Скажите, как Вы заманиваете или соблазняете на работу в «Геолог» младший медперсонал ― медсестер?
― Вы не хотите спросить про врачей?
― Сначала все-таки медсестры.
― Многих прельщает работа, возможность проявить свои профессиональные достоинства. В «Геологе» высокая заработная плата. За заработную плату медработники работают мощно, интенсивно, качественно и на хорошем уровне. Наша поликлиника с хорошим прошлым, с уверенным настоящим.
― Доктора ― капризный народ?
― Главные врачи это хорошо знают. Я честно приветствую этот, в хорошем смысле слова, каприз. Не столько каприз, сколько высокие требования, чтобы были условия для работы, все получалось, чтобы он рос профессионально. Хороший каприз.
― А сами они не болеют, ваши «геологические» доктора?
― Мы многое делаем, чтобы они не болели, но случается ― болеют. В разгар гриппа кто-то в масках. Спрашиваю: «Привились»? «Да, мы привились». Но какие-то сбои есть.
― Кто из знаменитых тюменцев предпочитает обращаться в «Геолог»?
― Есть же врачебная тайна. Давайте лучше назовем, кто из друзей к нам приходит. Мы горды, что к нам приходят знаменитые геологи, первооткрыватели, всегда с удовольствием встречаюсь с Героем Социалистического Труда Глебовым Николаем Дмитриевичем. Заходит, интересуется работой, мы по возможности проводим ему профилактику. Виктор Михайлович Пархомович. Многие.
― У Бухаровых медицина ― семейная традиция?
― Половинчато. Мои родители ― не медики, учителя. Родоначальник медицинской традиции ― моя старшая сестра, врач. Мое продолжение ― дочь Ирина работает со мной в нашей поликлинике, хочу, чтобы она стала прекрасным специалистом, она врач-эндокринолог. У нее все впереди.
― Вы знаете, как будет развиваться «Геолог»?
― «Геолог» ― поликлиника имени Евгения Моисеевича Нигинского ― не «калиф на час». Достойное лечебное учреждение. Мы востребованы населением города Тюмени и северных округов. Смело смотрим вдаль, знаем, мы будем лучшими. Будущего не боимся.
Омельчук: Профессиональный хирург с большим стажем может знать, где в бренном теле гнездится человеческая душа?
Бухаров: Не встречал. Работая хирургом, честно говоря, не встречал намеков на душу в нашем бренном теле. Но то, что душа у человека есть, я больше чем уверен. А вот где уж она? Может, в его знаниях, сопереживании, понимании, сострадании, сочувствии, в отношении к другому и делу? Но душа ― есть!


Леонид БЫКОВ:

Император ― не профессия
Поминки по отечественной литературе длятся уже, пожалуй, второй век. Время удобное ― рубеж веков. Смятенные умы. Смятенная Россия.
Русская литература не умрет. Она уже состоялась. Русские вершины ― навечно в мировой истории человеческого творчества.
Екатеринбуржца Леонида Быкова в Тюмени знают. Во-первых, если не многих, то некоторых не последних тюменцев профессор Быков учил. Во-вторых, Леонида Быкова читают, потому что сам Быков читает многих тюменцев. Профессор ― литературовед и литературный критик.
Об авторитете уральского критика свидетельствует то, что его включили в международное жюри премии Букера.

Омельчук: Леонид Петрович, начнем как раз вот с Букеровского жюри. Это жюри ― критический ареопаг России, законодатель литературной моды, литературных вкусов, может, вообще — Верховный литературный жрец? Комитет по Ленинским премиям?
Быков: Это, наверное, страшно, что был такой ареопаг, который всё решал. Букеровское жюри ― организация, стремительно меняющая свой состав, что хорошо обеспечивает какой-никакой авторитет в наше время, не слишком расположенное к литературе.
― Литературный сквозняк?
― Благодаря ему обеспечивается проветривание в храме литературы. Мы сначала рассматриваем все книги, которые поступили на конкурс, из них составляется большой лист ― длинный перечень допущенного к конкурсу.
― Вы победили или нет? Ваши пристрастия?
― Те произведения, которые я поддержал, присутствовали в коротком списке. Но лауреатом стал автор, который в моем коротком списке отсутствовал. Я не сожалею.
― Какого пошиба литература поступает на один из самых престижных литературных конкурсов?
― Конкурс существует, чтобы поддерживать качественную литературу. Литературу, не беллетристику. Беллетристика ― вещь нужная, но должны пропорции поддерживаться: между чтением ― лекарством от скуки и чтением ― духовной работой. Проза, которая претендует на Букеровскую премию, сама помнит, что она литература. На том языке, где были и Толстой, и Достоевский, и Булгаков, и Замятин.
― Что ищет в новых книгах знающий жизнь, профессиональный читатель и мужчина — Леонид Быков? Чего еще не нашел?
― Открывая новую книгу, особенно неизвестного автора, всегда надеешься на встречу с новой для себя личностью. Примерно 20 килограммов ― обязательное чтение, но 16 килограммов ― просто интересно.
Омельчук: Литературовед ― профессия или призвание?
Быков: Это работа.
― Писатели сегодняшние плачут. Критикам не о чем плакать? Умерла, так умерла?
― Если умерла советская литература, хотя она еще жива, это вовсе не значит, что умерла литература русская. Скорее, умерла критика, хотя некоторые критики еще живы.
― Кризисам подвержена только текущая неважная литература? Настоящая, великая литература ― вне кризисов и от текущих кризисов только выигрывает. Современное барахло просто не читают.
― Белинский во времена Лермонтова и Гоголя говорил, что русская литература в кризисе. Это всегдашнее состояние литературы. Современники редко бывают довольны текущей литературой. Поэт написал: «Чем трудней как человеку, как поэту легче мне».
― Чем больше Марининой, тем больше тянет к Чехову?
― Ой, как было бы замечательно, если бы пропорция соблюдалась.
― Тянет к Марининой?
― Рынок свидетельствует.
― Можно продолжать говорить о таком феномене, как «уральская литература»?
― К сожалению.
― Давайте посожалеем?
― Когда мы говорим ― литература уральская, тюменская, сибирская…
― Великая сибирская литература!?
― Великой сибирской литературы быть не может.
― Почему? А Астафьев, Распутин?
― Это великая русская литература. Когда мы начинаем региональные рамки устанавливать, это то же самое…
― Русская литература ― это Дашкова с Марининой, а сибирская ― Распутин с Астафьевым?
― Не так. Это русская литература, но создается на сибирском материале. Что нас и губит: региональные, провинциальные, местечковые рамки. Есть писатель Павел Бажов, он возник именно на уральском материале, но это не уральская литература, это русская литература Урала. Когда писатель читаем и известен в узком своем кружке, это как раз уральская, тюменская, воронежская…
― Великая тюменская?
― Очень ироничное определение ― великая тюменская литература. Самое важное, все-таки, чтобы дети видели, что родители читают не только телепрограмму, но и книги.
― Верите в величие русской литературы?
― Если бы не верил ― этим бы не занимался. Когда я был старшеклассником, в моем классе журнал «Юность» читали все.
― Даже легкомысленные девчонки?
― Более того, легкомысленные девчонки именно «Юность» и читали, обязывали ребят читать, чтобы было о чем поддерживать разговор. Сегодня даже те, кто приходит на филфак, за рамками школьной программы мало что знают.
― Серьезный парнишка Леня Быков брезговал «Юностью»?
― Нет. В те времена «Юность» была очень серьезной. В те времена себе перо ставил последний наш Букеровский лауреат Василий Аксенов.
― Литература ― это способ? Если способ, то способ чего и для чего?
― У литературы много задач и возможностей, но, прежде всего, литература ― способ борьбы с тиранией времени, с диктатурой времени, которое постоянно обязывает нас меняться. Литература обеспечивает единство человечества. Для пишущего человека ― это средство самоутверждения.
― Других способов борьбы со временем человечество не изобрело?
― Почему? Искусство, наука, живопись, кинематограф. Музыка ― тоже средство борьбы с властью времени.
― Литература наиболее эффективна?
― У нас в Отечестве. Не случайно в русском языке есть выражение, которого, по-моему, нет в других языках ― литература и искусство. Не случайно у нас она выводится из разряда прочих искусств.
― Можно предметно поставить вопрос, что литература ― это забава, и с этим надо бы смириться слишком серьезным апологетам высокой миссии и русской, и мировой литературы?
― Когда мы часто об этом говорим, то явно льем воду на чужую мельницу.
Омельчук: Молчу.
Быков: Мы все-таки слишком много говорим о литературе, как чтиве, развлечении. Важно, чтобы у читателя имелось представление: литература ― многоэтажный, многоподъездный дом. Сентиментальные романы, детективы ― нижний этаж, он необходим, без него бы не существовало здания. Но важно знать, что в роскошном особняке есть другие апартаменты.
― Какому человеку надо бороться с властью времени: выпадающему из времени, опережающему время?
― Поэт хорошо написал: «С веком можно совпадать, не совпадая с каждым часом».
― Леонид Петрович, какой опыт приобрели, работая в жюри премии Букера? Бывалый критик, тертый литературовед?
― Я почувствовал, что литература, вопреки мрачным прогнозам, еще не сгнила, на мой век хватит.
― Не случилось такого ощущения, что литературное человечество завершает свой век?
― Я ж знаю ― были времена до Гуттенберга. Будут времена и придет постпечатная эпоха. Но когда нам грозят, что Интернет вытеснит книгу, мне вспоминается ситуация столетней давности: кинематограф пришел — театра не будет. Телевидение пришло ― «кина не будет». А сосуществуют замечательно. Литература будет долго существовать, правда, в более скромных рамках.
― Может быть, литература уходит в элитарность и это ее единственный шанс выживания?
― Литература уходит в разные стороны: кто-то ― в элитарность, кто-то спускается в низины подсознания, кто-то уходит в тираж, в массовое производство. Сегодняшнюю литературу трудно загнать в одно русло. Нет гранитных берегов.
― Критики на каждое произведение имеют своеобразный, иногда неожиданный, взгляд. Я тут недавно прочел версию, что все страсти Анны Карениной ― страсти простой наркоманки.
― Все-таки Анна Каренина великая… Этот взгляд интересен поскольку постольку эпатирующий. Он побуждает с другого угла зрения посмотреть на серьезные вещи. Анна Каренина значительна не тем, что могла приложиться к возбуждающим курительным средствам, а тем, что от любви могла потерять голову и жизнь.
― Наш великий пишущий современник?
― На нашу кафедру УрГУ месяц назад пришло письмо из Шведской академии: просят выставить русского кандидата на Нобелевскую премию. Мы с коллегами собрались, стали перебирать. При всем нашем патриотизме, но, сознавая всю ответственность Нобелевской премии, мы остановились на авторе, которого зовут Пер Улов Энквист. Швед. Написал роман «Визит лейб-медика», недавно переведен на русский язык.
― Вас же просили русскую кандидатуру? Космополит Вы, Леонид Петрович? Шведы бы русского не представили. Игнорировали даже Толстого и Чехова?
― Отчасти. Фазили Искандер ― очень хороший писатель, но в мире менее известен.
― Надо ли горевать, что современники эпохально хороших книг не пишут?
― Маяковский в таких случаях говорил: «Зайдите через двести лет, мы посмотрим, кто из нас написал эпохальные произведения». Я думаю, время эпохальных произведений позади, не потому, что человечество оскудевает талантами. Не исключено: время великих прошло.
― Литература школьного курса: может быть, действительно время прошло ― подвинься?
― Велика опасность: когда Россия разлитературится ― она перестанет быть Россией.
― Запугиваете себя?
― Не запугиваю. Немцы не говорят: «Гёте ― это наше всё». Англичане не говорят: «Шекспир ― это наше всё». Пушкин ― это наше и всё. Привычно. Почему? Обратите внимание, Пушкин ― именно для нас всё, для тех же англичан или французов Пушкин ничего не значит. Для них гораздо больше значат имена Достоевского, Чехова и Толстого.
― Судьба литературы ― судьба России? Вот так напрямую?
― В значительной степени.
― Интересен феномен журнала «Урал», некогда общерегионального, сплачивающего пишущих людей. Жив, курилка?
― Курилка жив. Но многие сегодняшние курицы и петухи влачат не самое завидное существование. В пору перестройки, в пору гласности тираж «Урала» держался на уровне 100 тысяч, сегодняшний ― 3.300 экземпляров ― кажется ничтожным на таком фоне. Были времена ― к журналам, книгам тянулись не только любители литературы, поэт потому в России был больше, чем поэт, что часто замещал собой и экономиста, и журналиста, и политика. Сегодня к литературе обращаются именно те, кто интересуется самой литературой. Совокупный тираж «Евгения Онегина» прижизненного Пушкина (три издания) составлял 8.700 экземпляров. Для тогдашней России вполне хватало.
― Великие читатели выскочили на Сенатскую площадь.
― Читатели достойные. Великую литературу делают не только великие писатели, но и великие читатели.
― Если человечество не хочет осмыслять себя литературно, туда и дорога ― этому человечеству?
― Мы-то тоже принадлежим человечеству. Подталкивать его на пути в пропасть не хотелось бы.
― Вождь и учитель Мао утверждал, что, прочитавши много книг, императором не станешь. А кем?
― Император — не самая завидная специальность, должность и судьба. Среди пишущей братии есть личности, которые гордились, что они особо приближенные к императору, но были и такие, кто к императорам относился крайне настороженно, если не негативно. Счастливая творческая судьба. А человеческая складывается по-разному. Каждый выбирает для себя: с императором или от императора.
Омельчук: Книга ― бриллиант, позволить ее себе может только состоятельная и редкая личность, аристократ?
Быков: Нет, книга как раз чрезвычайно демократична. Хотя Розанов говорил: книги должны быть дороги, и тогда читатель будет ими дорожить.


Григорий БЫСТРИЦКИЙ:

Сын предтечи
На детях великих природа, говорят, готова отдохнуть.
Тяжело детям гениев. Надо преодолевать этот неизбежный позыв природы. Быстрицкий с отчеством «Александрович» испытал это на себе.
И, если сегодня фамилия «Быстрицкий» звучит и в мировой геофизике, надо признать, что, пожалуй, он справился с задачей природного преодоления. Может потому, что никому ничего не доказывал, не оправдывался, не делал карьеру. Работал. Как его прославленный отец ― Александр Григорьевич Быстрицкий ― предтеча «открытие века».

Омельчук: Григорий Александрович, Вы изучаете земную твердь ― она живая?
Быстрицкий: Как-то об этом не думаешь, больше математики. Математика ― нечто невещественное. Я понимаю смысл Вашего вопроса, но мы не относимся к Земле, как к некоему живому организму, мы изучаем ее определенными способами.
― Но Вы же ловите сигналы живого организма. Сейсмо. Или ― это каменная какая-то музыка, а не живые звуки? Земля не дышит, не показывает живой характер?
― Скорее, мы можем воссоздать историю формирования, сиюминутное состояние Земли на данный момент. Живая? Вряд ли. Сейсмический сигнал ― обычное отражение. Звук отражается от стены, так и сейсмическая волна отражается от более плотного горизонта, от глинистой покрышки, чтобы вернуться на земную поверхность, зарегистрироваться на наших приборах, а по времени и скорости мы узнаем, на какой глубине эта глинистая покрышка находится. Принимается.
― Хорошо. Геофизика ― мужское дело. Разгадать Землю сложнее, чем женщину?
― Не знаю. Наверное, женщина более доступна.
― Правда?!
― Их много…
― За Полярным кругом?
― А что, разве за Полярным кругом женщины другие?
― Земля ― недоступна?
― Земле нет аналогов. Она несравнима.
― Земля, с точки зрения ученого-специалиста, остается самой большой загадкой для человека? Мы же, по существу, не знаем ее на глубину первых полутора километров.
― К сожалению, сколько человечество не трудится над разгадкой ― все еще мало чего знает. Гипотез много, убедительных гипотез, но, думаю, Земля ― очень большая загадка до сих пор. Даже не то, что на полтора километра…
― Какое самое большое открытие совершил в своей жизни геофизик Григорий Быстрицкий?
― Официальным образом? Самая дорогая из наград ― это «Первооткрыватель месторождений». Я ― конкретно первооткрыватель Бованенковского месторождения, гигантского совершенно месторождения, которое в ближайшей перспективе будет осваиваться, к нему стремится железная дорога через весь полуостров Ямал. Пожалуй, все. Моя начальная деятельность связана с полуостровом Ямал. Там много месторождений. Я участвовал в их открытии наряду с товарищами.
― Посвятил свою единственную жизнь одному полуострову… Еще не скучно?
― Да нет, не скучно. Процесс бесконечный. Чем хороша геофизика? ― это сезонная работа. Не заводской конвейер. Зимой делаешь одно, весной ― другое, летом как бы ничего не делаешь, осенью готовишься к сезону. Это не успевает приесться. Есть конкретные задачи, их надо решать. Иногда не получается ― но не скучно.
― Целеустремленны в поиске?
― Я такой человек впечатлительный, все время что-то открываю для себя. Примерно на 53-м году своей жизни открыл для себя «Войну и мир», хотя читал ее несколько раз. Перечел ее с большим удовольствием. Четыре раза читал «Доктор Живаго», чтобы понять, о чем там вообще речь. Даже сын Пастернака ― я понял по его предисловию ― даже сын не понимает, о чем этот великий роман. Мне кажется, я понял. Такое личное микрооткрытие.
― А когда Григорий Быстрицкий сделал для себя открытие, что женщины доступнее, чем планета Земля?
― Вы тут меня выставите, потом…
― Не отмыться?
― Не отчитаться. Давайте закроем тему.
― Ваш жизненный выбор был предопределен? Хорошо родиться в потомственно-поисковой семье?
― Я не знаю, не рождался в другой семье ― родился именно в той, в которой родился. Другого счастья не знаю. Конечно, все было предопределено, сама атмосфера тех лет, когда я решал проблему будущей специальности, способствовала этому. Очень интересное время.
― Шанса выбора судьбы не было?
― Не было шанса. Не было необходимости в этом шансе. Он мне просто не был нужен, этот шанс.
Омельчук: Сегодня Вы были на губернаторском приеме, посвященном 50-летию открытия Березовского фонтана. Родные лица?
Быстрицкий: Знаете, когда я зашел в зал, конечно, там много людей, но так вышло, что прямо у входа сидели все работники Главтюменьгеологии. Я мгновенно как бы окунулся в детство, потому что мое детство прошло на виду и среди этих людей. Они меня все знают буквально с шестилетнего возраста.
― Григорий Александрович для них ― Гриша?
― Так и было ― «привет, Гриша».
― Вы еще застали великую эпоху? Великую эпоху тюменской геофизики, героической геофизики. Сейчас какая?
― Каждая эпоха по-своему велика. Я вообще-то не очень люблю громкие слова. Великая Отечественная война была ― это великая.
― Великая Отечественная Сибирская нефтяная эпопея ― 50 лет, по существу, непрерывной ежедневной очень серьезной работы?
― Может быть, и так. Вам, людям творческим, так удобнее. А мы работаем в этом процессе. Что такое трудовой подвиг? Собственно говоря, каждый день, если ты хочешь сделать это дело, надо с утра до вечера думать о том, как ты его сделаешь, масса всякой рутинной, нудной работы. В сумме всех этих составляющих получается результат. Впоследствии ваш брат назовет это подвигом. Примерно так.
― Я слышал о Вас два определения: геофизик мирового уровня и преферансист мирового калибра. Какое Вас больше греет?
― Греет, конечно, первое. Но в денежном отношении ― второе.

Персональное дело Григория Быстрицкого. Родился в Молдавии в 1946 году, в 1952 переехал с родителями (его отец Александр Григорьевич Быстрицкий ― «автор» исторического Березовского газового фонтана) в Березово. В 6 лет научился водить автомобиль, после школы поступил в Тюменский «индус», играл в институтском ансамбле в стиле «Битлз», капитан КВН. Начинал, как специалист, на обработке геологогеофизических данных, чтобы знать весь спектр геофизических работ. Защитил кандидатскую диссертацию. По 1992-й год руководил Заполярной геофизической экспедицией (п. Се-Яха, п-ов Ямал) и ухитрился перевести ее со всеми работниками и семьями из Се-Яхи в Мыс Каменный ― в городок собственного творения. С 1994 года ― генеральный директор АО «Ямалгеофизика». Предприятием владеют 6200 акционеров ― бывших и настоящих работников. Основной заслугой предприятия гендиректор считает, что за десятилетие никого не обманули и всегда платили дивиденды.

― Григорий Александрович, если мне не изменяет память, на Гыдане или на Тазовском полуострове есть разведанное месторождение Быстрицкинское?
― Есть.
― Это как: радость, немножко гнёт, особая ответственность?
― Это не в мою честь.
― Не в честь же Элины Быстрицкой?
― Это в честь моего отца.
― На серьезной карте родовое имя.
― Я бы не придавал этому такого уж большого значения. Когда на карте родовое имя моего друга Хотяко Езынги ― там его земли. Это не должно греть, но приятно, что помнят моего отца.
― Вы открывали Бованенковское — сами называли структуру в честь погибшего друга?
― Не я лично. Но принято, что имена структурам (впоследствии месторождениям) дают геофизики. Они пишут первый отчет, весь мир узнает об открытии структуры из геофизического отчета. На картах открытую структуру рисуют и дают название.
― Нет печали ― закрепляются только на картах, а не в памяти людей?
― Конечно, есть. Основная заслуга открытия Тюменской нефтегазовой провинции, огромного мирового феномена (не очень люблю пафоса!), но огромная заслуга именно геологов, геофизиков. Многих уже нет. То, что о них не помнят, а главное, что они находятся в стесненном экономическом положении, абсолютно незаслуженном, это, конечно, мне не нравится. Я стараюсь им, как могу, помочь.
Омельчук: 50 лет назад. Сентябрь, Березово, осень. Семилетний пацан Гриша Быстрицкий ― сын начальника экспедиции?
Быстрицкий: Так.
― 21 сентября, 1953-й год, Березово. Свидетельство очевидца.
― Я 21 сентября в Березово не был. Там история такая ― отца же убрали оттуда. Как раз в момент этого исторического фонтана, 21 сентября я был в Покровке, в деревне Покровская Ярковского района, учился в школе. Распутин нашу школу построил, он хозяин этого дома. Добротный дом, веселая школа.
― Березово для Александра Григорьевича ― радость? беда? трагедия? Просто открытие?
― Для отца ― это жизнь. Дело, которое поручено и надо сделать. Они, люди старого воспитания, очень переживали. Просто его жизнь. Есть конкретная задача: пробурить. Там же не ставилась задача ― найти именно нефть. Это опорная скважина, их в общем-то много планировалось пробурить. Просто момент не очень благоприятный. Уже как бы дело сворачивали: было мнение наверху в Москве, что нужно сворачивать программу бурения опорных скважин. Удачно-неудачно, но так получилось.
― Сами первооткрыватели поняли, что натворили?
― Сначала поняли, что натворили буровики Быстрицкого, жители поселка Березово. Там грохот стоял и шум кромешный, они начали эвакуироваться, бедные. Кстати, такая деталь: отец самостоятельно ― за что, собственно говоря, получил все суровые выговоры и даже поплатился снятием с работы — он самостоятельно перенес скважину. Первоначально она планировалась на территории больничного городка в поселке. Представляете, на территории больничного городка неуправляемый фонтан! Больные вряд ли вылечились бы.
― Не выжили?
― Да. Кстати, когда потом там все же безопасно пробурили ― скважина-то оказалась пустой. Очень удачное стечение обстоятельств. Вы спрашиваете ― что это для отца? Это труд, тяжелый и упорный труд, который в итоге вознагражден, как должен вознаграждаться каждый труд. Каждое упорство.
― Но сначала за этот упорный труд он хорошо наказан, как это и принято в России?
― Как это принято в России. Это же 1952-й год. Не мне Вам рассказывать, что за время. Если бы это случилось поближе к местам цивилизации, не так далеко ― возможно, он сидел бы с ярлыком «враг народа». Это ж надо додуматься ― взял и перенес скважину! Государственная диверсия!
― Поколение отца и поколение сына ― какое выиграет?
― У кого? Они что ― меж собой борются?
― Соревнуются.
― Каждое поколение по-своему хорошо. Просто у каждого есть свои особенности, свой менталитет. Но следующее поколение всегда лучше предыдущего. Безусловно. Без этого бы не было прогресса.
― Есть известное высказывание Акира Куросавы, он утверждает: тот, кто был до нас ― лучше нас.
― Япония ― своеобразная страна. Может, там лучше, и знаменитый японец прав. Но, я думаю, в принципе, это неправильно. Каждое следующее поколение должно быть лучше предыдущего.
― А достоинства поколения отца?
― Очень большая доля романтизма, очень большая доля гражданской ответственности.

Кредо Григория Быстрицкого: держать слово и никого не подводить.

― Ямалгеофизика ― сильная организация?
― Без ложной скромности скажу ― сильнейшая.
― В России? В Евразии?
― Как сравнивать, допустим, с американскими компаниями? Никто из них не работал в наших условиях.
― Уработались бы?
― Не смогли бы, точно. Мой опыт тесного общения с ведущими американскими компаниями, мировыми ― абсолютно печальный, плачевный. Я знаю, что они не способны к масштабным делам. Наша компания сильна, она выдает результат заказчикам, газовикам и геологам ― результат самого лучшего и надежнейшего качества. Конкуренты отдыхают.
Омельчук: Будем считать это рекламной паузой.
Быстрицкий: Хорошо, считайте.
― Сила Вашей организации в менеджменте, в особой касте ― профессионалах-полевиках, в серьезной аналитике? Тесный симбиоз?
― Вы сами все рассказали. Сила ― в профессионализме. Все ключевые фигуры, которые руководят акционерным обществом, генеральный директор, главный геолог, главный инженер, не говоря о начальниках экспедиций, ― это все люди, которые прошли «поле», и не так ― забежали-выбежали, мы все проходили «поле» в течение многих лет. Все наши конкуренты, директоры этих предприятий ― это люди, которые бумажной работой занимались. Геологический коллектив ― это же маленький замкнутый коллектив, который находится как на орбите в определенном замкнутом пространстве. Понять его психологию необходимо, чтобы он работал нормально. А для того, чтобы понять эту психологию ― надо среди них пожить. Понимаете?
― Полевые геофизики ― мужчины без женщин?
― Почему? Мужчины с женщинами. Но я не досказал. Успешная работа ― симбиоз полевого труда, полевого опыта, симбиоз с глубокими научными исследованиями. Они, к сожалению, сейчас затухают. С уходом наших ученых, я считаю, мирового уровня, таких, как Гиршгорн Леня, Кабалык. Это геологи, которые знали практически всё о недрах Ямало-Ненецкого округа.
― Насколько понимаю, проблемой переходного периода «социализм-капитализм» было научиться торговать результатами геофизического поиска. Для профессионала это занятное дело ― геофизическая торговля?
― Вы понимаете, торговля ― это спекулятивная сейсмика. То есть, мы делаем на свой страх и риск работу в надежде, что потом продадим. Мы только не культивируем. Мы работаем по конкретным заказам конкретных компаний, а не продаем куда угодно. Этого у нас нет.
― Мы не найдем ларек, где можно купить пару перспективных сейсмопрофилей?
― Сейчас нет, а раньше было.
― Когда?
― Перестройка ― и все кому не лень продавали сейсмические разрезы, очень много ушло за границу. Кстати, по дешевке. Но не из нашей компании.
― Формула, по которой вы работаете ― это мировая формула?
― Две формулы. Но спекулятивная нами не используется.
― Григорий Александрович, говорят, и геофизики ― романтики?
― Конечно.
― Даже в суровое, прагматичное время не стесняются высокого полета души?
― В нынешнее время меньше. Но романтизм, это же не обязательно с рюкзаками в палатках жить. Романтика может найтись и в вещах сегодняшнего дня. Мое поколение ― это остаточные романтики. Сейчас ребята более прагматичны.
― Кромешный полярный, в полярную ночь, полевой быт как вписывается в романтику геофизического поиска?
― В кромешной ночи есть свои прелести. Вы знаете, как тундра выглядит, когда градусов 30 мороза, где-нибудь в декабре, луна светит, практически светло, как днем. Там много своей романтики, ничего страшного нет. Там хорошо.
― Как Вы определяете успех?
― Наиболее подходящая, мне кажется, фраза: утром ― хочешь идти на работу, а вечером ― хочешь идти домой. Это и есть успех.
― Вы ― человек азартный?
― Абсолютно.
― Объясните, преферанс ― рисковая игра?
― Конечно.
― По-крупному проигрывал Быстрицкий?
― Проигрывал. Но больше выигрывал.
― Это расчет, риск, азарт?
― Расчет.
― Азарт всегда оправдан?
― Нет, его надо сдерживать. Надо регулировать, когда азарт нужен, а когда ― нет.
― Великий отец Быстрицкий в картишки баловался?
― Он в шахматы играл.
― Вы согласитесь, что геофизику в Сибири похоронили?
― Никто не похоронил геофизику. Тюменская геофизика, особенно посевернее ― очень сильная геофизика, никто никогда ее не похоронит. Было тяжело, мы лишились государственных заказов, но мы моментально перешли на прямые договорные отношения. В первый год тяжелые отношения у нас были с Надымгазпромом. Не платили, не хватало работы, но никто ничего не похоронил. Кто сам себя хотел похоронить, тот, конечно…
― Геофизика, по Вашим словам ― выстояла, а мощные геологические организации распались, не сумели устоять.
― Главтюменьгеология ― огромнейшая корпорация, там до 130 тысяч работающих доходило. Она практически развалилась очень быстро. Все зависит от личностей. Вот был вопрос ― Эрвье или Салманов? Я не знаю, кто из них лучше, кто хуже. Каждый по-своему замечателен, хорош, гениален. Но, если бы тот или другой был во главе Главтюменьгеологии, когда все это началось, в 91-93-й годы, я думаю, сегодня Главтюменьгеология могла быть самой крупной нефтегазоразведочной организацией в мире.
― Как Вас, профессионала, занесло в далекий Парагвай, который мы всегда считали страной с фашистским режимом?
― Поэтому и занесло. Чтобы не похоронить ― надо было искать варианты, искать работу, нас и занесло в Парагвай, мы нашли там работу. А фашистский режим ― это отдельная история. Там и до нашего прихода русских очень любили, а после нашего вообще…
― Нянчат наших детей?
― Не исключено.
Омельчук: Григорий Александрович, одним словом: геофизика ― профессия, бизнес? Стиль бытия?
Быстрицкий: Образ жизни.


Мария ВАГАТОВА:

Зеркало Бога
Мы сидим под кедром.
Март. Священные холмы Торум Маа. Солнце яркое, редкие тени на снегу. Кедр просыпается. Тоже устал за зиму. Хочет весны.
Мария ― из рода гагары. Ее родовой тотем ― гагара.
Но и кедр ― очень уважаемый тотем.
Замечательная хантыйская писательница Мария Кузьминична Волдина не только помнит и знает родовые обычаи таежников, она живет этими таежными обычаями. Всю свою долгую жизнь.
Мы все ― одной ― живой! ― породы-природы ― и кедр, и гагара, и она ― Мария.
Наверное, мало кто завидует тому, кто родился на Севере, в тайге, на берегу большой реки, в скромной избушке охотника-оленевода.
Да и тот, кто вот так родился, наверняка, не сразу осознает, какое счастье ему погодило, в какое счастье жизни он ввязался.
Известная хантыйская писательница Мария Вагатова, наверное, не думала-не гадала, что это не просто ее персональное, личное счастье, но и счастье ее родного народа, и исток ее долгого творчества.
Мария Волдина Марией Вагатовой стала… нечаянно.
Учительница и газетчица Мария Волдина хантыйской писательницей Марией Вагатовой стала, понятно, не случайно, но ― не стараясь, не стремясь, а: как получилось.
Так получилось. Жизнь так сложилась. Хорошая жизнь. Трудная жизнь. Красивая жизнь.
И выбора ― не осталось. Ее книги ― не писались. Складывались.

Омельчук: Мария Кузьминична, Вы какого месяца?
Вагатова: Декабрьская, родилась под Новый год.
― Зимняя женщина?
― Зимняя. Люблю зиму.
― Охотничьего рода? Оленеводческого?
― Оленеводческого. Но оленевод не может быть чистым оленеводом, он и охотник, и рыбак бывает. В шесть я уже на нартах ездила, дедушку возила, умею все в оленеводстве делать. Я первая в семье, все на мне. Бабушка, дедушка, отец, мать должны все перетечь в меня ― с малолетства.
― Белке в глаз?
― Отец первый раз дал ружье мне в пять лет. Я попала в белку. В следующий раз собака залаяла, опять меня отправил, а там глухарь. Я снова целилась, но промазала, без добычи пришла. Отец спрашивает: почему у тебя так получилось, куда ты целилась? ― В головку, как ты меня учил. ― Глухарю в головку не надо, у него мешочек воздушный и крылышки, вот туда нужно. Я знала, как нужно стрелять.
― На жизнь охотой добывала?
― Летом вырывалась из школы, чувствуя, что я ― свободный человек, охотница, оленеводка, рыбачка.
― Настоящая таежница?
― Я думаю, да, смогу прожить в тайге.
― А без тайги могу прожить?
― Я душой там: в детстве, в тундре. Меня просто тянет около речки жить. Я Казымская.
― Язычница? Родовым Богам умеете молиться?
― Язычница, но у нас Бог один. Остальные ― духи. А Бог ― он один над всем миром большим, где солнце живет, где звезды, луна и наша земля. Над ним только один Бог. Великий Нум. Нумто ― небесное его отражение.
― Зеркало Бога?
― Ага, его образ. Есть легенды: озеро Нумто похоже на человека, человечьи руки, ноги (если сверху смотреть, вытекают так речки), сердце есть, глаза (острова). Еще дух нашего народа ― Сязи. Казымская богиня. По отцовской линии ― прародительница наша, духом ставшая. Она на своих семи оленях с самого Карского моря сюда ехала. Легенда длинная.
Омельчук: Знаменитая «Золотая Баба» уж где-нибудь на берегах этого священного озера прячется, и Мария Кузьминична знает это место?
Вагатова: Видимо, это образ собирательный. В песне святой поется, в одной сказке прослеживается, но там нет никакой «Бабы золотой». Золотой женщиной у нас могут назвать духов высоких людей. Может, и она подпадает. Я не знаю этого.
― Хантыйского сказания о «Золотой бабе» нет?
― Нет.
― Русские сказки?
― Ага. Может, ученые придумали этот образ или еще кто-то. У нас: Сорнинай ― золотая, значит, святая, но она ли это, я не могу подтвердить.
― Существует советская легенда, что по хантыйским обычаям женщина была угнетена, но пришла советская власть и хантыйскую женщину раскрепостила. Была такая хантыйская традиция: угнетенная женщина?
― Нет. Мужчина ― стержень и сила жизни, сила и стержень семьи. Женщина ― душа и сердце рода, даже печень этой жизни. Любой человек появляется под сердцем женщины. Никакого угнетения не было. А, скажем, закрывала лицо, это обрядовое: от старших, от мужа закрываться. Почитанием считалось. Если кто хорошо закрывается ― значит, почитает больше, чем остальные. Почитание отца, почитание старших мужчин, почитание чужих мужчин. Она принадлежит только человеку, за которого она вышла. Может и раскрываться, раздеваться. Ноги тоже нельзя показывать было.
― Хантыйская традиция — женщина: сердце жизни?
― Сердце и душа жизни. Так это у нас.
― Свое сердце никто не угнетает?
― Никто не угнетает. Звания высокие духовные были ― «Большая мать», «Большая бабушка». Выделялись те, кто много сказок знает, кто много добра делает, через своих детей передает свою мудрость другим.
― Еще, Мария Кузьминична, такая сказочка ходит, что ханты не знают, что такое любовь. Неужели правда?
― Совершенно неправда, это просто смешно. Но у нас прямого «Я тебя люблю» не говорят, этого нет.
― А как? Как признавались Марии в любви?
― Тонко. Через солнце, через снег, через деревце, через улыбку, через взгляд, через особые подарочки. Вот парень сделал очень красивые ножны и ножичек и подарил ― это намек на то, что он увидел меня, положил глаз, не пожалел времени, ведь без ножа человек ничего не сделает, ни узор, ни рыбку.
― У Марии-то много ножичков подаренных?
― Один подаренный. Еще весло дарится, весло с украшениями. Мне весло подарил.
― А какой намек в весле? Поплывем вместе?
― Весло ― первое, что нужно любому человеку. Женские весла отличались от мужских, украшались резьбой, где рука держится ― гладенькое, приятное для глаз.
― Подарили весло и что Мария?
― Мария уже поняла. А если не понравился, не оскорбляя человека, женщина не берет весло ― мне весло твое не надо, ищи другого человека, кому может быть больше оно нужно.
― Сама-то весло приняла?
― Приняла.
― За этим какие обязанности следуют?
― После армии Павел вернулся, я за него и вышла. Он из армии, а я педучилище закончила. Любовных намеков очень много. Взгляд. На «Медвежьих игрищах» могут спеть песню девушке, которая нравится. К игрищам очень долго готовятся, и не каждый там может спеть. Он должен показать свою высоту. Если после намеков разных еще и песня, это тоже говорит о любви. Много, много способов очень тонких, иногда просто прикосновение рук, пальцев, нечаянно задел… Иногда платок подарит красивый. Тихонько так сближаются.
― А словами ― ни за что?
― Словами через какие-то сравнения: морошка поспела… Прямо — нет.
― Девушка только догадывается?
― Ты словно морошка.
― Ягодка-морошка?
― Твои глаза, как смородинки. Идет тепло от них. А «Я тебя люблю» ― это очень примитивно.
Омельчук: Это для грубоватого народа?
Вагатова: Да. Мужчины, когда уезжают, надо поскучать. Иногда с гуся незаметно выдергивается шерстинка. Я спрашиваю: мама, почему так делают? ― А потому что папа долго не приедет, чтобы не скучно было мне, будем папу ждать. ― Вот такие вещи, очень тонкие.
― Мария Кузьминична, как считаете, у Вас жизнь трудная?
― Я считаю, жизнь у меня получилась, жить всегда и легко, и трудно. Были всякие большие шрамы в моей жизни.
― Шрамы от мужчин?
― Мужчин похоронила двух, молодых своих мужей. Павлика похоронила, Володю Волдина, я тридцати трех лет двух мужей похоронила. Такая жизнь. Спасли меня люди, на моем пути встречались всегда добрые люди, как будто локоть подставляли. Мне иногда казалось, будто в какую-то холодную яму кинули и не выйти, а выходить помогали люди, труд, интерес.
― Как считаете, в этот мир человек приходит для счастья или для страдания?
― Наш народ как говорит? Как только человек появляется, его нужно в ту сторону повернуть, чтобы жить. В жизни две стороны, нас всегда учили: одна разрушающая, другая воссоздающая. У нас говорят ― жить нужно во что бы то ни стало….
― Не страдать, не радоваться, а жить?
― Светлому Богу служить, его духам. Их очень много: это и деревья, и люди, которые хорошие дела делают, это и травы, и звери, и птицы. У нас воздух святой, огонь святой, огонь ― это женщина, поэтому женщина ― святая. В нашем языке нет родов, солнце у нас ― тоже женщина.
― И огонь ― женщина? И сама чувствуешь?
― Да. Женщина ― огонь. Огонь может спиной повернуться, тогда пожары страшные, и огонь ― лицом к человеку, теплом своим, радостью.
― Тотем Вашего рода?
― По отцовской линии мы орлы, по материнской ― гагары. Ну и деревья тоже… Наше дерево ― пихта по женской линии, по мужской ― ель, елка. А береза ― это общее, это посох Бога. Вообще всем деревьям мы кланяемся, как людям.
― Мария Кузьминична, Вы же родились в очень трудные годы на Казыме?
― Нет, восстание казымское я не застала. Деда по материнской линии увезли насовсем как шамана.
― А где сейчас казымская Богиня?
― Ее охраняют люди по Казыму, держатели. У Сипгина Петра Ивановича можно спросить.
― А Вы-то ее видели? Или женщинам не показывают?
― Мы иногда туда ходим молиться. Недавно я в Казым ездила, оленя ей покупала. Я же там родилась, дети мои там росли и родились. Это просто истоки, мои корни. А она ― дочь Бога, поэтому я оленя принесла.
― У самой-то небольшое стадо сохранилось?
― Нет, нет, я олененка покупала.
― Скажите, стихи Владимира Волдина еще помнят?
― Они живут. Живут в учебниках, они опубликованы, на концертах все время звучат, мы в своем ансамбле поем. У меня семейный этнический ансамбль, ему 20 лет. В педучилище собираются по его поэме постановку делать. Живут стихи. Книгу мы выпустили, Танечка моя, дочка его, старалась, губернаторскую премию он получил по этой книжке.
― А саму когда к творчеству потянуло?
― Я не могу сразу сказать ― в оленеводческой среде… Если медведь пришел, значит, в этой семье всегда должны петь песни. Бабушки и дедушки песенные были, с детства пела, танцевала, тихонько расширялся мой кругозор, сначала было стыдно признаваться, что я сочиняю сама, потому что думала, что поэты ― самые умные. Скажешь, я сочинила ― не поверят.
― Не верила, что самая умная?
― Нет, не верила. Я думала, я просто человек, не могу быть поэтом, сочинять. Учительницей работала, поем песенки, спрашивают: кто это? Я говорю: наверное, народные.
Омельчук: Кому, считаете, Ваши книги интересны сегодня?
Вагатова: Недавно детскую книжку выпустила, в таком виде: русский текст, хантыйский и диск. Эту книжку сейчас прямо рвут, особенно детские садики, потому что родной язык уходит молниеносно. На мои стихи хантыйские песни в ансамблях исполняют, по переводам много русских читателей, тиражи быстро уходят.
― Что ищут русские читатели в книжках Вагатовой?
― Они больше чувствуют, как мне говорят, изнутри читают наш народ. Ведь очень примитивные сначала понятия о хантыйском народе, мол, поют о том, что видят, недалеко ушли от рабовладельческого строя…
― Видят у Вагатовой, как мир прекрасен?
― Ага. Оказывается-то народ очень сильный, маленький, но богатый традициями, обычаями. Я в книге специально запускаю сначала стихи, потом легенды, мифы, народные сказки, чтобы показать наши сказки. Моя заслуга ― перевод.
― Часто встречаетесь с читателями?
― Часто, дома вовсе не бываю, хотя на пенсии уже пять лет. Думала, может, больше свободного времени будет, нет, зовут постоянно. На семинар ездила по детскому фольклору. Пригласили в качестве эксперта ― выступали молодые ученые, были спорные вопросы. Я веду фольклорную школу, а библиотеки, школы покоя не дают, зовут.
― За свою долгую жизнь чему в жизни научилась?
― Быть бабушкой.
― Это самое сложное искусство?
― Ага. В шестом классе спросили: кем хочешь стать, Маша? ― Бабушкой. Эталон жизни ― две мои бабушки. Быстро хотелось стать бабушкой, стать как они. Сказок много знать, игр, детей учить, с детьми играть на природе. У меня это получилось. Мне интересно быть бабушкой.
― Хорошая бабушка?
― Принимают меня.
― Теперь уже не сомневаюсь, что я ― умная бабушка?
― Мне нравится. В детских садиках спрашивают: «Бабушка, а сколько Вам лет?» Я отвечаю: «250». ― Ого! А почему Вы такая маленькая? ― Чтобы в сказку заходить и выходить было легче. ― Верят. Играю с ними всегда.
― 250 лет, наверное, настоящий возраст?
― Ага. Такой.
― Чем старше ― тем моложе?
― Душа просто хочет быть молодой, наверное, не умеет стареть, а футляр изнашивается. Душа молодеет, играет, поет, танцует, желает.
― Изнашивающийся футляр носит всё более юную душу?
― Ага.
― Вы в литературных процессах Ханты-Мансийска принимаете участие?
― Активно. Нравится. Николай Иванович Коняев часто объявляет конкурсы, я там в жюри. Дети свои работы приносят. Учеников у меня уже много. У нас университет появился, там рефераты разные пишут, учебники, книги, диссертации ― «Природа в творчестве Марии Вагатовой», «Женские образы в творчестве».
― Начинала писать, что хотелось сказать своему народу или всему человечеству сразу?
― Ох, много ценностей в нашем народе уходит, хотелось закрепить. Красивые леса, бездумные вырубки, чистой воды не остается. Через боль хотела выразить, чтобы дошло до всех людей: это наш общий дом страдает. Надо быть понежнее, побережливее.
― Что должна уметь хантыйская женщина? Быть бабушкой, рожать детей в свое время, учить детей, рассказывать им сказки..?
―…готовить радиопередачи. Писать книжки. То, что ты задумала, много сил потребует, у тебя их мало, но берись и делай.
― Азарт жизни надо поддерживать?
― Не ной, чтобы другому не передать свое состояние, делай: у тебя есть воздух, есть земля, у тебя есть солнце, свет, кругом люди. Делай свою жизнь, у тебя еще есть силы. Я, например, утрами всегда обращаюсь к воде. Раньше бы я, конечно, пошла на улицу, с оленями бы повозилась, дровишек бы собрала. Первый подарок за семьдесят лет принесли: ребятишки сложились на новый необъятный телевизор. Я семьдесят раз подпрыгнула, чтобы показать, что я еще все могу.
― Главный секрет в жизни для себя открыла?
― Я поняла: всё, что для меня хорошего делали, я должна вернуть. Не должна в долгу остаться. Я в долгу перед мамой. Я думала, что мамы вообще не устают. Мы спать ложимся — мама еще не спит, просыпаемся ― мама уже проснулась. Мое «Материнское сердце», которое сейчас переводят на другие языки мира, ― желание вернуть долги людям, которые мне помогали в трудностях.
― Это последняя книжка ― «Материнское сердце»?
― Нет, последняя книжка «Тёй, тёй», колыбельная такая, когда качают ребенка. Там считалки, игровые словечки, игры-танцы детские и песни-посвящения всем внукам сделала. Но их поют в детских садиках. Это тоже традиция народа.
― «Тей-тей», и можно укачать все маленькое человечество?
― Пусть растет человек, пусть набирает сил, ручки руками пусть станут, ножки ногами пусть станут. Шлифовка человеческой души идет.
― Мы, Мария Кузьминична, с Вами беседу ведем под кедром, под великим югорским кедром. Кедр ― царь тайги?
― Кедр ― священное дерево, бережет нас, не позволяет болеть. Где кедр, там всегда жизнь.
Омельчук: Кедр человеческую молитву принимает?
Вагатова: Принимает. Работа будет, счастье придет.


Геннадий ВОСТРЕЦОВ:

Стыд мастера
Очень нежный.
Бесстыдно нежный.
Неистово нежный.
Неисправимо нежный.
Откровенно нежный.
Обнаженно нежный.
Бронзово нежный.
Умудриться воплотить свою нежность в равнодушном металле?
Ему удается.
Современники по привычке не замечают, что живут с выдающимся мастером. Это их обязанность ― ничего не понимать.
Мастер не обижается. Конечно, он работает для современников, но ― с вечностью.
Особо удачливым его не назовешь.
Он бы мог реализоваться куда полнее и ярче.
Но сделанного достаточно: гений проявлен.
Лохматый, бородатый, всклокоченный, несобранный, несообразный — он этому равнодушному веку и не тем озабоченной толпе напоминает: художник ― всегда сам по себе, одиночка и отшельник. Если орбиты не пересекаются ― это не его проблема.

Омельчук: Отдохни, Микеланджело! Скульптор Вострецов честолюбив?
Вострецов: Я и Микеланджело?
― Почему бы и нет?
― Для нас Микеланджело обладает такой сакральной степенью имени своего, не хотелось бы…
― Тревожить?
― За этот стол приглашать. Микеланджело, по словам великого итальянца, который собирал все сплетни про художников Кватроченто, сказал: от скульптора должно пахнуть мочой и потом. Не знаю, насколько это приемлемо в нашей цивилизованной жизни. Но Микеланджело остается непревзойденным, действительно ― небожитель.
― Вострецов, классический скульптор, отвечает формуле Кватраченто? Хотя бы потом пахнет?
― Во всех своих ипостасях Вострецов ― прямое продолжение ветвей Кватраченто. Не шучу. Те, кто зажег этот светильник, они светят. Не только мне, нас много.
― Хотя был у Вострецова момент ― отдохни, Роден?
― Роден ― поэт. Я его не воспринимаю как скульптора. Он поэт формы, вдохновенный поэт глины, раскрепощенный совершенно, божественно пространственный скульптор. Более, чем скульптор. Его ученик Бурдель ― скульптор. А Роден ― это поэзия!
― Когда Геннадия Вострецова наконец-то поймут, Вы что бы предпочли: небожитель, поэт, скульптор?
― Я бы предпочел раствориться во всем, не выбирать, а раствориться. В небе, в земле, в памяти людей. Я хочу быть как ветер. Как мимолетная мимолетность. Тогда я выполню свою миссию в этом мире. Спрашивают ― ты за нас, ты за красных, ты за белых, ты за зеленых? Мало, кто обращает внимание на ту духовную жизнь, которая отличает человека от партийного деятеля, чиновника или от дерева, от травы, от неба, от солнца, от облаков. Человек для чего создан? Для того, чтобы читать молитву Богу. Ни кошка, ни собака не прочитает Всевышнему, это может человек. Это мне кажется самым главным.
― Вообще-то отдаете себе отчет, на что притязаете? Не Микеланджело, не Роден, не Вучечич. А претендую быть природой, ветром. Сатанинская гордыня, а, Геннадий Петрович?
― Это как раз не гордыня, я не хочу остаться истуканом, символом или кумиром. Я хочу иметь возможность перейти в неосязаемую плоскость, остаться ничем, остаться ощущением легкого или ощущением грозного, ощущением бесчувственного. Но ― не кумиром. Это не гордыня. От человека остается что? Только память, больше ничего. От Микеланджело осталось много скульптур. Но дело не в этих скульптурах, а в том, как их люди воспринимают. Им сказано, что это гениальный мастер, они так и воспринимают. Но, чтобы прийти и упасть на колени, прослезиться, не у всех получается. Даже у Микеланджело. Прослезились ― это счастье. Это главное в моих поисках. Я еще учился, гениальный Михаил Константинович Аникушин сказал: «Гена, тебе Бог дал делать всё живым. Сохрани это, другие такое не умеют делать, без тебя сделают надгробья тому и тому. А у тебя все живое, сохрани. Ко мне приезжают мои соученики, они поражаются, как ты в этой глухой среде сохранил это качество, которому тебя учили твои учителя»…
Омельчук: Скульптор в России, пожалуй, самая редкая профессия?
Вострецов: Скульптор ― это уже не профессия, это удар молнией, паровоз, налетающий на тебя. С этим уже ничего нельзя поделать. Талантливый человек ― не профессия.
― Почему в России не ценят скульпторов? Грозу любят, молнию любят…
― Может быть, не понимают? Это беда воспитания. Тот же Опекушинский Пушкин на Тверской в Москве — для каждого русского человека родственник. Именно родственник. Действительно, работ, над которыми можно расплакаться, маловато.
― Над чем работаете, Геннадий Петрович?
― Я всегда работаю над одним и тем же: ищу свое место в этом формообразующем пространстве. Что такое скульптура? Пространство, заполненное определенной формой. Это безграничное пространство. Неисчерпаемая тема.
― Без пространства скульптуры не бывает?
― Нет, а как?! Это живопись бывает на холсте, плохая живопись. Скульптура ― она со всех сторон. Она воздействует не только фронтально, но даже и сверху.
― У Вас есть главная работа, самому автору ясно: вещь на все времена?
― Нет, нет, нет. И, слава Богу!
― Будет?
― Нет, нет, нет. Не хочу. Я хочу только одного: чтобы мне не было стыдно за то, что я делаю.
― Скульптор ― нравственное дело?
― Очень. Кто заставлял Льва Николаевича семь раз переписывать огромный роман? Стыд. Мной правит тот же стыд. Мне стыдно за мое несовершенство.
― И это говорит автор самых бесстыдных в Тюмени бронзовых ню? Пококетничайте.
― Это не кокетство, это суровая правда жизни.
― Обнаженная женщина ― суровая правда?
― Суровая. Возьмем ню. Почему возникает огромное чувство ненависти к женщине? Эта женщина не получается у тебя. Она бесит, раздражает. Только тогда, когда ты начинаешь входить в состояние Саваофа, ты можешь сотворить, получается даже не радость ― фантастика!
― Божественно!
― Может быть, не это слово. Но ― фантастика!
― Если женщина Вострецову удалась ― работа Бога?!
― Я никогда не претендую.
― Но только Богу удалась Ева?!
― Я суеверный человек, даже не суеверный, а верующий. Поэтому «мухи отдельно ― котлеты отдельно». Но я ни в коем разе не вхожу в конфликт со своими убеждениями или верованиями.
― Из русской классики, Геннадий Петрович, известно, что лишние люди бывают. Бывают ли лишние скульпторы?
― Несовместимые понятия. Либо он не скульптор, либо он не лишний.
― Скульптор Вострецов на базар со своим товаром не пойдет?
― У меня нет товара. Мне некуда идти. Я уже пришел.
― Менеджерским талантом Бог обидел?
― Я не чувствую своей недостаточности или усердности. Я родился очень одаренным человеком, с детства. У меня прекрасный слух, прекрасное зрение, все другое прекрасное. Я всегда состоятелен.
― Скульптора ― работа? Или жизнь?
― Скорее, непонятное существование. Когда ты начинаешь делать, ты забываешь обо всем на свете: ты не можешь даже сказать, что это ты, потому что кто-то делает за тебя.
― Хорошо устроились!
― Это совершенно фантастическое существование. У поэтов говорят, «муза» прилетела. К нам не надо прилетать, просто ждешь, ждешь вдохновения, а оно само приходит. У меня спрашивают: откуда это, что это? Я не знаю. Само приходит.
― В нашем городе много стоящих скульпторов?
― Есть совершенно фантастическое явление ― Николай Васильевич Распопов. Старейший человек, весь из себя мудрый. Это явление, это не человек, не скульптор, это поэт, может быть, проповедник, может, пророк.
Омельчук: С точки зрения мастера, организатора пространств ― Тюмень пустоватый город?
Вострецов: Как любой город, ему есть во что развиваться. Молодой.
― Первые 420 лет?
― Мы видим Рим, там столько всего еще можно ставить! И ставят.
― Будь Ваша воля, чем бы заселили родную Тюмень?
― Тюмень ― необыкновенный город. Вы знаете, под Тюменью течет огненная река, это геологи говорят. Не огненная, но очень горячая. А там, где я поставил свой памятник ― ничего нет. Бульвар возле училища искусств, между Геологоразведчиков и Республикой. Там ничего не строится, потому что огромной скорости поток горячий. Вероятно, это и есть душа города. Хотелось бы город населить именно душой.
― Вы с каким материалом больше всего любите нянчиться?
― Самый лучший материал тот, который в данный момент является выражением твоей сущности.
― Булыжник?
― Бывает ощущение бесконечной нежности, ты изображаешь ню или что-то воздушное ― тогда пластилин или тонкая глина. Вдруг ― ощущение колючести, берешь дерево колючее.
― У Вас же целый глиняный гарем?
― Я человек совершенно православный. Это не гарем, это жители моей мастерской.
― Они сами вошли?
― Они ходят, уходят, выходят.
― Я в этот момент не мужчина?
― Абсолютно! Они живут своей жизнью, со мной не пересекаясь.
― У Вас бронзовые ню. Мне же всегда казалось, что женщины прячутся только в теплом мраморе.
― Женщины прячутся в самих себе. Это их загадочность, сакральность и сущность. В мраморе ничего нельзя спрятать. Это камень. Это материал. Там живет только душа камня. Говорят ― лишнее убрать. Другие говорят ― надо, чтоб он запел. Третьи ― чтоб он засветился. Надо понять душу камня.
― Вы с деревом не работали?
― Дерево ― чудесный материал. Но, когда работаешь с деревом, должен быть с душой своей в соответствии, сам не деревянный. Нести это необыкновенное пространство любви, чистоты, нежности. Должен быть настрой души на камень. Или берешь глину нежнейшую, что переходит в бронзу с ее таинственными сакральными мерцаниями.
― Вот загадка, почему женщины Вострецова бронзовые?
― Очень просто. Есть свое отношение к модели. Мне как-то нелепо сделать женщину из дерева.
― Но женщина же ― лучшее дерево?
― Ты делаешь женщину, а на самом деле себя. Тарковский говорит: я снимаю фильм о себе. Моя женщина ― это я о себе. Не в кокетливом плане, в попытке изучить и понять самого себя. Бесконечная, бессмысленная попытка. Мир непознаваем. Но процесс ― повод для работы мозга.
― Скульптор Вострецов: дорогой, востребованный?
― Увы. Я бы даже отрицательно ответил.
― А ваша худоба ― это..?
― Дистрофия.
― Не от невостребованного?
― У меня очень хорошая семья, хорошие дети, я не испытываю никаких страшных неудобств, лишений. Прекрасная семья.
― Все жанры перепробовали?
― Я стараюсь быть вне рамок. Замысел ― это я. Везде я. Я касаюсь женщины, но все равно оказывается…
― …женщины нет, есть только моя рука?
― Вот в чем ужас-то!
― И счастье?
― Ты касаешься своей скульптуры, но ее нет. Она сама по себе.
― Геннадий Петрович, Вы, когда работаете, поете?
― Это очень интимно. Мне один знакомый сказал: есть голос шелковый, есть бархатный, а у тебя, говорит, Гена, суконный голос.
― Хороший материал ― сукно?
― Окружающие даже дома не приветствуют, когда я пою… Моим голосом хорошо подавать команды моему псу. Тут я вне конкуренции.
― Очередная Галатея, над которой Вы работаете, тоже намекает, что у Пигмалиона суконный голос?
― Для Галатеи Пигмалион даже не способ существования. Вот ты берешься за поверхность, за форму…
― А душа? Меж пальцев?
― А душа-то в тебе. А Галатея остается сама по себе. Мы плохо понимаем, что существуем только в самих себе. Чем Платон художникам близок? Он откровенно разбирает, что всё ― это я. Нет ничего, кроме одного человека ― меня…
― Но петь-то хочется?
― Очень. У меня стопроцентный слух, но качество звука вульгарно.
Омельчук: Пусть поет дело моих рук?
Вострецов: Лучше так.


Лариса ВОХМИНА:

Рыцарь ещё не перевёлся
Она начинала в Заполярье. В «Советском Заполярье». И сейчас есть такая газета в дальнем арктическом Тазовском районе.
Заполярье ― это даже не школа: университет. Хочешь закалиться на всю жизнь, поработай по принципу ― год за три.
«Тюменская правда», которую она сегодня ведет, была главной газетой области. Сегодня конкуренция погуще. Надо не только бороться за место под читательским солнцем, надо бороться за выживание на газетном рынке.
Обаятельная женщина. Железные женщины ― они все такие: чертовски милы, обворожительны и неприступны.
Сообщество коллег «Клуб-7» назвало ее «Женщиной года». Она не обиделась, хотя про себя знает: она ― женщина века, и даже двух веков сразу, и XX, и XXI.
Однолюбка.
Всю жизнь ― в газете.

Омельчук: Пишете «в печать»?
Вохмина: Нет, я главный редактор. Номер подписываю в печать.
― Были моменты: рука дрожала ― «в печать»?
― Крайне редко.
― Эти «крайне редко», с чем связаны?
― Мои сомнения. В каждом редакторе сидит внутренний цензор, журналист и редактор…
Омельчук: …и просто откровенный трусишка?
Вохмина: Может, и трусишка. Я наступаю на горло этому трусишке, побеждает журналист, нормальный редактор. И я подписываю: «в печать!».
― Звучит, как ― «в атаку!».
― Не без этого.
― Когда испытывала счастье?
― Это же мгновения, не длительный процесс. Конечно, таких мгновений было много. Начинает сердце трепыхать, теплое подступает ― счастье. Потом могу проанализировать.
― Кардиолог эти трепыхания сердца как диагностирует?
― Я к докторам не хожу.
― Газете, кстати, нужна абсолютная правда?
― Правда нужна всем, если не газете, то ― читателю. Мы стараемся.
― Журналист знает, что такое правда?
― Догадывается. Верхним нюхом. Один товарищ корреспондент на первых порах страшно любил назидательный тон, почему-то решил, что обязан учить, он знает правду, он знает истину. Но теперь сменил тактику.
― Помудрел?
― Поумнел.
― Журналисты разных возрастов. Эта тяга: я знаю истину, у кого остается?
― Молодежь тоже полагает, что она знает истину. С годами мудреет человек.
― Читатель-то любит газету за правду-матку с молодежным максимализмом?
― Ой, читатель любит разную газету. Замечаю, что читатель очень любит «желтую» газету. Не серьезную.
― Мечтаю пожелтеть?
― Немножко, может быть.
― Это же ― уже падают листья?
― Неслучайно же рейтинг «Дома-2» просто бешеный. Может, люди действительно любят покопаться в грязном белье?
― В чем тогда самореализация редактора и журналиста?
― Мы должны приобщать людей читать умные, толковые материалы. И респектабельные газеты. Преданно выписывать. И покупать в киоске.
― Знаешь, что такое журналистская независимость? Помнишь?
― Я знаю. Сегодня некоторые думают, что работать сложно, потому что мы абсолютно зависимы. Я помню другие времена, мне почти каждое утро звонили из райкома партии и кричали: что вы там написали? Я получила однажды листок от секретаря по идеологии, перечень фамилий, которых я вообще не должна ни в коем случае трогать и перечень фамилий, которых я могу критиковать. Сейчас такого нет, я говорю совершенно откровенно и правдиво.
― Это возрастное, когда независимость — на первом месте?
― Я вспоминаю, в 90-е годы мы ездили на совещание в Москву, выступал Павел Гусев. Он сказал: «Что значит независимый журналист? В конце концов, вы все зависите от жены редактора».
― Или от мужа?
― Или от мужа. Муж испортит утром настроение, и ― пожалуйста. Я не думаю, что есть полная независимость. Мы зависим от читателя. В первую очередь.
― Звонит секретарь райкома, деликатно предлагает обратить внимание на ошибки. Ларисина первая реакция?
― Не пугай, пожалуйста.
― Я не пугаю, вспоминаю.
― Ой, там вообще смешение чувств было. Реакция ― нехорошая.
― Тигрица просыпалась?
― Я всегда пыталась защитить корреспондента. Если я подписала материал, если стоит моя подпись в газете, я отвечаю за этот материал.
― «Тюменская правда» ― газета зрелых людей?
― Зрелых читателей. Не хватает молодого читателя.
― А гендерное равноправие присутствует ― о мужчинах и женщинах?
― У нас даже есть женская вкладка.
― Женщин ― во вкладку, в резервацию?
― Мы соблюдаем баланс. Сначала она называлась «Для нее». Нам стали звонить возмущенные мужчины. Тогда добавили шрифтом помельче: «А может, для него». Вышли из положения.
Омельчук: Ваши современники мужского пола ― чем Вам особенно нравятся?
Вохмина: Один из них Анатолий Константинович Омельчук, с которым мы знакомы страшно сказать, сколько лет. Молодые мне нравятся, они ― модное слово ― креативные. Мужчины моего поколения не всегда знали, чего хотят. В сложные годы многие мужчины растерялись и потерялись. Стержень у них сломался, что ли. Почему-то главенствовать стали женщины.
― Перехватили инициативу?
― Конечно.
― И все-таки, если современников определять одним словом? Это джентльмены? Сволочи? Рыцари? Серость? Скоты? Норма? Жлобы?
― Я думаю, больше все-таки порядочных людей. Джентльменов больше. Они не знают, что они джентльмены, но поступают вполне прилично. Я только в книжках читала про рыцарей, они мне очень нравились.
― Сама писала о рыцарях?
― Я писала о хороших людях.
― Что подкупает в мужчинах своего поколения?
― Мне нравятся мужчины умные, остроумные и порядочные.
― Такое сочетание бывает?
― Случается.
― Когда надо принять неправильное решение ― Вохмина его обязательно примет?
― Бывает.
― Что страшнее: женская ошибка или редакторская?
― Думаю, редакторская.
― А женщины ошибаются?
― Ошибаются. В выборе мужчин. Как минёры. И подрываются на всю жизнь.
― Скажи, газетная работа стоит того, чтобы на нее тратить свою единственную жизнь и неповторимую красоту?
― Я потратила на нее свою единственную жизнь. Вообще не представляю, чем бы я сейчас занималась. Как спросил Геннадий Дмитриевич Лутошкин, утверждая меня редактором «Красного знамени»: «Это что, вынужденная посадка?» — «Да, вынужденная!» Дочь надо было водить в школу, на фигурное катание, в музыкалку, это требовало времени. Я пошла в пожарную охрану. Это было недолго, семь месяцев. Лутошкин, безусловно, понимающий человек.
― Принадлежит к выдающимся современникам, хотя бы потому что утверждал Вохмину в «Красное знамя»? Вохмина с красным знаменем ― такой образ можно представить?
― За моей спиной в кабинете переходящее Красное знамя, принадлежащее «Тюменской правде».
― Вохмина на фоне?
― Есть такая фотография.
― О Севере не жалеется?
― Вспоминается. Это замечательное время, люди замечательные, взаимоотношения.
― На Тазовском севере Вохмину помнят?
― В тундре, я думаю, уже забыли. Но надеюсь, может, кто-нибудь и вспомнит: «Однако, я где-то ее видел».
― Ты же была разъездным корреспондентом?
― Что значит «разъездной корреспондент»? На Севере, конечно, летающий корреспондент. На нартах ездила. Мне не понравилось. Все время боялась упасть. Гыдоямцы, находкинцы, антипаютинцы ― мы иногда встречаемся в Тюмени. Узнают. Я, кстати, не сильно изменилась, не кардинально. Узнаваема.
― Шестые, Седьмые пески, Среднее Мессо?
― Как знакомо слушать, это песня, просто песня.
― Сама ряпушку ловить пробовала?
― Из невода. Нет, не ряпушку, а большую такую. Муксун, нельма, это замечательно.
― «Тюменская правда» за действенность своих публикаций и сегодня борется?
― Из закона о печати почему-то убрали этот пункт «О действенности печати». Не знаю, для чего это сделали. Отвечают, конечно, очень мало. Но прокуратура аккуратно следит за нашими публикациями, реагирует. С кем нужно, с тем разбираются.
Омельчук: Лариса Николаевна, газета сегодня ― информационщик или пропагандист? Амплуа «Тюменской правды» можно сформулировать?
Вохмина: Мы пытаемся дойти до каждого человека и облегчить его жизнь. Утешитель в том числе. Сейчас запустили интересный проект «Не чужая боль», помогаем людям.
― «Красное-то знамя» читаешь?
― Я могла бы соврать, что читаю постоянно. К сожалению, а, может быть, не к сожалению, не читаю. Хотя с редактором дружу.
― А «Советское Заполярье»?
― В прошлом году ездила в Салехард, на стенде видела «Советское Заполярье». Она изменилась, сильно изменилась.
― Известно: женщины конкуренции не терпят, не признаются, но не терпят. А женщины ― редакторы?
― Неправда. Почему я не должна сказать, что женщина красивая, например, умная?
― Среди современниц есть умные и красивые? И редакторы толковее Вохминой?
― Насчет женщин ― не знаю. Мужчины, безусловно, есть.
― В каких случаях приходится поступаться принципами?
― Приходилось. О чем-то же я жалею. Могу перечислить много, о чем жалею.
― Ну-ка?
― Но можно я не буду этого делать? Я же поступалась принципами, если мне сейчас приходится жалеть об этом.
― Ощущала несправедливость системы? Любой системы?
― При КПСС я ощущала несправедливость: очень часто были связаны руки, редактору приходилось чрезвычайно сложно. Постоянная ситуация вялотекущего стресса.
― Руки развязали, но махать кулаками и не хочется?
― Иногда не хочется. Иногда позволяем.
― Зато руки свободны?
― Свободны. Журналисты приносят материалы серьезные, критические, и я им не говорю, что этот материал не пойдет в номер, потому что не понравится правительству. Правительство, правда, мне ничего не говорит, я даже не знаю, понравилось или нет. Думаю, раз молчит, значит ― все нормально.
― По складу ― советская барышня?
― Да. Я значительную часть жизни прожила в советское время, там немало хорошего. Там моя юность, пионерское детство.
― В Тюмени катастрофически не хватает светской жизни?
― Мне хватает, я не тусовочная барышня. Сейчас мне бы уже в огороде покопаться или подумать о бренности жизни. На грядке возле тюльпанов.
― Специалисты утверждают, что на всю жизнь человеку выделяется всего одна любовь. В крайнем случае, парочка. В самом крайнем ― три. Согласишься?
― Могла бы не согласиться. Но наверняка телевизор будет смотреть мой муж, ему это не понравится. Почему три раза? Можно несколько раз. Не три, а, например, четыре.
― Каждый четвертый ― мужчина ли, женщина ли, это специалисты утверждают ― любить не то, что не умеет, но не хочет и не может. Замечала?
― Любовь ― это как талант. Не каждому дано.
― Редкая вещь?
― Редкая, безусловно.
― Бог одарил?
― Наверное, да.
― Два таланта?
― Ну почему два?!
― Талант любви и талант редакторства?
― Это пусть другие скажут.
― Разве я ― не другой?
― Спасибо.
― Во что бы то ни стало ― доведу дело до конца?
― Дом построила, довела.
― Муж будет слушать передачу?
― Будет.
― И как отреагирует ― «дом построила»?
― Ему это не понравится, конечно. Я начала строить, а он подключился и активно помогал.
― Поражений не терплю?
― Мальчик когда-то бросил. Это поражение?
― Может быть, счастье?
― Я тогда сочла как поражение. И до сих пор не могу забыть этого негодяя. К сожалению, память хорошая. Это было очень давно, где-то в седьмом классе. Почему бы со смехом не вспомнить?
― Лучшее твое женское качество ― о котором человечество все еще не догадывается?
― Сострадание. Я считаю, это хорошее качество ― жалость, сострадание.
― Редакция вспоминает лозунг Павла Гусева ― от кого зависит жизнь редакции?
― Муж по утрам мне не портит настроение. Но если я что-то не доделала, это висит дамокловым мечом. У меня крайне редко бывает плохое настроение.
Омельчук: Сегодня день задался?
Вохмина: Было всякое. Сегодня были и неприятные моменты. Думаю, справимся с проблемой.


Юрий ВЭЛЛА:

Главные Боги ― Женщины
Честный всегда, смелый, но не всегда мудрый. Или честность ― форма мудрости, смелой мудрости? Может, ему проще ― он не знает, что такое быть нечестным?
Если хочется представить, какими они были, вожди северных племен, познакомьтесь с Юрием Вэллой. Сегодня он ― старейшина своего рода, рода таежных оленеводов ― пянхасаво. Он ― ненец, но ― другой ненец. Из трех десятков тысяч ненцев на всей нашей планете ― тысяча ненцев: пянхасаво.
Лесные. Таежники. Ненцы, которые не дошли до тундры, или ― не ушли в тундру. Остались в тайге.
Оленьи таежники.
Наверное, вожди пянхасаво должны быть как он: честные, отчаянно смелые, мудрые, нежные. И, если не шаманы, то ― поэты. И шаман, и поэт ― посредник в разговоре с Богом, с Богами.
Он ― поэт.
Может быть, единственный на планете поэт-оленевод.
Его стойбище ― на Варьёгане. Недалеко от знаменитого Самотлора. Для него ― опасное соседство.
Он шел один против колонны тракторов, посягавших на его родовые угодья. Он партизанил и рубил мосты. Он ― вождь, а вождь защищает свое племя.
Он приехал в Тараскуль подлечить раны вождя. Он закончил Литературный институт, он ― профессор местного университета, издает свои книжки сразу на восьми языках.
Он ― вождь таежного племени.
Он ― человек мира сего.
Он счастливо не помнит о времени, не знает, не замечает. У природы нет времени. У нее ― времена. Время природы не дробится на минуты-секунды, как не может дробиться на части живой поток.
Кто в потоке времени — не зимечает этого. А если не замечать времени ― не надо и понимать, что историческое время истекает. Для тебя, для твоего родного народа. У поэта-пянхасаво не может быть иной участи.

Омельчук: Каждый в тайге несет свой облас сам?
Вэлла: Да.
― Закон тайги?
― Не знаю ― национальный обычай или родовой, семейный, но я от дедушки с бабушкой всегда слышал: каждый свой облас несет сам. Неважно: возраст и пол никакого значения не имеют. Если у тебя много багажа, научись выбирать необходимое. Остальное оставь дома. Такое воспитание и такая поговорка: человек берет с собой в путь только необходимое.
― Ребенок, женщина, старуха?
― Никакого значения.
― Скажи, Юрий Кылович, оленье стадо — кошелек оленного человека?
― Нет. Оленье стадо ― жизнь оленного человека, страдание и счастье, и заботы. Кошелек тут самая-самая маленькая часть.
― Твое стадо где нынче летует?
― На нашем стойбище, на летнем пастбище.
― Сам Вэлла сейчас отдыхает ― кто со стадом управляется?
― Дети, внуки. Внуки входят в тот возраст, когда, по нашему понятию, они должны стать хозяевами.
― Доверяем ― безоговорочно?
― Без этого нельзя.
― Управятся лучше самого Вэллы?
― Мы ставим вопрос так: если он сейчас не управится без меня, значит, завтра управится. Он должен совершить и ошибки, чтобы, намотать их на длинный оленеводческий ус. Если даже ус у него еще не растет, он учится в 9-м классе.
― Но уже командир?
― Старший на стойбище.
― Стадо пожирнело, нагулялось, увеличилось?
― Грех так говорить. Живем потихонечку.
― Можно жить без оленя, другие же живут?
― Нет, нет. Если пожил с оленями, то уже нельзя. Это же целый мир, это мировоззрение. Как шагнула твоя жена, что она делает сегодня и будет делать завтра, что делают твой внук, внучка ― все зависит от того, как вели себя твои олени.
― Вашу семейную школу на стойбище еще не упразднили?
― Официально ликвидировали.
― Почему?
― Пришел новый глава администрации нашего Нижневартовского района и в первый же месяц нашу стойбищную школу ликвидировал. Но мы ее восстановили, другие чиновники оказались милосерднее. Два раза на прием вынужден был идти к Филипенко, чтобы единственная стойбищная школа в России с лица планеты не исчезла. Школа существует, мы к закону присоединились. Вписались в закон о домашней форме обучения.
Омельчук: Губернатор Филипенко всегда внимательно выслушает оленевода с Варьегана Юрия Вэллу?
Вэлла: Он выслушивает.
― Реагирует?
― Мне его жалко по-своему бывает, у него своих забот много, а тут еще Вэлла, у которого постоянно куча проблем и все норовит на губернаторскую шею. Это же обуза.
― Вот Вэлла губернатора пожалел. А губернатор ― Вэллу?
― Меня жалеть не надо. Губернатор не просто рассуждает с позиции Вэллы. Вот существует стойбищная школа ― альтернатива сегодняшнему интернату. Это тот же интернат, только наоборот. В интернате собираются от семьи оторванные дети. А в стойбищной школе учителя отрываются от своей семьи, они живут на стойбище, далеко от семьи. Дети на родном стойбище.
― Учительницы на стойбище долго не держатся?
― Куда там!
― Трудно долго продержаться?
― Я их нисколько не осуждаю, прекрасно понимаю, что такое жить далеко от семьи, от большого внешнего мира. У нас электричество есть, но оно не такое, как в городе, у нас есть связь с внешним миром, мобильная связь существует, но не такая устойчивая, как в городе. Интернет стойбищный существует, но иногда он пропадает.
― Учебный сезон продержалась ― уже хорошо?
― Да. Я считаю, молодцы, семья у нас отработала, муж с женой ― Жиделевы, Сергей с Натальей, молодые специалисты, приехали из Курганской области и отработали два года.
― Стойкие?!
― Полных два года! Они хотели бы продолжать и дальше, но ― дело молодое ― она забеременела, как я могу этому препятствовать? Рад за них. Когда я с ними знакомился, сразу задал вопрос: «А забеременеете?» Они приуныли: «Будем воздерживаться». ― «Нельзя этого делать». Не монастырь. Да у нас ведь и ночь полярная. Какое семейное счастье без детей?
― Юрий Кылович, задумывался над вопросом ― кому нужны твои стихи? Ну, позарез! Жить не может, жизнь не в жизнь без стихов Вэллы?
― Ой, я… Никогда об этом не задумывался. Я всегда писал для себя. Правда, в школе еще я для одноклассниц писал.
― С тайными умыслами?
― Дай подумать, наверное, всегда и в первую очередь ― для женщины. Для женщины.
― Она читает? Понимает?
― Женщина кто? Женщина ― мать, женщина ― это дочь, женщина ― это внучка, женщина — это жена. Соседка, сестра, сноха…
― Чужая жена?
― Да. Чужая жена ― тоже женщина. Женский диапазон расширяется, и цель поэзии, наверное, расширяется.
― О радости пишешь? Или о страдании?
― Не выбирал, и так, и так. Не знаю даже как ответить. Какая может быть радость без страдания? Какое может быть страдание без радости?
― Стих — это добытая птица? А если добытая, обязательно подстреленная?
― Нет, нет, нет.
― Вольная?
― Нет, нет, нет. Стих ― нечто неуловимое, вернее, не стих, поэзия. Я вообще воспринимаю: стих ― это одно, поэзия ― это другое. Поэзия, истинная поэзия, строчка в поэзии, слово в поэзии, это настолько неуловимо, настолько зыбко, вроде бы вот оно, пытаешься схватить, но сквозь пальцы ушло, уже нет.
― Вольная птица?
― Наверное, вольная. Она хочет ― поддается, не хочет — не поддается. От меня, писателя, не зависит, наверное, не должно зависеть. Иначе бы мы писали по плану.
― По разнарядке?
― Сегодня ― лирику дать, завтра ― эпическое произведение, а послезавтра ― надо несколько строчек, посвященных новой трубе, которая свяжет Россию с Грецией.
Омельчук: Поэзия ― вольная птица, а жанр или порода: глухарь или лебедь?
Вэлла: Ой, скорее ворона!
― Белая? Белая ворона?
― В моем роду наиболее почитаемая птица ― ворона. Она приносит весну, приход весны ― отел, а олений отел ― это радость. Чем лучше прошел отел, тем больше возможность обрести кошелек, как Вы говорили. Я никогда не выйду на уровень, что мое стадо станет моим кошельком, но как один мой сосед сказал, стремиться к этому надо.
― Последнюю книгу издавал сразу на родном, на русском, французском, эстонском, впереди английский, немецкий. Это попытка хитрого, таежного оленевода достучаться до всего человечества, до легкомысленной парижанки?
― Достучаться ― не знаю. В первую очередь я, конечно, думал о своем собрате, о своем родственнике. Поэтому книжка в подзаголовке обозначена «Книжка для ненецкого студента». Я пытался своему родственнику открыть возможности других языков, их легче воспринимать через свой язык, пропуская через свой. Естественно, еще и через русский, который для нас является вторым родным. Каждый из сегодняшних студентов изучает иностранные языки. В нынешнем году в Югорском университете в Ханты-Мансийске открыли кабинет венгерского языка. Приезжаю из санатория, и мы с издательством начинаем работать над четвертым вариантом ― с венгерским языком.
― Юрий Кылевич, одно время было свободно место президента ЮКОСа. Поставили бы тебя президентом крупной нефтяной компании, интересно, как бы нефть добывал?
― Этого не произойдет никогда…
― Свободный поэт может пофантазировать?
― Я еще в 1992-м году, разговаривая с одним из нефтяных королей ― Анатолием Сиваком, сказал: почему бы мне, допустим, не стать руководителем нефтяного предприятия? Что бы я сделал в первую очередь? Я на первый план вынес бы экологическое благополучие ― на самом месторождении и вокруг него. Во всем остальном я бы полагался на коллектив, который мне в наследство достался. С первого дня написал бы заявление, поступил на экономический факультет университета либо на нефтяной.
― В Тюменский нефтегазовый университет ― менеджер нефтекомпании.
― Хорошо, в нефтегазовый университет менеджером. Надо посмотреть, что для меня лучше подходит. Старался бы быстрее освоить новую профессию.
― Для вольного таежника Юрия Вэллы нет табу, скажем, профессионально грамотно добывать нефть? Табу нет?
― Был момент, я генеральному директору «ЛУКойл ― Западная Сибирь» Владимиру Некрасову предложил: давайте, в качестве эксперимента на части месторождения я буду пасти оленей, а вы добывать нефть. Если у нас благополучно будет идти добыча нефти, безаварийная, нормальная добыча, и без потерь идти оленеводство, мы сумеем другим доказать, что плотное соседство возможно. Давайте попытаемся.
― С точки зрения вольного жителя тайги: власть всегда лукава?
― Да. Она вынуждена быть такой. У власти своих денег нет, а основной кормилец у нас сегодня, увы, нефть и газ. Ненцы говорят: настоящий оленевод тот, у которого все олени в упряжке идут ровно. Допустим, мужская упряжка ― пять оленей и все пять идут ровно. Никто не отстает и никто не рвется вперед. Если какой-то олень рвется вперед, он скоро выдохнется, через несколько стоянок его придется бросить. Остальным четверым будет туго. Если один с ленцой идет, остальным будет труднее. Я считаю, что если бы наш Президент был хорошим оленеводом, у него бы все олени в упряжке шли в ряд. А у нас сегодня два оленя тянут, остальные с прохладцей бегут. Два оленя ― нефть и газ. Остальные ― с прохладцей.
― Кстати, как поживает Ваш подарок ― президентский олень?
― Президентская оленуха живет нормально. Нынче, кстати, она родила олененка, мальчика, а дочь ее, позапрошлогодняя дочь, тоже родила олененка. Внуки президентских оленей!
Омельчук: А Владимир Путин помнит, что в Варьеганской тайге пасутся его олени?
Вэлла: Я его оповестил. Президентский олень… У нас существует обычай: мы родственнику дарим оленя, но не ставим сразу условия ― забирай его. Нет, когда захочешь, ты можешь прийти, но пока олень живет здесь, у него есть мама, папа, ему здесь уютней, мы это прекрасно понимаем, наши дети и мы сами за ним будем ухаживать. А когда тебе надо будет ― приехал, забрал. Но зато по его жизни мы будем знать все о тебе, по твоей жизни мы будем предполагать, как будет жить этот олень.
― Путин принят в род Вэллы?
― По жизни оленя мы предполагаем жизнь Президента, а по жизни Президента мы узнаем жизнь оленя. Олениха была подарена не Путину, а Президенту России, и не Ельцину, а Президенту России, во время правления Ельцина. Когда Ельцин начал вторую кампанию в Чечне, одновременно мамаша и старшая дочь пропали без вести, остался только маленький-маленький олененок, мы думали, что не выживет, но выжила. Вероятно, Богам не угодна была эта война, но они сохранили связь нашего рода с Президентом, олененок выжил. Для чего? Вероятно, чтобы Президент имел шанс задуматься, что эти связи, связи между животным миром, между природой и человеком, неслучайны, они существуют, они влияют на судьбу, на судьбу человека, судьбу его Родины, судьбу государства.
― Юрий Кылевич, твой родной народ, наверное, в России один из самых маленьких? Вы себя еще называете пянхасаво?
― Да, пянхасаво. Род маленький, но каждая маленькая букашка в этом мире занимает свою нишу и, если она исчезает, плохо становится остальному миру, оставшемуся.
― Скажи, мы не насилуем детей, заставляя их следовать традициям дедов, прадедов, предков? Я тоже дитя, сын ― своих родителей, внук ― своих дедушек и бабушек. Нет. В нашем роду человек очень рано признается взрослым, самостоятельным, я ― с пяти лет, может, попозже ― с семи лет. Надо мной не было командира, я уже жил по своему желанию, выполнял то, что мне хочется. Может, свобода повлияла на мой характер. Точно также я стараюсь относиться к своим внукам. Хотя сегодня понимаю, что исподволь мной управляли и дедушка, и бабушка, и родители, но это делалось не прямо. Точно так же исподволь пытаюсь управлять жизнью своих внуков.
― Оленевод все время под открытым небом ― заставляет думать о звездах?
― Под открытым небом особо четко видишь горизонт. На горизонте все то, что окружает тебя сейчас. Допустим, вокруг меня сейчас Советский Союз, советское общество. Я гляжу на горизонт, вижу другое общество. И, может быть, у меня начинает появляться желание, а почему бы не попробовать? Допустим, я сейчас живу где? В капитализме. На горизонт смотрю ― капитализм. Почему бы не попробовать?
― Смотрю в другую сторону горизонта?
― Да. А почему бы не попробовать другое общество, мир, отличающийся от капитализма. В тех или иных человеческих обществах, наверное, нет совершенства. Совершенство только в человеческом мозгу ― тот некий рай, который человек себе придумал. А в обычной жизни есть всегда трудности, есть легкость бытия, как у нас старики говорят ― идешь и под твоими ступнями ног бодрое скольжение. Всякая жизнь естественна, натуральна. Какой такой мир, если вокруг только одни зайцы и совсем нет волков?
― Женщины в тундре ― страстные натуры? Или погашенная заря?
― Ой, вы знаете… Женщины в тундре сегодня, увы, редкое явление. Я очень много знаю тундровых ненцев-бобылей. Плотно соприкоснувшись с внешним миром, в первую очередь перенимают образ жизни мира внешнего наши женщины. Наверное, за тысячелетия с единственным мужчиной-ненцем настрадались, наскучились, какого-то свежего ветерка требуется. Я считаю, сегодняшний ненец должен быть хитрее. Обычно наши соседи ханты говорят ― ненец хитрый. Считаю, сегодняшний должен быть еще умелее, еще умнее, хитрее для того, чтобы в беспощадной конкуренции редкая невеста выбрала именно его.
Омельчук: Невеста на голову выше? Жених ― прилагательное к невесте?
Вэлла: Да. Да. У нас иногда говорят, я имею в виду, мои учителя, пришедшие из вашего мира ко мне в интернат, мне всегда говорили ― ваша жизнь была отсталая, ваша женщина не ценится, к женщине вы плохо относились. Я внутри всегда сопротивлялся. Я не спорил, я пацан. Сегодня готов поспорить. Дело в том, что главные боги у нас ― женщины. Дальше. Женщина по статусу выше мужчины. Кто она такая, женщина? Если у нее есть сыновья ― она мать рода. Предполагается, кто-то из ее сыновей будет главой рода. Стало быть, она мать рода, матерь рода. А что такое мужчина? Обыкновенный член рода. Если не стал главой. Если я сейчас ― глава, в данный момент я ― глава рода, но только я ― глава рода. Все мои братья, дяди, сыновья, племянники, внуки, они только члены рода. Они по статусу ниже женщины.
― Юрий Кылевич, чай не допил ― жена..?
― Да. Это один из главных наших обычаев.
― Чай — только до конца?
― Чай до конца не допил ― жена бросит.
― Это правильно?
― Чай надо допить.
― И жена с мужем ― до конца?
― Конечно. У лесных ненцев закон существовал: нормальный ненец обязательно имеет две жены ― старшая и младшая. Есть естественный ограничитель ― только старшую и младшую. Как исключение, в единственной сказке я слышал: третья жена, средняя.
― Последняя ― самая любимая?
― Старшая, младшая и исключение ― средняя. Больше человеческий язык просто не может придумать. Это является естественным ограничителем. Ненецкая семья, это нормально ― две жены. На человека, у которого две жены, остальные ненцы смотрят как на идеал, с почетом и уважением. Почему? В семье даже два человека часто не могут ужиться, мужчина с одной женщиной не могут ужиться. А с двумя? Каково?
― Нужен баланс?
― Трое ― еще сложнее. Если такая семья создалась, значит, на него смотрят и говорят…
― …настоящий вождь?
― Какой он мудрый ― сумел ужить в одной семье двух женщин. На старшую жену смотрят, как на более мудрую. Когда невозможно ужиться двоим, очень сложно и почти невозможно ужиться троим. Но тут присутствует слово ― почти. Это не значит, что невозможно.
― «Почти» ― это искусство?
― Воспитание шло с самого детства. Наши детские сказочки чем заканчивались? Тем, что у героя появлялась старшая жена, потом младшая жена. Слушатели, мальчики и девочки, естественно, получали информацию о том, какая роль у старшей, какая роль у младшей, что ей больше подходит по интеллекту, по нравственным устоям ее рода, что лучше. У нее все вопросы уже сняты, она подготовлена. У старшей есть право уйти. Я ― мужчина, ею не распоряжаюсь. Почему? Не я ее брал, ее брал род. Старшую жену всегда подбирал род. Род подобрал то, что надо для рода. Если нужна женщина, у которой больше вероятность рождения мальчиков. Это просчитывали. Умели делать без всякой науки, очень точно прогнозировали рождаемость, и подбирали для молодого человека такую партнершу. У нас в роду мальчиков много. Или подбирали очередную невестку для рода, чтобы увеличить вероятность рождения девочек. Говорят: почитались мальчики, не почиталось рождение девочек. Совершенно не так. Девочка имела уважение, почет в семье, потому что ее ждали, ее прогнозировали, ее искали, подбирали. У нас есть поговорка: если шаман женщина, то это шаман лучше, выше, чем мужчина. Если глава рода ― женщина, то она сильнее, чем глава-мужчина.
― Но не Вэлла?
― Отношение к женщине у нас всегда было особое. Все мои стихи, моя поэзия ― женщине.
― Чай допьем ― жену ценим?
― У нас главные Боги ― женщины.
Омельчук: Божественные?
Вэлла: Богини.


Тамара ГВЕРДЦИТЕЛИ:

Счастье непредсказуемо
Примадонн много.
Царица ― одна.
Тамара.
Если Тамара, то ― царица.
На отечественной сцене одна Тамара. Грузинская княжна.
Тамара Гвердцители.
Не часто балует сибирскую публику. Но не забывает.
И всегда поражает.
Когда они сошлись ― царица Тамара и безудержная Кармен ― случился взрыв страстей. Незабываемый спектакль «Моя Кармен».
Она только что отстрадала на сцене. Милая, уютная, домашняя женщина. Не поверишь, трудно поверить, что только что на сцене пела яростная роковая Кармен. Они как-то уживаются.

Омельчук: Госпожа Тамара, Ваш спектакль называется «Моя Кармен». Я ― Кармен?
Гвердцители: В каждой женщине есть немножко от Кармен, немножко от царицы. В этой истории каждая женщина видит немножко себя.
― Современная женщина завидует Кармен?
― Конечно.
― Судьба же страшная?
― Страшная. Но любовь большая. Любой хочет оказаться хотя бы на час на месте героев.
― Разве в любви бывает свобода?
― Нет. Любовь есть акт…
― …рабства?
― Нет, не так жестко. Добровольного покорения.
Омельчук: Может, Кармен не любила по-настоящему?
Гвердцители: Сложный вопрос, что с ней случилось. Самое главное ― сама она выбирает между любовью и нелюбовью.
― Как Вы шли к своей Кармен?
― Долгая дорога. Были разные предложения. Ее хотели представить абсолютно легкомысленной, вертихвосткой. Она не может быть такой по определению. Я не соглашалась с режиссерами, у которых простое представление о простой девушке из Севилье. Долгий путь ― убеждать мужчин-режиссеров. Кармен ― необузданная сила. Вулкан.
― В Исландии? У нее страсть, а все страдают?
― Все. Когда у людей меняются планы, они это оценивают как большую катастрофу.
― Урок Кармен ― урок для женщин? Или: для мужчин и женщин?
― Для мужчин тоже. Мужчины, когда влюблены (не их любят, а они влюблены), за ценой, даже если это другая жизнь, не постоят. Когда Хозе в эпилоге убивает Кармен, он понимает: его жизнь тоже закончена. ― Не я убивал тебя, это ты меня убила. ― Настоящие чувства не бывают только для одной стороны.
― Вы «Кармен» пели с удовольствием? С ответственностью? Долг или просто удовольствие?
― Нет, я пела с огромной насыщенностью. Мне ценно то, что я обрела в Кармен свободу какую-то.
― Режиссер Вашего спектакля Юрий Чайка (не генеральный прокурор Российской Федерации), действительно диктатор?
― У него нет жесткости, он любит артистов, они для него не просто солдатики, которые реализуют его мечты. Этот человек в вечном поиске, он хочет, чтобы всё состоялось от первой до последней ноты.
― Госпожа Тамара, жизнь ставила Вас в ситуацию Кармен?
― Может быть… Эту величайшую музыку я любила с детства, но понимала, что не смогу в 18 лет изобразить Кармен.
― Кстати, она какого возраста? Мудрая, юная, умудренная… Сколько ей у Мариме?
― До 30-ти.
― Такая юная, но зрелая?
― Есть цыганская мудрость. И в любви, и в страстях. Понятно, не совсем молоденькая девочка, которая потеряла голову, увидев тореадора в блестящем болеро.
― Мы такие естественные, но дикие страсти оставили в XIX веке?
― Всё от мужчин зависит.
― Дикость страстей?
― Мы готовы на всё. Но они начинают. Хотя сейчас уже спорный вопрос, все-таки эту роль мы…
― …доверили им?
― Исторически, ментально, культурно, традиционно.
― Госпожа Тамара, у Вас ― царственное имя. Случается: Вы чувствуете себя царицей? Или родилась царицей Тамарой?
― История простая, меня назвали в честь бабушки Тамары Ивановны. Она пианистка, мама решила, что Тамара Гвердцители звучит хорошо. Никаких амбиций у моих родителей не было, кроме уважения к свекрови. В Грузии это принято. Моего брата зовут Павел в честь дедушки. Царица Тамара была гениальной женщиной.
― И в этом вы похожи?
― Я никоим образом не претендую на то, что она превзошла многих мужчин-правителей. Историческая мечта: иметь такого правителя, несмотря на то, что женщина.
― «Виват, король!» поет царица Тамара?
― Не вгоняйте меня в краску.
― А честно?
― Да.
― Сегодня триумф на тюменской сцене ― царица же?
― Спасибо большое. Да, так принимали, я могу только благодарить и выразить своё восхищение, как люди аплодировали нам с Кармен. Я счастлива, что это понято, услышано, прочувствовано, несмотря на то, что действие шло на языке оригинала, на французском. Ваши люди прочувствовали и всё поняли, сердца бились в унисон.
Омельчук: Чувства и страсти в языке не нуждаются?
Гвердцители: «Кармен» знают все.
― У вас с Тюменью давний роман?
― Правда, но с перерывами….
― Не балуете. Хорошая разлука только укрепляет?
― Вы думаете?
― Усиливает.
― Чувства?
― Да.
― Наверное, это так.
― Скажите, гастроли в Сибири ― престижно для певицы мирового масштаба?
― Конечно. Могу сказать, Сибирь ― это отдельное понятие. В Сибири замечательные культурные традиции, столько вкуса! В Сибири тяжело отличиться. Все рассказывают: гастроли по Сибири, какие гастроли! Уже три города как нас постиг сибирский успех. Тюмень по эмоциям, по тому, как люди принимают, конечно, на первом месте.
― Интересно, а в грузинской глубинке гастролируете?
― К сожалению, сейчас нет. Последние гастроли были очень давно. Я просто приезжаю в Тбилиси, у меня там родной брат, папа, мои племянники и двоюродные братья, сестры. Это моя родина, я даже забываю, что надо бы концерт дать. Мне напоминают, и мы собираемся. Думаю, получится в этом году с оркестром спеть. Буду петь все песни, которые мне принесли успех и любовь зрителя. Родные песни на любом языке.
― Кто для Вас написал самую лучшую Вашу песню?
― Судьбоносная «Виват, король!» Она написана случайно к спортивному событию и посвящена форварду Олегу Блохину. В Киеве написали еще в советские времена (1989 год). Песня, написанная для одного вечера, стала серьезной визитной карточкой. В ней есть некий тайный смысл, что делает ее универсальной. Всегда певец может понять, что спел нечто такое, что останется навсегда.
― А когда Вы записывали «Хава Нагила»?
― Есть запись с концерта 95-го года.
― Любите эту песню?
― Очень. С песней просто не бывает. Мой дядя замечательно поет и дедушка, он родом с Одессы, всегда пел разные песни. В мою душу, в первую очередь, конечно, запала «Хава Нагила». Песня написана четыре тысячи лет назад, но смысл остается. Как бы ни было больно, улыбайся, потому что ты ― человек, ты должен веселиться, твое горе не может быть бесконечным. Я думаю, этот призыв для человечества и для отдельно взятых людей очень важен и ценен. В нем есть такая энергия, которая всегда настраивает на солнечное настроение.
― По собственному гамбургскому счету ― три шедевра от Тамары?
― Мне очень дорог спектакль «Моя Кармен». В песне существую с детства, с этим родилась. Не могу смело говорить ― шедевры, но шлягеры хорошие. Я думаю, это «Виват, король!», «Мамины глаза» и «Ностальгия».
― И «Мамины глаза»? Вы сегодня совершенны.
― Спасибо. Когда я училась в консерватории, как музыкант понимала, что все-таки приду к этому и спою. Как музыкант я не могла, естественно, это не сделать. Настолько связаны французская музыка, Бизе и русские романсы, меццо-сопрановый репертуар. Для меня это явилось естественным продолжением и развитием.
― Современная женщина обязана быть коварной?
― Нет. Я вообще ненавижу стерв. Почему-то стали этим бравировать. Говорят: они красивые стервы. Да они просто ухоженные мымры. Женщина не должна быть стервой.
― Вам не нравится разбивать мужские сердца?
― Но это же не только стервы могут.
― Но нравится?
― Нравится ли? Не знаю…
― Жизнь-дорога царицы Тамары устлана разбитыми мужскими сердцами?
― Специально я не разбивала. Если мужчина серьезно настроен, но что-то у него не получается, конечно, мне по-человечески очень жаль.
― Это не женская победа ― разбитое мужское сердце?
― Самое главное женское достоинство ― если мужчина готов что-то сделать ради любви. Это прекрасно.
― Тюменские грузины Вам понравились?
― Они очень эмоциональны, не скрывали эмоций, восторга. Я встречаюсь с очень многими соотечественниками во многих странах и вижу, что люди немножко огорчены происходящим. Я имею в виду, что отношения не могут быть такими, как сейчас между Грузией и Россией. Сегодня я увидела людей, которым хорошо в Тюмени живется, они здесь родились, любят этот город так же, как и русские. Здесь не играет роль национальность, просто надо любить то место, где родился.
― Мудрый Соломон говорил: «И это пройдет».
― Все проходит и это…
― Сегодня, завтра или послезавтра?
― Просто жизнь уходит.
― Женщина сама строит свое счастье?
― Я очень хорошо представляю, как строится счастье. Но оно должно внезапно ворваться в жизнь, на то оно и счастье.
― Только от самой себя счастье не зависит?
― Нет, конечно.
― Талантливый голос ― большой труд или птичка чирикает?
― Это такой труд, что иногда мешает женщине иметь нормальные семейные отношения.
― Талант мешает?
― Бывает, немножко мешает.
― Может быть, тот мужчина просто недостоин этого таланта?
― Это все сложно и неоднозначно. Как понять, что нужно другому человеку?
― Госпожа Тамара последовательна и следующая встреча с тюменцами ― через две пятилетки?
― Я думаю, мы должны участить сердцебиение и участить наши встречи. Для этого этот спектакль и состоялся. До последнего момента мы не верили, нервно созванивались организаторы: состоятся ли наши гастроли. Слава Богу, богоугодное дело состоялось, я думаю, это к скорейшей встрече.
― Первая встреча с Тюменью памятна или обычная остановка на большом гастрольном маршруте?
― Нет, нет, не обычная. Это было зимой, я приехала в заснеженный город, все белым-бело вокруг, 15 лет тому назад. Сегодня я увидела красивейший город в весеннем одеянии, меня это удивило, я поняла, что много времени прошло, город преобразился. Я очень рада, что увидела это преображение.
― В Тюмени друзья? Или поклонники и поклонницы?
― Знакомства перерастают в дружбу. Они не допустят, чтобы мы еще на 15 лет покинули друг друга.
― Приедете с сольным концертом?
― По крайней мере есть серьезное предложение, надеюсь, что так и осуществится.
Омельчук: Если сибиряки делают серьезное предложение…
Гвердцители: Очень ценное качество.


Николай ГЛЕБОВ:

Неистовая работа
Первый живой буровой мастер, которого я увидел, был молодой Глебов. Еще комсомолец. Возглавлял комсомольско-молодежную буровую бригаду.
Я только что появился на Ямале.
Шеф послал меня в Тарко-Сале. К Глебову. Ну и умучил я тогда перспективного Героя! Часов шесть мучал. Рабочую смену. Сегодня можно поконкретней и полаконичней.
Удивительно рабочее время стояло на дворе. Время рабочих. Работяг. Время работящих людей. Репортеры той поры ликовали: «открытия сыплются как из рога изобилия». Но что бы распечатать этот рог ― нужно было по-настоящему поработать. Работали неистово, с упоением, вдохновенно, может даже ― с каким-то восторгом. Не всем достались ордена, звания и медали, да и не всегда такой «гонорар» имел значение.
Сам Глебов ― Герой Социалистического Труда. Это честное мирное солдатское «За отвагу». Рабочая гвардия Ямала. Совершенно ясно: такой уже не будет.

Омельчук: Николай Дмитриевич, на буровой-то чайку попили, помните, смоляной грузинский?
Глебов: Любимый напиток ― грузинский чай. С «дровами». Его, видимо, прямо с ветками собирали, листья и ветки. В те времена, а я начинал в 66-м, понятия о цейлонских чаях не было. Дворянский напиток. Не наш, не рабочий.
― Знаете, какой вопрос мучает? Хорошие начальники бывают? Вам по жизни попадались хорошие начальники? Или все ― эксплуататоры и угнетатели?
― Для кого-то хороший ― для кого-то плохой. Я не встречал плохих. Работа есть работа. Было всякое. Попадал и в опалу. Василия Тихоновича, помнишь, Подшибякина? Крутой мужик. Не сошлись на чем? Существовала система в геологии: когда бы ни приехал на буровую ― выходной-не выходной, но в семь часов ты обязан быть на разнарядке. Я как-то приехал в час ночи, на вездеходе по зимнику, утром на разнарядке, естественно, не появился. Они послали за мной секретаршу, из конторы меня приглашают. Прихожу: почему, отчего? Как обычно… Слово за слово, у нас тоже своя гордость. И все: снять с работы!
― У Подшибякина была длинная запасная скамейка буровых мастеров?
― В запале.
― Быстро исправился?
― К этому вопросу не возвращались. Не появился приказ. Приказа не было.
― Генеральный пошутил?
― Сгоряча, думаю.
― Интересно ― лишили любимого мастерского дела. У Глебова был вариант?
― Пожалуй, не было. Были предложения ― к нефтяникам. Но у них стиль работы другой, технологии намного лучше, условия намного лучше. И зарплата, конечно. Но геология ― своя, родная.
Омельчук: Что заставляло оставаться?
Глебов: Преданность геологии. Я в геологии с 1952-го года. Нефтяники пришли в 70-х. Мы проторили тропу, а они легкой дорогой за нами пошли. Гордость первых!
― Ваше первое месторождение?
― Я в Тарко-Сале приехал буровым мастером. Правда, опыта работы не имел. Амбиции-то были. Первое открытие ― Комсомольское месторождение. Это наше, моей бригады. Причем фонтан получили с хорошим дебитом — 5 миллионов кубов ― в те времена очень большой дебит. Все Пуровские месторождения ― строптивые, скважины больше года иной раз фонтанировали. Напряженно было.
― У Глебова больших аварий не случалось?
― Да почему? От неумения, от незнания ― в первые особенно годы.
― Энтузиазма много ― грамотешки поменьше?
― Конечно.
― Вы ― непосредственный участник фронта, передового бурового, в первых рядах ― авангард. Можно приравнять освоение Западной Сибири по масштабу, по героизму, по рабочей ответственности к Великой Отечественной войне?
― Я до армии уже работал. В 52-м начал работать в геологии, а в армию пошел в 56-м. На войне люди гибли, а у нас ― нет. Но в какой-то степени, сравнить можно с Отечественной войной. Другого сравнения не подыщешь.
― Подвиг освоения Западной Сибири на Ваш взгляд?..
― …не оценен.

Персональное дело Николая Глебова.
Родился в 1935 году. В 1953 г. окончил школу фабрично-заводского обучения по специальности «буровой рабочий нефтяных и газовых скважин». В 1956 году ― учебно-курсовой комбинат в Калининграде по специальности «бурильщик». В Тюмени окончил курсы буровых мастеров, начал работать в Тарко-Сале буровым мастером. Переведен в Уренгойскую нефтеразведочную экспедицию. В 1993 г. в Мозамбике со своей бригадой открыл газоконденсатное месторождение. С 1998 ― главный специалист по бурению Пурнефтегазгеологии. Президент Благотворительного фонда геологов-первооткрывателей Тюменской области.

― Будем считать, как в балке на буровой ― чая мало не бывает. Уезжая на Ямальский север, житейски на что рассчитывал еще очень молодой человек ― Глебов?
― Запросы, понятно, не те. Скромные. Просто перевели, переехал. Заключали договоры на три года. Три оттрубил ― прощай, Север. Можно и так. Я же заключил еще на три, потом на год, потом еще на один, потом махнул рукой и стал жить бессрочно. На вечное буровое поселение. Понятно, обустроиться хотелось, жить в каком-никаком уюте. Студёно все же на Севере. В то время по быту с коврами была мания, что ли? Если нет в доме ковра ― то очень хотелось. Достать было не просто. Один ковер профком выделял человек на 20. Что ― делить его на части? Уже два срока проработал, а ничего ― ни дома, ни в доме, ни квартиры, ни машины. Ковер, правда, выделили.
― Работаю на Севере четвертую пятилетку ― надо подумать о тылах на старость. Мысль не появлялась ― заработать на хорошую квартиру, на шикарную дачу?
― По квартирам Юрий Георгиевич Эрвье (я как-то заикнулся) мне говорит ― зачем она тебе сейчас, пойдешь на пенсию, будет. И все. С этими мыслями мы продолжали там жить и работать.
― Не обманул Эрвье? Обещание начальника Главтюменьгеологии для буровых мастеров исполнялось?
― Конечно. Тюмень ― предел мечтаний. Мечта детства.
Омельчук: У Вас даже сомнений не возникает, что за Вашу героическую работу, подаренную Родине, Вам, может быть, очень сильно в свое время недоплатили?
Глебов: Если быть скептиком, да, можно считать, недоплатили. Я не обижаюсь.
― Но не все же такие простодушные?
― Естественно, в любом коллективе.
― Сегодня главный нефтяник России ― Михаил Ходорковский. У Вас к нему какое отношение? Семь миллиардов долларов годового дохода.
― Задуматься надо. Я его не знаю, не видел. Для меня, если человек куда-то вышел, добился чего-то, он не прост. Но нефтяную трубу всем же миром делали, электроэнергетику тоже ― всем миром. А досталось… Владеют-то единицы. Конечно, в этом отношении я вижу большую несправедливость.
― А пенсия хорошая?
― Пенсия? (смех) Четыре тысячи.
― За звезду Героя доплачивают?
― С нового года стали доплачивать, нормально доплачивать.
― Две тысячи за звезду Героя и за четверть века северного труда ― это достаточно?
― Конечно, недостаточно.
― Что можно на нынешние две тысячи в Тюмени купить? Получил первую прибавку, что для дома, для семьи купил?
― Семья есть семья. Есть ей каждый день надо, для себя что-то. Ну что сделаешь? Ничего не сделаешь.
― Жили небогато и уже, наверное, богато не будем?
― Не будем. Точно.
― Николай Дмитриевич, когда и где работалось с особым интересом, с особым азартом, высоким штилем говоря ― вдохновенно работалось?
― Вдохновенно? Это в Тарко-Сале. Вначале, по молодости. Скважины мелкие, на скважину отводилось две недели, от силы ― дней восемнадцать, и сразу ― переезд. Вот эта заведенность, а потом еще и соревнование возникло ― две бригады: моя и Павла Ивановича Иванова. Получалось ― он впереди, а мы как бы за ним идем. Времени у нас не остается на раскачку. Потом, когда пятилетние планы пошли, это уже на Уренгое, там работа как заведенная шла.
― Жизни не было ― сплошная работа?
― Тогда не замечали, что жизни не было. Была работа.
― Старые буровые мастера, мастера перед Вами… Они были поискушеннее Вас? Вы ― уже из новой генерации буровых мастеров, поответственнее, по-другому относились или, как они, матом брали?
― Я, по натуре, скромный человек.
― Скромный человек мог стать буровым мастером?
― (Смех). Для меня они, конечно, все авторитеты. Кожевников Павел. Малыгин Степан. Мелик-Карамов Николай. Все. Но постоянно кутерьма, скорости требуют, соцобязательства большие давали: мы не сами брали, нам давали. Навязывали. Надо постоянно помнить. Когда бригаду сделали комсомольско-молодежной, еще больше хлопот добавилось.
― Хотел бы сейчас Николай Дмитриевич, чтобы в геологии работали его внуки?
― Я бы не хотел. Если честно. Но, тем не менее, эту школу можно пройти. Тот, кто прошел школу геологии, считаю, уже предела рабочего не знает. Все проблемы решаемы. Мы все можем пережить, преодолеть.
― Красивая работа, настоящая жизнь?
― Закалка как раз.
― Но каждому времени ― своя татуировка?
― Естественно.
― За что Николай Дмитриевич любит и уважает себя? Скромный человек Глебов?
― Уважаю себя за то, что работал в геологии, прошел все ступени от рабочего низа до мастерского потолка. Я смог это достичь. Я даже помыслами не изменил геологии. Сам горжусь и стараюсь внушить своим детям.

Кредо рабочего человека Николая Гпебова: рабочий человек должен обеспечить достойную старость себе и оставить накопленный капитал детям.

Омельчук: Николай Дмитриевич, Ваше поколение ― последнее серьезное рабочее поколение России. Сейчас в стране настоящих подлинных рабочих нет, есть работники по найму?
Глебов: В этом отношении мы оказались бесправными. Кого, в первую очередь, при сокращениях увольняют? Естественно, тех, у кого опыт, возраст. Сейчас молодежь пришла к власти, к управлению любым производством. Она как-то не вникает, что человек много лет отработал, ему надо на пенсию, но это в расчет не берется. Тяжело это переживать.
― В мире справедливости нет?
― Да, мало. Раньше можно было пойти в райком, обком ― пожаловаться, всегда получишь ― положительно или отрицательно ― но получишь информацию, реакцию, иногда помощь. Сейчас не к кому идти и некому жаловаться.
― Президенту Благотворительного фонда приходится ходить и жаловаться? Его не пускают?
― В своей области я известный человек, мне намного проще. Такого пока не было. Но часто, допустим, письмо написали, а ответа нет. Хотя ждешь ответа любого.
― Письма ― к властям?
― К властям. На всех уровнях ― волокита и бюрократизм. Кроме депутатов. Депутаты отвечают, но не всегда умеют помочь. Такая карусель. В нынешней тюменской геологии много неоправданно забыто, забывается. Мы должны оставить потомкам историю развития тюменской геологии. Смотрите, даже Эрвье ― не названы ни одно месторождение в его честь, ни один город, ни улица, ни площадь. Какая память нашим внукам, будущему поколению? Наш Фонд работает, собираем деньги.
― Березовский, Ходорковский не поделятся?
― Они даже не отвечают, молчок, ни слова. Знаете, как в тундре, балок ― открыл дверь, крикнул в тундру и закрыл. Все. Тундровая тишина. Наша цель ― поставить памятник Юрию Георгиевичу Эрвье в Тюмени. Чтобы об этом человеке помнили, знали, кто таков. Пусть стоит наш полевой командир геологии Юрий Эрвье века.
― Николай Дмитриевич, вспомните самую трудную в Вашей рабочей жизни скважину, трудное месторождение? Плешь проела?
― Это на Уренгое. Р-38 Уренгойская очень долго бурилась, но именно она открыла первое нефтяное месторождение в районе Тарко-Сале, первая пуровская нефть. Считаю, это наша скважина. Перевели в Уренгой без бригады, снова новый коллектив, опыта никакого. Там скважины глубиной за три с лишним километра, до трех с половиной тысяч метров. Естественно, с трудностями столкнулись.
― Николай Дмитриевич, приходится бывать в Старом Уренгое?
― Конечно, приходится. Не так часто, но бываю. Чувства тяжелые. В свое время поселок одним из лучших по Северу считался. На сегодня часть домов выгорела. Дома облупились. Стоят реденько. Тяжелое впечатление производят. Новый Уренгой мне с самого начала не нравился, застройка. Вот у Тарко-Сале, по-моему, неплохое будущее, пришел заинтересованный человек, ответственный, Анатолий Иванович Острягин. Естественно, геолог. Геологи — очень ответственные люди. Видимо, профессия первопроходцев, она обязывала, выработался характер у людей.
― Самое неповторимое по природе место, где приходилось бурить?
― Я старался бурить бережно. Знаю, что такое тундра, мерзлота. Передавал это бригаде, коллективу. Но хочешь — не хочешь, бурить приходилось. Весной ― кругом вода, цемент скважина выкидывает за 200 метров. Тяжелая работа.
― С удочкой где больше всего везло?
― В детстве, конечно. Я родился на берегу Тобола, на реке. Рыбы было много, больше щуки.
― О чем-то в жизни сожалеете, Николай Дмитриевич?
― Смотришь на своих коллег: как же мы все состарились!
― Но по-крупному на жизнь нет повода жаловаться?
― Смотрите, какие оставляем после себя разведанные запасы в Тюменской области!
Омельчук: И великую Россию?
Глебов: И великую Россию. Все в жизни правильно.


Александр ГОРБУНОВ:

Трепетное сердце
В рабочем кабинете он всегда держит приличную библиотеку. Понятно, там всякие медицинские справочники и указатели, но вдруг замечаешь поэтические сборники достойных поэтов, хорошую современную прозу и ветхозаветную русскую советскую классику.
Много свободного времени у практикующего кардиолога? Или полистать Вознесенского перед сложным обходом? Эстет потомственный?
Наверное, всегда можно выбрать свободную минутку для хорошего чтива.
Наверное, ему это необходимо, так по жизни сложилось.
Вы давно видели доктора, читающего на службе Бегбедера? Читающий пациент доктору Горбунову поверит сразу. Вкус отменный.
Есть на тюменских задворках или в пригороде старинный больничный комплекс «Нефтяник». Задумка и воплощенная мечта Виктора Муравленко. Не нефтяная ― интеллигентная публика ходит сюда «на доктора Горбунова». Сорванные сердца. Все богемные болезни от переусердствовавшегося сердца.

Омельчук: Больные, находясь в прискорбном состоянии, вовсе не ангелы, демонстрируют не лучшие человеческие качества. Противно?
Горбунов: Начнем с того, что врачи ― тоже не подарок.
― Повторите: врачи ― тоже не подарок?
― Не все, но есть…
― Кроме ― а?
― Я еще несколько человек знаю.
― Штучно?
― …сумасшедших. Больные ― не противные, они просто больные, ты идешь к пациенту, ему всего 50 лет, а за спиной уже два инфаркта, вторая группа инвалидности ― ясно, он не встретит тебя с улыбкой. Нужно подбирать стиль общения.
Омельчук: В 77-м году выбрал: буду работать с такими людьми, которые находятся не в лучшем психологическом состоянии.
Горбунов: Если у нас есть время… Наверное, помните Анатолия Васильевича Космакова. Космаков лежал у меня в отделении в 78-м году с тяжеленным инфарктом. Я его раньше знал, первый раз мне попался хорошо знакомый и глубокоуважаемый человек.
― Глагол ― «попался». Наконец-то?
― Потом он жил долго и счастливо, если бы не пьяный шофер, который сбил его у ворот собственного дома.
― После инфаркта можно восстановиться на 100 %?
― На 99 ― да. При желании.
― Горбунов может себя представить в ризе священника?
― Легко. Священник и врач ― профессии близкие. Священник врачует душевные недуги, а хороший доктор ― и душевные, и телесные. Доктор, пожалуй, будет даже помощнее. И доктору легче стать священником, чем священнику доктором.
― Александр Павлович мог бы стать семейным врачом? Или тратить себя на одну семью непозволительная, несусветная роскошь?
― Легко. Я и сейчас семейный врач, у меня под присмотром находятся эдак пяток семей городских. Леча мужа, одновременно приходится лечить и жену. Там дети, есть такие семьи.
― Здесь нет научного открытия, что болезни бывают семейными? Не говорю заразные, на другом каком-то уровне могут передаваться?
― В семье гипертоников бывает, как правило, два гипертоника, часто. Если муж болен ишемической болезнью, а жена хроническим бронхитом, мне ничего не мешает полечить ее бронхит.
― Главная загадка современности: женское сердце отличается от мужского?
― Анатомически ― ничуть. Может, чуть поменьше.
― Женское сердце можно переставить мужчине?
― Запросто.
― И он останется мужиком?
― Конечно.
― И мужское ― женщине?
― И она останется женщиной.
― Женское сердце не отличается?
― Скучно, но это так…
― Мужики придумали?
― Ежели с другого угла посмотреть ― мужское сердце ― такая добротная хата из бруса с хорошей надежной дверью.
― Мужское ― хата?
― Чугунный засов, здоровый чугунный замок висит вот на таком тонюсеньком гвоздике. Приходит женщина, легким движением срывает всё к чертовой матери, заходит и живет.
― Устраивается как хочет?
― Да. Женское сердце ― маленькая изящная шкатулка, в которой чертова уйма замков, сейфовые, номерные, ригельные, открыть их очень трудно.
― Интересно, как же мужик-то взламывает такую хитрую конструкцию?
― Некоторые просто берут и взламывают, но из этого не получается ничего хорошего.
― Наломал замков?
― Сломал, а жить-то негде, а вот подобрать к каждому замочку ключик ― долго, но приятно.
― Мужчина ― всегда настоящий рыцарь, такой квалифицированный домушник?
― Хороший взломщик.
― Квалифицированный?
― Не всегда.
― Перед каждым новым замком не теряется?
― Ищет какие-то схожести со старыми замками, отмычку подлинней или позагнутей.
― Александр Павлович, Вы меня наводите на мысль, что профессиональный кардиолог ― обязательно профессиональный бабник. Иначе женское трепетное, замкнутое сердце не почувствуешь.
― Анатолий Константинович, как бы Вы этот вопрос задали женщине-кардиологу?
Омельчук: Наверное, неотразимая. Русский язык знает правильные понятия, но таких неистребимых женщин русский язык не обозначает. Но я бы поискал, слава Богу.
Горбунов: Женщина-кардиолог сидит и Вы ее спрашиваете.
― Ладно, я согласился. Кардиолог ― бесполое существо.
― Оно очень даже не бесполое, но на работе трепетное женское сердце оценивается именно как трепетное. Есть даже болезнь «трепетание».
― Трепетание сердца ― вообще болезнь?
― Есть такая.
― Вы, доктора, любое движение обязательно систематизируете и переведете в разряд болезни?
― Это не мы систематизировали, так оно и есть. В работе масса способов ощутить женское трепетное сердце ― кардиография, ЭКГ, фонендоскоп, а после работы ― всеми дозволенными способами и лучше всего ― трепетным мужским сердцем.
― Есть закон неизбежности: кто первым начинает, тот первым и отстает. К вашему «Нефтянику» это относится непосредственно: он начинал первым по многим направлениям.
― Не относится. Нет, мы не отстаем первыми, просто мы готовы к переменам, мы всю жизнь только и делали, что менялись и реформировались. Мы не отстаем, а по некоторым позициям даже опережаем.
― Жизнь убыстряется, на дистанции держаться трудно, приходится всё время наращивать скорость развития?
― Удержаться не трудно, просто порой хочется посмотреть, кто бежит мимо.
― Футболист прямо не бегает, зигзагами?
― Чаще, да.
― Боксер, тем более, танцует?
― Да, как пчела.
― Скажите, Александр Павлович, Вы бывалый доктор, на Ваш взгляд, почему возникла проблема проводить реформы в здравоохранении? Веками человек болеет, врач лечит, а нам в России обязательно подавай реформы. Я болею, Вы лечите.
― Если абстрагироваться… Человек топит дом, у него печное отопление, сэкономил на дровах, шурует в топку уголь, топка горит, он шурует, ему тепло и от того, что он шурует. Вокруг холодно, окна не законопачены, щели в полу не пробиты, но он привык, он давно так живет, он шурует себе уголь в топку. Ему тепло. Скоро трава распустится зимой.
― Это же замечательно ― живой огонь?
― Но приходит мудрый сосед: тебе бы печку-то поменять на газовый котел, дырки в окнах у тебя большие, пол законопатить.
― А чем плохи живые дрова?
― Они хороши, может аналогия неудачная, нерациональное отопление печи ни к чему не приводит. Приходит умный сосед: давай-ка все поменяем. Правда, есть опасность, что пока будут ломать старую печку и ставить новый газовый котел, живущие в доме дедушка с бабушкой могут не пережить. Их бы хотелось уберечь.
― Хорошо. Доктору ― что в себе надо реформировать?
― В себе-то проще. Большие же реформы преподносятся так: «Доброе утро, страна, с новой реформой вас!» И поехали. А личные внутренние реформы ― это когда утром бреешься у зеркала и думаешь: «Че-то не совсем все хорошо. Давай реформируем, вечером посидим, не забудь чай или пиво купить, побеседуем». Свои реформы обсуждаются на своем уровне, ненужное отбрасывается, нужное (а оно тяжелое) ― принимается. Свои реформы более легко даются.
― А когда русский врач выпал из мировой докторской цивилизации?
― Да он из нее не выпадал. До революции доктора российские были в этой цивилизации. Мы же строили свое общество, доктора строили свою медицину, невзирая на запад, не зная, как ее лучше строить. По правде говоря, построили медицину уникальную. Но в сообщество мировое как-то все недосуг попасть: то языка не знаешь, то цены не те. Сама по себе российская медицина достаточно мощна, крепка традициями, европейское и мировое сообщество ее как раз за это и ценит, воздает должное. А отдельные доктора не попали. Ну, что ж теперь?
Омельчук: Нет ощущения, что отечественный врач мельчает?
Горбунов: Не мельчает, он просто другой. Отечественный современный врач, нынешний ― большая разница с врачом моего поколения.
― Вы ― не современный доктор?
― Я современный на базе глубоких медицинских знаний, мне легче знакомиться с новинками. Молодые доктора, не имея базы, опыта, сразу попадают на новинку, на супертехнику, она моргает зеленым глазом, а они забывают, что с пациентом на 90 % нужно поговорить, а на 10 ― к аппарату подключать.
― Александр Павлович, в своих коллегах больше всего что подкупает?
― Меня всегда радовало, что большинство из них глубоко порядочные люди. Эта традиция или тенденция сходит на обочину. К сожалению.
― Насколько выгодно врачу, чтобы человек болел и как можно чаще?
― Да нет здесь никакой выгоды. По крайней мере, у нас. Много читаю о западной медицине, там врач представлен этаким дядюшкой, который одной рукой тянет из пациента счета, а другой назначает не совсем хорошо действующие таблетки, живет на этом. Я не верю. Ни одному врачу не выгодно, чтобы пациент болел. Просто врачебного удовлетворения не получаешь, когда видишь все время одного и того же больного.
― Не задавались вопросом, почему в Тюмени мужики мрут так рано? Разница в среднем возрасте между тюменками и тюменцами достигает 20- ти лет.
― Не только в Тюмени. В России мрут мужики.
― Гвоздик слабый?
― Гвоздик-то хороший, но жизнь любой может гвоздик согнуть. В последние годы мужик в процентах 50-ти потерял прежнюю твердость: и денег мало, и работа не совсем нравится, со старой работы выгнали, новую не нашел. Тут добавляются спасительные факторы: мне плохо, попробую немножко расслабиться. Ничего не изменилось, всегда так было. Природа мудрая, женщина должна жить долго.
― Закон: женщина должна жить долго, а мужику ― свой срок?
― Долго и счастливо. Хотя для того, чтобы за лишние 5–7 лет разобраться, чё ж там этот паразит за свою жизнь-то натворил.
― «Мастера и Маргариту» доктор смотрел? Чувствуется, что доктор писал?
― Знаете, нет. Если бы я не знал, что Булгаков врач, даже не подумал бы. Чувствовалось в «Собачьем сердце», в «Записках юного врача». В «Мастере» доктора нет.
― Кончился доктор Булгаков на «Мастере»?
― На Маргарите, скорей.
― Вы читаете своих коллег: Чехова, Вересаева, Крелина, Булгакова или и писателей-больных тоже?
― Чехов, Вересаев ― давно прочитанные и незабытые.
― Входит в обязательную докторскую программу?
― Один из кирпичиков фундамента. О Крелине ничего не могу сказать, я читал его производственный роман, будучи врачом, он меня не впечатлил, честно говоря. Врачи-писатели ― действительно уникальное сочетание: это еще Василий Аксенов, Григорий Горин, Аркадий Арканов. Больной-писатель и писатель-больной ― тоже хорошо. Хорошо, что они этого не понимали.
― Пациенты.
― Достоевский, Гоголь ― больные люди.
― Как считаете, доктор Чехов полечил бы Достоевского квалифицированно? Или это неизлечимо?
― Доктор Чехов, боюсь, не стал бы лечить пациента Достоевского. И это правильно, мы могли бы потерять и доктора Чехова, и пациента Достоевского.
― С годами, Александр Павлович, складывается философия лечения? Возможна ли она?
― Это достаточно просто ― молекула философии. Если ты считаешь себя врачом и пациент поверил тебе, вы уже на 90 % победили. Если тебе не верят, тогда лучше не вреди, отдай другому.
― Для роста души страдание обязательно?
― Скорее, противопоказано. Страдание ожесточает…
― Человек страдает ― душа замирает?
― Душа покрывается жестким панцирем, чтобы новые страдания не проникли. Но старые-то живут внутри, панцирь не позволяет душе расти, это не та среда, где должна расти душа. Душа растет у счастливых, удовлетворенных людей. Если Вы имеете в виду страдания любовные, страдания недостижимости идеала, то это не страдания, это ― радость.
― Радость страдания?
― Сладкие страдания.
― Уж, наверное, кардиолог-то знает, где у человека место для души.
― Подозреваю. Впрочем, кому как повезет. Душа гармоничного человека не имеет места, беспрестанно перемещается по организму, она включает мозг, включает сердце, включает…
― Иногда в пятки уходит?
― В пятках тоже. Но вот где-то задержится в ранней юности в голове и мы имеем холодного мыслителя. Задержится на долгое время в сердце и мы имеем рубаху-парня, не особо думающего о том, что он делает, но делающего, и чаще ― неплохо.
― А у женщины ― за последним замком?
― За последним замком.
Омельчук: Где последний замок — неизвестно?
Горбунов: Анатолий Константинович, я знаю, и Вы знаете. Но, когда последний замок-то открывается, больше ничего и нет. Наверное.


Андрей ГОЛОВНЁВ:

Сибирская платформа
Ему всё удается.
Он ― профессионал в любой своей ипостаси. Самый молодой этнограф ― член-корреспондент Российской Академии наук ― Головнёв страстный полевой исследователь, но там, где его коллеги и закончили бы, он переходит к невероятным теоретическим обобщениям. Чего только стоит его «Антропология движения»! Делается попытка или выводится формула существования человеческого рода, где есть только начало и не существует конца (как бы ни прискорбно это было некоторым научным барышням). По существу, это и формула человеческого бессмертия. А вы все еще будете утверждать, что этнография ― маргинальная, вспомогательная и несовременная наука? Утритесь, физики и теологи!
Тем более, что он, заразившись на Ямале, основательно погряз в язычестве и, кажется, комфортно себя в нем чувствует.
На просторах Урала, Сибири и Дальнего Севера он единственный этнограф ― член Академии. Не заметить его было трудно даже очень острожным и степенным фундаментальным коллегам.
А, казалось бы ― начинал очень скромно, и о сенсационных взрывах в научной среде не помышлял. Делал документальное кино, ездил к ненцам Ямала, дружа с родами Окотэтто и Яптик, пел красивые песни у походных костров, сочинял стихи, устраивал арт-фестивали.
Разбрасывался, как мог. А он ― может!
Но ведь у каждого ― своя эпоха Ренессанса. А он ― оттуда, из непрекращающегося человеческого Ренессанса.

Омельчук: Вопрос этнографу: что делает человечество человечеством: универсальность или уникальность?
Головнев: И то, и другое.
― Для этнографа уникальность важнее универсальности?
― Для меня важно сочетание. Противоречия и конфликты гораздо важнее, чем любая статика. Как только мы говорим: важно ― вот это, мы обозначаем статичный полюс. В действительности энергетика человека, вообще всё, что связано с движением и развитием, имеет отношение к необходимому непостоянству. В последние годы в международную моду вошел слоган устойчивого развития. Развитие не может быть устойчивым, мир должен быть шатким, неустойчивым, нужно просто уметь маневрировать. Искусство маневра особо важно для человека.
― На Ваш взгляд, человечеству грозят полная унификация и стандартизация?
― Человечество решительно этому сопротивляется. Оно глобализируется, но…
― Ему удается?
― Абсолютно. В глобализации возникает всё больше различных сообществ, человек хочет быть социальным, но, с другой стороны, он сущностно персонален. Персонализация наряду с социализацией ― извечная растяжка человека.
― Уникальность победит?
― Она будет всегда соперничать с социальностью.
― Универсальность с английским акцентом или с китайским?
― Они будут соперничать друг с другом, равно как иероглифика со слоговым письмом. Это соперничество очевидно. Очень хорошо, что не быстрые, но упорные китайцы стремительно составили конкуренцию монополярному миру. Замечательно.
― Существует мнение, что русские навредили коренным народам Севера своей интеграцией в их земли, в быт и традиции. Столкновение цивилизаций пагубно?
― Ой, ой! В равной мере и навредили, и пользу принесли. В любом взаимодействии всегда есть главное, есть конкуренция, то, без чего ничто не развивается. Вообще «колонизация», мне сдается, полезное слово, его нужно лишить налёта идеологии…
― Стэков английских?
― Да, да, да. Кстати, сама Англия за исторический период раз пять побывала колонией, прежде, чем стала метрополией. В этом смысле социохимия превращения колонизуемой страны в метрополию ― очевидный процесс развития. Соединенные Штаты ― сегодняшняя метрополия мира ― сами еще совсем недавно колония. Всё, что связано с влиянием русских на туземцев, на коренные народы ― сложное и многоаспектное состояние. Я думаю, взаимодействие полезно. Жесткая тоталитарная государственность принесла много человеческих жертв, унесла элиты. Это плохо. Элита ценна, это особые люди: шаманы, вожди. Все остальное ― здоровый процесс взаимодействия.
Омельчук: Что Вы, Андрей Владимирович, открыли в себе, открывая Ямал?
Головнев: Трудно сказать. Территория для меня новая ― в ту пору, когда я начинал этнографом. Я открывал и открыл в себе этнографа, стал им именно на Ямале. Я понял, что такое независимость и свобода среди кочевников Арктики. Для меня это стало не столько открытием культуры, сколько ― самооткрытием.
― До этого был зависим, несвободен и не этнограф?
― Не знал, что я зависим и не этнограф. Усиление моих профессиональных ориентиров и устремлений произошло на Ямале.
― Головнёву известен путь к святилищу?
― Во многих отношениях. Это путь многоплановый, несколько измерений, я назойливо пытался добраться до финала, но понял, что в финале все только начинается.
― Наши ненецкие Боги суровы. Не преступал этнограф Головнёв правильные народные запреты?
― Наверное, преступал. Определенно. Более того, в ходе знакомства с богами, со жрецами и шаманами до меня дошло, что язычество ― это очень человечные отношения: и среди богов, между небожителями и землежителями. Один из моих наставников, который провожал меня на святилище «Семь чумов», щедро шутил с богами. Для меня это стало абсолютным шоком. Я всегда вытягивал в строгости лицо, когда расспрашивал о богах, тем более слушая нечто священное. А вдруг оказалось, что можно (и нужно!) шутить.
― Запанибрата?
― Очень человечно. Это потрясающе: религия возможна в таком жанре.
― Язычество считается как бы предступенью или ступенью к более высоким формам религиозного восприятия мира. На самом же деле они равны?
― Я по-другому к этому отношусь. Религии, которые называют мировыми, на самом деле имеют свои пространственные и хронологические рамки. Их эпоха составляет в лучшем случае одну десятую долю человеческой истории. Всё остальное (и по масштабам, и по времени) ― это то, что принято называть язычеством.
― Большая часть жизни человечества.
― Язычество ― мировая религия по своим основаниям и принципам. Остальные религии, скажем честно, локальные и дочерние.
― Предприятия?
― Версии. Я с огромным уважением отношусь ко всем религиям, но именно поэтому мне виднее то общее, что их объединяет. В человеке есть несомненная расположенность к вере. Иногда говорят даже о религиозном гене, хромосоме веры. Я полагаю, что версии и развития самые разные. Вот что интересно: и сегодня мы рождаем религии. Религия не обязательно в прошлом, это и современность и, скорее всего, будущность. Религиестроительство, богоискательство ― сегодняшнее состояние человечества.
― Андрей Владимирович, человек, исследуя других, в первую очередь исследует себя?
― Наверное, все-таки в первую очередь других. Но сам ― непременно отражается. Я нашел интересную грань между познанием и самопознанием; свою культуру ты своими глазами не видишь, потому что она и есть твое зрение. Для того, чтобы увидеть себя, нужно отразиться в другой культуре. В этом смысле этнология, народоведение обращено вовне для того, чтобы в отраженном виде увидеть себя.
― Если поставить вопрос пафосно: вклад академика Головнёва в отечественную этнографию, этнографическую сокровищницу знаний?
― Слишком пафосно, потому что я ― член-корреспондент Российской Академии наук, член Академии…
― Все равно уже академик.
― Член Академии. Во-вторых, вклад будет заметен, наверное, не мне. Но я бы обозначил, пожалуй, то, что называется антропологией движения. Одно из последних моих обобщений ― книга «Антропология движения». Это то, что создает жизнь в истории. Мы привыкли «приколачивать» исторические события в качестве фактов и итогов к каким-то осям пространства и времени. Приколотили и довольны ― подвели итоги. Мы учимся этому со школы, мы продолжаем это делать в течение всей своей жизни. Но в действительности нет остановок и нет итогов. Всё, что произведено в истории, это не стремление к итогам, это изначальные импульсы. Антропология движения переносит акценты в истории с итогов на начала. Кроме того, совершенно по-новому показывает движение кочевников, этих людей больших пространств, в генерировании власти. Власти над собственной судьбой, власти над пространством. Я думаю, язык движения во многом связан и с тем кино, которое я создаю. Кино и слово для меня ― форма самовыражения. Моим, может быть, вкладом является синтез киноязыка и логоязыка, текстового языка. Хотелось бы, во всяком случае, думать, что и это наряду с конкретными этнографическими наблюдениями станет достоянием науки не только при моей жизни, но ― ах! — и после нее.
Омельчук: Язычество ― от языка?
Головнев: «Языцы». Так прежде назывались народы.
― Говорящие?
― Да, говорящие на других языках. В этом смысле народ и язык раньше означали одно и то же. Если мы говорим «языцы» ― говорящие на иных языках, это и есть язычники.
― Вам всегда и везде тесно? Даже на безбрежном берегу Карского моря?
― Там, пожалуй, просторно. Вообще состояние, ощущение простора — это то, что я получил от Севера.
― Простор по масштабу?
― По безлюдности, может быть, по одиночеству в безбрежности, вот что есть в этой пустынности, в этом открытом пространстве. Видно далеко, и всё это не застлано ни дымами, ни лишними зданиями.
― Совершенно не случайно оказался в ямальской тундре?
― По-моему случайно, но…
― Случайно?
― Но по какому-то важному стечению обстоятельств. Первый шаг на Ямал. Это была академическая экспедиция. Я был студентом, меня привезли на Таймыр как студента-практиканта, а затем я уже сам почувствовал.
― Соотношения масштабов?
― Да. Я решил поехать сам, первые мои зрелые экспедиции были на Гыдан, на Полярный Урал. Кстати говоря, собственно полуостров Ямал ― это уже моя зрелость.
― Вы на Ямале уже нашли всё, что искали?
― О нет! Там ищи и ищи, снимай и наблюдай. Это живая динамичная культура, ею можно любоваться. А если говорить об изучении ― все еще впереди. Для этнологии это одна из лучших научных площадок.
― Андрей Владимирович, только Вы знаете, какие черти водятся в Чертовом озере?
― Кое-кого из этих чертей. Лозыльто. У селькупов есть чудесная мифологема: люди посмертно превращаются в медведей. Если много развелось медведей, значит, многовато людей умерло. Там в глаза медведя смотрят совсем иначе, чем мы привыкли. Это взгляд человека, только наизнанку. Лозыльто, Чертово озеро, озеро Духов во многом связано как раз с культом многообразия человеческих обликов. Потрясающий миф!
― Медведев ― сибирская фамилия?
― Медведев — евразийская фамилия. Схема медведя прослеживается с палеолитических времен, человек осваивал пещеры, а это жилище медведя. В какой-то степени медвежья схема, и пещерного медведя, и бурого медведя, и белого медведя, очень важна для всех народов, но особенно для России.
― Так первобытный человек решал свою жилищную проблему, квартирный вопрос?
― Конечно.
― За счет медведя?
― В какой-то степени произошло оберложивание человека.
Омельчук: Скажите, Андрей Владимирович, для человечества важны этнографические исследования на Ямале?
Головнев: Конечно. Как вообще этнографические исследования. Ямал интересен тем, что культура ненцев очень гибкая, с одной стороны традиционная, с другой ― очень восприимчивая. Они совсем недавно совершили то, что называется оленеводческой революцией. Вы, наверное, не слышали этого словосочетания, но такая революция случилась в Северной Евразии в XVI–XVII веках. Этнография Севера, мне кажется, очень богата самоотражением и пониманием возможностей человека.
― А Вы чей ученик? Или сам по себе?
― Ненцев, в том числе. Среди них я вырос как этнограф и как кочевник.
― Пофамильно, породово?
― Очень благодарен роду Яптик, отдельно приношу благодарность роду Вануйто, Окотэтто, Серпиво, многих…
― Вы самоедолог, угровед, северовед?
― Человековед. Этничность ― одно из внутренних свойств человека. Многим кажется, что этничность ― это бес, какой-то демон, с национальными предрассудками нужно бороться. На мой взгляд, мы их просто плохо понимаем, мы не используем все достоинства этничности, этой мощи человеческой, духовной мощи для того, чтобы они работали на нас. Могу сказать, что на разных российских, как говорят, Северах ― во множественном числе, есть свои особенности и свои примечательности, достоинства. Русский Север, Беломорье, замечателен по-своему. Я там нашел людей, которые меня сразили: мальчишка-дошкольник оказался мудрецом, каким-то носителем-сказителем поморского наследия…
― Дошкольник?
― Именно дошкольник, не испорченный образованием человечек. На Чукотке у меня масса впечатлений от чукотской культуры, от эскимоской. На устье Лены и на островах необитаемых, на острове Жохова ― «земле Санникова», исследовал археологические останки охотников на белых медведей. Потрясающие ощущения. Скандинавский Север, подаривший очень много интересных исторических сведений, образы нордических людей, которые когда-то участвовали в сложении наших сообществ, в том числе и русского народа. Всё это очень интересно и складывается в богатую мозаику. Ямальский Север. Таймырский Север. Якутский Север. Колымский Север. Чукотский Север. Тихоокеанский.
― В Вашей жизни уже случилось всё, что должно было случиться?
― Думаю, несколько жизней я уже прожил в течение этой своей, еще продолжающейся.
― Экспедиция ― это маленькая жизнь? Или большая?
― Экспедиция ― короткий эпизод мифологической жизни. Поскольку я в разных жанрах живу: в науке, в кино, в песенном творчестве, как только выходит что-нибудь в качестве завершающей работы у меня, я сам себе подмигиваю и говорю: ну, вот, еще одну жизнь успел прожить.
― Сейчас полевой этнограф Головнёв не уходит в кабинетного этнографа?
― Заставляют дела много быть в кабинете, много писать. Кабинетное писание для ученого очень важная часть. В «поле» ты напитываешься как губка, а надо преобразовать всё это в творческий продукт, кино, книгу, музыку… Продукт ― кабинетное дело, кабинетная радость, кабинетный восторг. Я не хочу терять «поле», я не хочу от него отстраняться, я продолжаю ездить в «поле». Хотел бы, чтобы экспедиции были так же неудобны, так же дискомфортны, как когда-то в моей молодости. Сейчас научились делать удобные лодки, удобные упаковки, удобную транспортировку, одежду, в которой не мерзнешь. Ну, что это такое? Что это за экспедиции!
― Ваши коллеги-предшественники, северные этнографы употребляли такой термин ― «угасание». Скажите, предмет Ваших исследований угасает и исчезает?
― Народы?
― Да. Народы Севера.
― Культуры?
Омельчук: Языцы. Арктические языцы?
Головнев: По-разному. По-разному. Но все это возобновляемо. Дело ведь не в том, что это судьба народа биологическая, какое-то медленное разложение. Бывают вспышки. В 90-е годы малых народов вдруг оказалось вдвое больше, чем их насчитывали прежде. Было 26, стало 40 с лишним. Это что? Некий взрыв этничности, который породил новые народы. Казалось бы, абсурд, но это реальность. Другое дело, какая реальность ― на бумаге, в лозунгах, в жизни…
― И все-таки, о судьбе малых этносов в России… 300 энцев, 400 тофаларов ― если не 200, 900 кетов… Не надо питать никаких иллюзий?
― Я думаю, они выживут, по крайней мере, в какой-то преобразованной форме, даже оседлой или осаженной. Все северные культуры динамичны, гибки и адаптивны. Они не то, что заскорузло обращены в прошлое, они ― адаптивны и преобразуемы, они способны выживать в будущем, врастать в глобализирующуюся будущность. Посмотрите, насколько потрясающа ненецкая культура. Во-первых, ненцы размножаются быстрее других. Во-вторых, они стали самыми первыми удачливыми приватизаторами, именно они оказались самыми подготовленными частными собственниками.
― В общем, берегись, китайцы!
― Абсолютно. Нам есть что им противопоставить. Но главное, на душу населения коренные северяне оказались самыми умелыми пользователями собственного культурного ресурса. Все остальные перепродавали чужую собственность, а эти самые самоеды на собственном ресурсе развили частное хозяйство, стали богачами, тысячниками-оленеводами. Во! Какой потенциал у кочевников.
― Скажите, сихиртя окончательно ушли в легенды?
― Нет. Возрождаются легенды, как возродилась неожиданно в археологии легенда о «земле Санникова». Я думаю, что сихиртя ждет примерно та же судьба, есть первые находки, связанные с мифологией, с археологией, они, в конце концов, возродят этот пласт. Я даже вижу перспективу. Запущен совместный проект со Скандинавией, называется «Черный викинг». Как ни странно, «Черный викинг» перекликается с мифом о сихиртя. Посмотрим, что будет.
― Хочу задать несерьезный вопрос серьезному ученому: снежный человек вероятен?
― Какие-то формы снежных людей (или пралюдей) ― это реальность, но реальность своего времени. Известно, что метрового роста хоббит обитал в Индонезии уже в период существования современного человека, homo sapiens, т. е. 30–40 тысяч лет назад. Малыш охотился на гигантских крокодилов и бегемотов. Что касается Сибири, совсем недавно (тоже во времена homo sapiens) существовал «человек алтайский». Недавно найдена фаланга пальца в Денисовой пещере на Алтае, «алтаец» вдвое дальше отстоит на филогенетической шкале, т. е. шкале происхождения, от современного человека, чем неандерталец. Т. е. существовал человек такого очень странного биологического облика. Это одна из периферийных тупиковых ветвей человекообразования. Дело в том, что «магистралью» человекообразования была все-таки Африка, Ближний Восток, прилегающие территории Передней Азии и центральной Евразии. А вот те, что подальше отселялись, они и образовывали эти тупиковые ветви. Поэтому такие странного вида маленькие (пигмеи) или гигантские (йетти) человекоформы могли существовать вполне. Другое дело, насколько они современны, как долго они выживали. Я не очень позитивно отношусь к поискам современного снежного человека. Но думаю, что люди, которые ищут, найдут по пути много интересного.
― Этот факт ― алтайский человек, конечно же, свидетельствует, что Сибирь ― прародина человечества?
― Что и в Сибири образовывались свои очаги культурообразования. Здесь появлялись свои магистральные перекрестки. Магистральный перекресток ― самое главное в развитии человечества. Не конкретные пещерки, как представляют многие люди, наоборот ― перекрестки коммуникаций, перекрестки отношений. Алтай один из них. Урал тоже. Я думаю, свидетельство алтайского человека ― встреча разных субвидов человечества, свидетельство перекрестка.
Омельчук: Говорят, Андрей Владимирович, что все русские путешественники очень любят туземок.
Головнев: Как их не любить? Изумительные люди, изумительные и как женщины, и как хозяйки, гостеприимные хозяйки. Я однажды удивился: в селькупском чуме, куда я пришел с друзьями, произошло маленькое чудо. Пока мы разговаривали ― всё было приготовлено, всё стало удобным, мы даже не заметили, как это произошло. Это красота особенная, изящество. Кроме того, мне очень нравится, когда в ненецком стойбище женщина, у которой ты отнимаешь топор, чтобы помочь ей поколоть дрова, смотрит на тебя обиженно и спрашивает: «Вы думаете, что я не способна сделать то, что положено женщине тундры?» Эта женскость, выражающаяся, с одной стороны, в изяществе собственно женского поведения, с другой стороны, в том, что эти женщины не боятся очень серьезных, физических усилий. Они же умеют собрать и разобрать дом (чум) за полчаса. Они вместе с мужчиной представляют то, что называется вечным двигателем ― мужской шаг, женский шаг, череда взаимодействий создает ритм движения кочевников. Потрясающее свойство!
― Убедил. Для Вас есть священные имена в Вашей науке? В священной этнографии?
― Наверное, есть. Я вижу очень много героев этнографии, народоведения в своих эпохах. Сегодня они могут быть не столь звучны, эти имена, но они есть: Фрэзер, Малиновский, Анучин, Данилевский, многие другие, я ими живу, для меня это, если угодно, своего рода иконостас, пантеон мыслителей…
― А из ближних? Из поколения учителей?
― Учителя мои: Лев Павлович Лашук, профессор Московского университета и Владимир Иванович Васильев, сотрудник академического Института этнографии. Люди для меня святые. Кроме них я, естественно, должен вспомнить родителей своих, у которых многому научился: Владимира Головнёва и Людмилу Головнёву. Из ныне живущих назову ярких, блистательных этнографов ― Сергей Арутюнов, Валерий Тишков, Альберт Байбурин.
― Чем Вам в свое время не угодил Тобольск?
― Многим угодил. Тобольск ― стартовая площадка для комбинированного развития ученого. Тобольск ― это и полевая база, и блестящий, богатейший архив. Тобольск ― это чудный музей, перекресток истории. Скорей не он не угодил ― Академия позвала, зов Академии.
― Можно считать Тобольск мистической столицей, если не России, то Сибири?
― Исторической столицей. Мистической? Господи, всё пространство в какой-то степени мистифицировано. Я думаю, сакральный ландшафт ― это очень важно для человека, он должен жить на освященной земле, это не только наше свойство, это свойство всех народов. Каждое урочище ― говоряще, наполнено легендами. Дело не в столбах и не в дорогах, не в зданиях и не в деревьях, а в том, что они значат. В этом смысле Тобольск, конечно, значимая точка и место очень интересное. Такое многоголосие!
― Если власть в России наукоемка, на Сколко?
― В последнее время начали вспоминать о науке. Сама наука стала живее себя чувствовать, действовать, позиционировать. Это вечный диалог ― разные позиции элит, проектные отношения. Это конкурентная основа, на которой многое развивается, в столкновениях интересное появляется. Я думаю, наука в России должна сама за себя говорить и, если угодно, конкурентно агрессивно действовать. Наука должна бороться за информационное поле, не стесняться неудобных резких движений, не прислуживать власти ни в коем случае, во многом опережать власть. Пусть власть оглядывается и прислушивается. Хотя это из области мечты. Сегодняшняя наука, к сожалению, чаще всего выполняет заказы. Это правильно, но этого недостаточно. Наука ― мозг, наука ― опережающий проект, бросок в неизвестность. В этом смысле Сколково… очередной проект. Технологии полезны, потому что раньше мы понимали под наукой добычу и производство знания. Сегодня мы все больше обращаемся к пониманию того, что наука ― реализация знания.
Омельчук: Из тоболяков в Российской академии наук только Вы с Юрием Сергеевичем Осиповым? Да Дмитрий Иванович Менделеев?
Головнев: Неплохая компания. Недавно мы, кстати, с Осиповым виделись, я делал доклад на Президиуме РАН, посвященный антропологии движения.
― Что Вы нашли на острове Жохова?
― Потрясающую культуру мезолита ― 8,5 тысячи лет назад. Меня особенно вдохновила эта, пожалуй, самая романтическая в науке легенда благодаря академику В. Обручеву, который создал роман «Земля Санникова». Казалось, эта легенда была совсем потеряна, но она возродилась не в географии, а в археологии. Земля Санникова действительно существовала, но с поправкой на 8,5 тысячи лет. Разговоры про гигантских зверей ― мамонтов, про белых медведей, на которых охотились жоховские люди… Я думаю, они шли туда биться с белыми медведями вовсе не для того, чтобы их съесть, как многие полагают. Это был своего рода подвиг, обретение схемы Арктики.
― Почему так любите Север?
― Север ― страна свободы. Это очень важно для любого человека, особенно для русских, которые очень любят пространство и простор.
― Какие черты характера можно назвать национальными особенностями северян?
― Независимость. Власть над собственной судьбой. Самоуглубленность, приверженность традициям.
― Скажите, где сегодня, на Ваш взгляд, находится наука этнография?
― На точке своего взлёта. Сегодня, как ни странно, она переживает второе рождение. В конце 30-х годов ее записали во вспомогательные исторические дисциплины. А сегодня этнография и антропология становятся центром усилий философов, историков. История решительно антропологизируется, этнизируется. У меня прогноз самый позитивный.
― Этно ― это же мы, а сами себя не знаем и, скорее всего, в массе ― знать не хотим?
― Этно ― это самоуглубление. В нас живет этно, мы живем в этно. Просто этно не всегда актуально. Но бывают ситуации, когда человек становится этнически активным, и это его свойство просто нужно понимать. Во всяком случае, этно ― часть достоинства человека, это собирательный образ или пантеон наших предков, национальных героев. Без этого просто нет персоны.
― Учёный ― всегда авантюрист?
― Если под авантюризмом понимать бросок в неизвестность ― да.
― Россия ― северная страна. Россия ― Север будущего?
― Конечно. Меньше всего мне бы хотелось видеть Север как ресурсную колонию. Мне бы хотелось видеть Север как площадку, арену интересных международных взаимоотношений. Экспериментальную. Север ― страна колоссальных возможностей, если иметь в виду, что центр географической России расположен в устье Енисея, примерно на Полярном круге. Север на самом деле ― судьба России.
― Центр в устье Енисея ― с учетом Арктического сектора России?
― Конечно, формально центр России после отпадения южных секторов Советского Союза, географический центр России находится на Полярном круге. Трудно представить, но это так.
― Что серьезнее ― наука или песни? Вас поставили перед выбором?
― Не ставьте, бесполезно. Это две стороны одного человека, два свойства в одном. Это одинаково серьезно, как одинаково несерьезно. Не надо к жизни относиться очень серьезно, она достаточно смешное занятие.
― Представить члена-корреспондента Академии наук Андрея Владимировича Головнёва с гитарой под балконом прекрасной дамы коленопреклоненным ― вполне возможно?
― И на балконе с гитарой и дамой.
― У Вас есть грандиозные ямальские планы?
― Ямал ― моя этнографическая вотчина, где я вырос, и, конечно, надо туда возвращаться. И я буду это делать. Грандиозные планы есть по Полярному Уралу. Я хочу искать, смотреть то, что называю сейчас антропологией движения, систему коммуникаций и путей уральских.
― А имеет серьезное обоснование, что Полярный Урал связан с древней Гипербореей?
― Увы, нет.
― Вам жалко и обидно, что ― увы?
― Нет. Ожидания людей, которые мечтают о том, чтобы вся цивилизация произошла где-то на утонувшей Арктиде, в чём-то очень хороши, в чём-то очень поэтичны, но не имеют реальных оснований. Я не люблю придуманности. Я занимаюсь наукой, мне страшно интересна реальность. Мне интереснее разгадывать реальность, а не сочинять её. Север ― очень влиятельная на планете страна, не следует выдумывать всякие Гипербореи.
Омельчук: Этнография без Головнёва ― сирота?
Головнёв: Конечно, нет. Но теперь она уже просто невозможна без Головнёва. Так уж случилось, не отковырять, мы слились.


Николай ГРИГОРЬЕВ:

Огненный мастер
Великих актеров ― пруд пруди. Гениальных живописцев ― пальцев не хватит считать. Каждый музыкант ― вундеркинд, каждый поэт ― самородок с первой строки.
А великий буровик?
Эк загнул!
Работяга, он и остается работягой, это должность не для пафоса и величия…
И многих великих мы проглядели. Великих работяг. Их хотя советское правительство и называло Героями, в памяти народной останется Анатолий Папанов. А Николай Григорьев?
Великий буровик!
Всех времен и народов.
Настоящий герой. Рабочий герой.
Сначала он просто бурил скважины. Потом ― другого кроме него не нашли! ― укрощал фонтаны.
История Великого Освоения Сибири ― это сотни, тысячи неуправляемых фонтанов. Недра сопротивлялись, люди не знали. У сибирской нефти и северного газа ― буйный нрав, строптивый характер.
Он тушил эти огненные смерчи.
Идущий в огонь.
Идущие в огонь. Его бригада ― скорая помощь на любой аварии.
Он ― главный укротитель неистовых фонтанов.
В Советском Союзе рабочего ценили, уважали, гордились.
Но только сегодня становится понятно, какая Николай Григорьев крупная фигура Великого Освоения, легендарная личность, выдающийся (а, скорее, великий) рабочий. Масштабная личность. Они совпали: масштаб дела и масштаб личности.

Омельчук: Любите чай?
Григорьев: Когда большие морозы, где-то под пятьдесят, чай ― хорошая вещь, лучше водки.
― Скажите Николай Иванович, Вы, по характеру, отчаянный?
― Говорят ― да. Но эта отчаянность всегда обдумана, постоянно обдумываешь, как действовать. А от безысходности ― это голову в петлю совать.
― В Григорьевской бригаде все мужики отчаянные были?
― Я подбирал. Попался осторожный человек, я его на вторую или на третью работу ставил. Но много работ, где нужны и отчаяние, и смекалка. Но в нашем горячем деле можно и нужно работать медленно, последовательно, обдуманно.
― Трусоватых не держали?
― Первые три тройки ― там таких нет точно. Мы тройками работали. На фонтанах, по трое. Первые две-три тройки идут туда, где уже очень опасно. Двое работают, один на страховке стоит.
― Вы не считали: сколько фонтанных пожаров потушили?
― Я считал до первой сотни. Потом бросил. Первые фонтаны в Тюмени, это что-то вроде новинки. Начальство съезжалось со всей России. Потом все приедается. Уже за обыденку.
― А самый тяжелый пожар? Самый трудный, сложный, противный, вредный?
― Это было в Березово. Не первый. Я второй ликвидировал там. Много непонятного, много страху, лишнего страху и неуверенности. Этого добра много, а опыта мало. Первый. Потом наговорили об этом первом фонтане всякого. Господи! Ужасы! За Сосьву убегали. А там и шуму-то большого не было. В Тарко-Сале пылало почти год. Точнее: месяцев восемь-девять. Но это не из-за нас, из-за доставки. Станков не было. Решением ЦК бросили авиацию ― АН-12, с юга перебросили и возили на Лабытнанги. А с Лабытнангов уже МИ-6 на буровые. Все необходимое.
― Каждый фонтан с пожаром ― риск собственной жизнью?
― Риск. Но риск в любом деле есть. Когда привыкаешь к риску, больше обдумываешь, больше ребятам доверяешь.
― Пожарный-буровик: сначала мозги?
― Надо до мелочи все взвесить. Потом начинать. У меня такой порядок заведен: даю задание, спрашиваю ― ясно задание? ― Не ясно? — Повторяешь. ― Ясно? ― Ясно! ― Дальше без разговоров. Если на месте работы у кого-то что-то не так ― немедленно вся группа убирается. Он показывает, я не могу понять. Вся группа убирается.
― Ради чего человек может рисковать собственной жизнью и лезет в огонь?
― Сложный вопрос. Ради чего мы работаем? Ради чего была война? Надо было воевать, надо было не просто отстреливаться, надо уничтожать противника. Убивать. После войны перешел в нефтеразведку. Я после ранений. И оно как-то вошло в обыденность. Другие приходят, Господи! Глаза не знаю где. А для нас все работы обыденные.
― Не ради денег? Не ради Родины?
― Не ради денег, не ради начальника. Такая работа. Сейчас так трудятся спасатели. Привыкли, вошли в ритм, работают. Вот на фронте. Я все-таки три ранения имею. Первое ранение и страшно, и черт знает что. Второе помягче. А третье ― ты уже профессор, ты уже все знаешь. Где летит, откуда прилетит, как летит, как спрятаться, бомба или снаряд, шипит или визжит, голову куда сунуть, припрятаться…
Омельчук: Если до трех не сосчитал, профессором не стал, можно умереть…
Григорьев: Доцентом. Третье ранение ― ты уже специалист.
― На пожарах приходилось рисковать по пустякам? Какой-то разгильдяй допустил ошибку, а Григорьеву лезть в огонь? Обидно и несправедливо?
― У меня другой был порядок заведен. Я пока сам все не просмотрю, с собой берешь для страховки несколько человек, пока все не облазил, полностью не убедился, пока у меня план не созреет, не спешу. Только потом собираю группу основную. Ребята, там, там, там, такие-то опасности, здесь опасность, здесь очень опасно, давайте-ка подумаем, как можно избежать.
― Все-таки мир несправедливо устроен: кто-то ошибается, а Григорьеву чужие ошибки подбирать?
― Много ошибок из-за нашего плана: давай, давай, давай. И постоянные нехватки на буровой ― то утяжелителя нет, какого-то оборудования нет, этого не подвезли ― погоды не заладилось. А, ладно, давай, русский «авось», пройдет. Русский авось-то нас и бил.
― Это правительство ошиблось, Госплан?
― Родина не ошибается. Ошибается начальство.
― Николай Иванович, а где первый раз студента Григорьева, студента войны ранило?
― Под Ленинградом. Под Пулково. Отскочил осколок. Я служил в полковой разведке. Вторая рана — снятие блокады, под Пулково опять же, автоматная очередь прошила каску.
― А профессорская рана?
― Третий раз… Это я уже был, нас придурками называли…
― Кого? Кого придурками?
― Списанный, после ранений, ты уже придурок. Ты уже не строевой ― мосты строить, переправы. Нас и звали придурками. В Курляндии была группировка, на берегу Балтики.
― Вы Эстонию Курляндией называете?
― Прибалтику. Немцев загнали к самому морю, это место называлось Курляндией. Их там тысяч триста было. Войну я заканчивал в госпитале. 9 мая ― на больничной койке. Маленько оклемался после госпиталя, второй Указ Сталина вышел, по первому Указу ― стариков и женщин демобилизовали, по второму демобилизовывали, у кого три ранения и больше. Меня по второму сталинскому Указу демобилизовали.
― На войне страшнее или на безумном пожаре буровом?
― Черт его знает… На войне все как-то кучей, даже в разведке. А здесь такие случаи бывали, один, надо принимать немедленное решение. Вот здесь и опасно, и страшно.
― Николай Иванович, Ваше поколение ― прошедшее войну, прошедшее Великую Отечественную нефтяную эпопею ― это другие люди? Таких после вас не было?
― Мы обвыкли, человек ко всему привыкает: и к морозу, и к страху, и к голоду, и к ранениям. Уже в нефтеразведке все пошло своей колеёй, а было и недоедание там, спецов нет и холодно, но обыденно. Это все было обыденно. Сейчас бы в такой обстановке (не приведи, Господи!) восстание бы подняли.
― Нынешняя молодежь такие испытания пройти не сможет?
― По-моему ― да. Потому что совсем не подготовлена. Мы-то были готовы и к голоду, и к холоду, и к морозу, и к страху, ко всему. Спасибо Сталину, жучил народ, как мог. А они сейчас ― нет. Живут в тепличных условиях.
― И жалуются?
― Да. На передовую, взять, первый раз попадаешь, ходишь, как сумасшедший: куда приткнуться, куда присесть, трупный этот запах особенно убивает, пороховой запах убивает. Второй, третий, четвертый день ― привык. Все еще ненормальный, но уже привык. Освоился, из котелка кашу ешь. А первые день-два и вода в рот-то не лезет.
Омельчук: Мы кино про войну смотрим ― там трупного запаха не почувствуешь.
Григорьев: Особенно летом. Трупный запах, потом пороховой… Какой-то кислый, трупный кисловатый запах.
― И долго преследовал Вас запах войны? Аромат войны, вонь войны?
― С неделю, потом привыкаешь. Ко всему привыкает человек. Но на всю жизнь остается. Да, мы другие люди, нанюхались.

Кредо Николая Григорьева: Жизнь ― это работа, работа ― это жизнь.

― Николай Иванович, кого считаете самой большой личностью Вашей личной тюменской эпохи?
― Самая большая личность ― Эрвье. С ним говорить не так-то просто. Он понятливый человек. Но ты начинаешь настаивать на своем: Юрий Георгиевич, надо вот так. Нет, не верны твои доводы, здесь не верно, здесь не верно и это решение не верно. Опять начинаешь доказывать, разъяснять. Соглашался.
― Эрвье Григорьева любил или уважал?
― И то, и другое. Я к нему и в дом вхож был. Началось у нас с ним с 1952-го года. Он меня послал учиться в Баку, по неуправляемым фонтанам. Что интересно: он не вмешивался, когда приезжал на фонтаны. На курсах в Баку Чиянов был, любимец Байбакова. Его завет: товарищи, первое ― если крупный фонтан, попробуйте убрать начальство. Уберете начальство, считайте, на 50 процентов фонтан ликвидирован. Я этому рецепту всегда следовал.
― Командующий на пожаре ― Григорьев?
― Там же много народа приезжает, с больших верхов, им кажется, что могут всем руководить, а наши мелочи, детали им недоступны.
― Мог Николай Иванович Григорьев сказать Эрвье ― Юрий Георгиевич, уйди, здесь я сам поработаю?
― Нет, у нас до этого не доходило. Он видит, что начинаю сердиться, уходит. Я его понимал. По глазам, по мимике понимал. У фонтана такой звук, ничего не слыхать, только по мимике, по глазам. Вижу, он расстроен, не в себе ― отбираешь группу, отходишь в безопасное место, начинаешь инструктаж повторять, чтобы его успокоить и чтобы он сам убедился.
― Повезло на Эрвье Григорьеву?
― Очень. Второй — это Виктор Иванович Муравленко. Я несколько раз с ним встречался на нефтяных фонтанах. Сильный мужик, очень сильный. Сильнее даже нашего Эрвье, масштабней. Их равнят? Я не знаю. Но сравнить можно. Можно сравнить обоих.
― Николай Иванович, можно сказать что Вы свою жизнь прожили счастливо?
― Счастливо? У меня вся жизнь прошла в работе.
― Не жил, а работал? На войне работал?
― Счастье? Эрвье вызовет с севера на совещание, вот три-четыре дня, пять дней спокойных, совещание, а потом по-русски…
― Встреча с друзьями?
― Да, встреча с друзьями. Пьем чай, сидим. День пьем, два пьем. Самое интересное, где у кого и как что получается.
― Ни слова о женщинах?
― Не бывало.
― Вообще, в Ваше время, Николай Иванович, женщины были красивее или душевнее?
― По-моему, одинаковы. Откровенно сказать, «наша» гостиница была ― «Заря», вторая почему-то ― железнодорожный вокзал. Когда собирается такая куча нас всех, там не до женщин, там разговоров ― неделю не переговорить, о работе-то всего не переговорить.
― И все-таки, что опаснее ― тяжелый пожар на буровой или красивая женщина?
― Не думал. Там у меня женщин не было, я женщин не брал, только врача. Корреспонденток не брал. Корреспондентов надо убирать, они много искажают, много прибавляют. Потом, когда начинают работать, некоторые мои начинают красоваться перед камерой. Где-то последние лет пятнадцать их не было вовсе. Редко.
― Есть у Николая Ивановича неосуществленные мечты?
― Осуществить уже поздно, но были. Это статическое электричество, проклятое. Я два раза взрывался. Почему оно возникает, как с ним бороться? Хотел разобраться. Чтобы не взрывались фонтаны. Я в Оренбурге как-то взорвался, здесь, в Варьегане взрывался.
― Как-то Вы просто ― «я взорвался»? Передо мной живой орел ― а он «взорвался»?
― Первый раз меня в Оренбурге перевернуло, черт его знает, как перевернуло, но метров на десяток. Правда, не обожгло. Сам черт не поймет, все летит, земля и все. Здесь, в Варьегане, можно было предугадать, что должно вот-вот взорваться, я уже стал уходить с зоны и в это время взорвался.
Лицо, руки, кожа сошла, лицо обожгло. На лице маску три месяца носил. Так что морда у пожарного не очень-то.
― Николай Иванович, жизнь ― сложная вещь… Другим завидовали?
― У меня по работе нормально все шло. В Челябинске у меня было четыре буровых, там некогда было кому-то завидничать. В Березово работа хорошо шла, потом с фонтаном управились. Некому было, брат, завидовать.
― Пусть мне завидуют?
― Наградами меня не обходили. Первый орден Ленина за красноленинскую нефть дали. Героя ― это Октябрьский. У меня все нормально.
Омельчук: Что из своего счастья Николай Иванович не забудет?
Григорьев: Живой ― уже счастье. Как-то получалось, что не било здорово. Шишки были, но здорово не било. И, главное, у людей ― ни у одного моего человека ― даже пальца не оторвало.


Сергей ГРИШИН:

Арктический патриотизм
Амбиции еще никого не портили. На большое дело без серьезной амбиции можно не замахиваться. Стало традицией ― большие гости Салехарда знакомство с этой уникальной землей начинают с музейного комплекса. Большого, роскошного, современного, которому можно завидовать.
У Салехарда хорошая музейная традиция ― старинный Обдорск в начале века Двадцатого насчитывал менее трех тысяч обывателей-обитателей, но уже обзавелся солидным музеем. Православный подвижник-миссионер отец Иринарх собрал удивительную коллекцию. Салехард и сегодня ― город небольшой, его население увеличилось чуть вдесятеро, но музейному комплексу позавидует и крупный «миллионник».
Директор Сергей Гришин честно амбициозен. Он вывел ветшающий музейный дворик в большой мир, на международные орбиты, не чувствует излишнего пиетета, скажем, перед Эрмитажем, поэтому они и сотрудничают ― прославленный Эрмитаж и провинциальный музейный комплекс имени Иринарха Шемановского.

Омельчук: Почему в русском языке, Сергей Ефимович, нет пристойного слова, четкого термина, обозначающего многочисленных людей, которые занимаются музейным делом? Музейщик…
Гришин: Почему Вам не нравится это слово? Мне оно симпатично. В лексиконе моих коллег оно живо, добрая интонация, не слышал возмущений по этому поводу.
― Музейщик ― ласково и нежно, четко и точно?
― Емко. Любой музей ― многогранное образование, столько направлений деятельности. Сложно более емко сформулировать.
― Вахтер, главный хранитель, директор ― все музейщики?
― Наверное.
― Современный музейный директор в провинциальном музее ― главный доставала?
― Понятие провинциального музея тоже меняется.
― Согласятся все коллеги?
― Если не публично, то в душе согласится большинство. А главный доставала? Я себя таковым не считаю. Коллеги являются современными менеджерами, сочетают организацию научной работы и современного прогресса.
― В Салехарде в музей деньги ― самотеком?
― Да нигде они не идут самотеком. Но не все же измеряется деньгами. Скажите, какими деньгами можно измерить позицию человека, который нашел мамонтенка, каслая в юрибейской тундре? Это Юра Худи. Он совершил долгий путь, оставил свое основное дело, переступив, может быть, через какие-то принципы, мчался на «Буране» несколько сот верст, приехал в музей к нашему доброму другу и коллеге Геннадию Степановичу Зайцеву, сообщив о том, что нашел. Не потому, что хотелось заработать, он как раз меньше всего об этом думал. Совершенно бескорыстно отдал.
― Ни копейки не заработал?
― Компенсацию, естественно, мы ему отдадим совместно с Международным мамонтовым комитетом. Еще не вручили. В нашем музее стоит приобретенный хороший, современный снегоход, в ближайшее время Юре вручим. Он бескорыстно вошел в историю.
― Можете себе позволить?
― Я не случайно обмолвился о мамонтовом комитете. У нас огромное количество друзей, единомышленников, партнеров. Сотрудничество измеряется не деньгами, не объемами заработанных средств, а совместными делами.
― Музей в Салехарде разменял первое столетие, пошел на второе. Много на Полярном круге энтузиастов, готовых заниматься неблагодарным в России музейным делом?
― Подавляющее большинство. Кто несет в музей, кто там работает, кто сотрудничает, участвует в благом деле, в правильном деле, с особой трепетностью относится ко всему. У меня такое ощущение.
― Сергей Ефимович, любому музейщику приходится заниматься прошлым. Ваше видение ― прошлые люди были серьезнее нас? Основательнее? Совершеннее нас?
― Образ мысли и манеру поведения любого человека определяет время. Время было другое, жизнь более размеренная, другие ценности, как-то спокойнее было. Естественнее. Если перенестись в ямальскую тундру, люди, живущие в этой среде, продолжают жить по традициям и в гармонии с природой, в гармонии со всем окружающим. Спокойные, размеренные, уверенные в себе, степенные.
― Скажите, Сергей Ефимович, сотрудничество с великим Эрмитажем ― неудовлетворенное северное честолюбие? Профессиональные амбиции? Салехардский гонор?
― Абсолютно нет. Если говорить о нашем широком партнерском окружении ― кроме Эрмитажа есть огромное количество малых и больших музеев. С Эрмитажем сотрудничество очень приятное, это не просто человеческая и профессиональная дружба, мы никогда не были старшим и младшим братом.
Омельчук: Умеет Пиотровский маскироваться?
Гришин: У них к нам серьезный научный интерес. Для многих сотрудников Эрмитажа поездка в Салехард рассматривается как некий бонус. Тоже приятно. Столько людей вовлечено! Соглашение подписано между Государственным Эрмитажем и Ямало-Ненецким автономным округом. Это больше чем межмузейная дружба.
― Салехардские музейщики выгоду от сотрудничества все-таки поимели?
― Огромный опыт, мы никогда не перестанем учиться, постоянно растем. У кого учиться, как ни у опытных коллег? Проводится много исследовательских проектов, коллеги принимают в них участие равноправно. Проекты с Государственным Эрмитажем, с Кунсткамерой.
― К вопросу об опыте. В Салехардском музейном комплексе дорогие экспонаты не воруют?
― Тьфу, тьфу, тьфу.
― Эрмитажу надо поучиться, как беречь дорогие экспонаты у салехардцев?
― Проблем с сохранностью хватает везде, даже в Лувре. Слава Богу, эти проблемы оказались под пристальным государевым оком.
― Губернатор Ямала вспоминает о существовании Салехардского музейного комплекса?
― Решение о создании музейно-выставочного комплекса пять лет назад принято по инициативе Юрия Неёлова. Знаете, я был настолько тронут, когда Юрий Васильевич в составе многочисленной делегации побывал на Северном полюсе, привез и передал в наши фонды флаг автономного округа с печатью станции «Борнео». Этот флаг мы водрузили на Северном полюсе, пусть он будет главным в нашем музее.
― Сергей Ефимович, можете честно признаться, что музейный комплекс переживает золотое время, лучшие свои деньки?
― Знать бы, какое оно, золотое время-то. В октябре мы подводили итоги пятилетней деятельности современного учреждения со столетней историей: что делали, каким путем шли, чего достигли. Сказать о золотых деньках и каждый день в шоколаде — сто процентов рано. Основа заложена, дерево посажено, оно приросло.
― Как пережил кризис среднего мужского возраста?
― Я не почувствовал этого рубежа. Времени в сутках с каждым днем становится все меньше, забот больше, они интереснее и сложнее.
― Музейное дело ― дело женское, для тех, кто может удовлетвориться небольшими зарплатами?
― Любое присутствие женщины всегда заставляет подтянуться, быть более справедливым, более решительным, оно стимулирует.
― Жизнь проходит не зря, когда занимаешься прошлым?
― Абсолютно. Абсолютно благое дело. Не стыдно ни за один день прожитой нами жизни.
― В Салехарде крупному интеллигенту не скучно?
― Мне не скучно. Мы сами ― интеллигентский центр по атмосфере, которая царит в комплексе, характеру взаимоотношений, по многочисленным проектам, которые инициируем и проводим.
― Что больше возбуждает: шум времени или тишина времени?
― Тишину времени я ощущаю, находясь на реке, на рыбалке, а жизнь настолько активная, не может не возбуждать нормального человека.
― С коллегами по циркумполярному музейному делу на планете часто встречаетесь?
― Не так часто, как нужно бы, но музейщики российских музеев в мировом музейном сообществе занимают активную роль, мне кажется, западные коллеги начинают волноваться, что лидерство в комитетах Международного Совета музеев переходит в наши руки. Есть явные преимущества перед европейскими и американскими.
Омельчук: Музей в Салехарде ― не последнее заведение среди арктических музеев мира?
Гришин: Когда начинали нашу деятельность в музейно-выставочном комплексе, набрались смелости, публично озвучили концепцию: мы готовы быть точкой пересечения музейной деятельности циркумполярного региона. Тогда это посчитали сверхамбициозным заявлением. Но сегодня это удачная точка пересечения. Сам факт, допустим, проведения Арктического Совета в стенах нашего выставочного комплекса с участием министров иностранных дел арктических государств ― очень престижно.
― А с участием Президента Путина?
― Заседание Президиума Государственного Совета России. Серьезнейший форум, решал проблемы арктической России, российской Арктики в системе общеарктических проблем.
― В хорошем историческом контексте?
― Все участники Президиума Госсовета, и первым ― Владимир Владимирович Путин, начали работу со знакомства с археологическими и этнографическими экспозициями нашего музея.
― Реакция Президента?
― Оставил добрую памятную запись.
― По глазам? Ему интересно было?
― Я для себя уяснил одно: этот человек замечает абсолютно все, что вокруг него происходит, что говорят, что показывают. Заканчивалось заседание Президиума, Владимир Владимирович сказал: «Мы обсудили финансовые вопросы, проблемы бизнеса, основные вопросы, но почему-то никто не затронул вопросы сохранения культуры. Нужно об этом поговорить». Я считаю, это посыл.
― Стены Салехардского музея навеяли?
― Стены, соприкосновение с историей этой земли в две тысячи лет, старинного Обдорска, в который он прибыл.
― Скажите, что сенсационного накопала на Ямале ваша соратница и сотрудница музея, главный ямальский археолог Наталья Федорова?
― Добрый друг, коллега и стопроцентный единомышленник, милейшая женщина. Сенсации бывают разных видов. Если говорить о мумиях Зеленого Яра ― это выдающиеся редкие экспонаты. Другие экспонаты приносят сенсационные открытия. Допустим, каменный пестик после проведения цикла исследований расскажет нам, что этим пестиком дробили кости, кости добавлялись в шлихтовый состав при местных плавильных работах. Если сравнить этот пестик или роскошную серебряную бляху — она пришла из далекой другой культуры. Который из этих экспонатов более сенсационен? Сложно сравнивать. Экспедиции идут, мы ежегодно проводим минимум две археологических экспедиции, копаем Усть-Полуй, копаем Усть-Войкар, каждый памятник приносит интересные находки.
― Остались еще скептики: ну какое у сибирского Севера может быть богатое историческое археологическое прошлое?
― Они всегда есть и будут. Этим интересна наша жизнь ― у всех разные взгляды. О многих археологических находках, к сожалению, мало знают. А они уникальны, вечная мерзлота позволяет получать потрясающей сохранности артефакты. Мы можем проследить историю нашей северной земли как минимум на протяжении последних 8 тысяч лет.
― Эксклюзив Вашего музея, «изюм»?
― Самый свежий «изюм», конечно, мамонтенок Люба или Любаша, как мы его ласково называем.
― Он под особым наблюдением?
― Под особым, разработана мощная комплексная программа по его научному изучению, огромное сообщество ученых участвует в ней.
― Для музея это бесценная вещь? Какими цифрами в евро, в долларах, в рублях Любаша числится в амбарной книге материальных ценностей?
― В амбарной книге, в которую она занесена как музейный экспонат Еосударственного Фонда, слава Богу, цена…
― …написано ― бесценный?
― Цена не проставляется. Цена определяется при необходимости страхования.
― А страховая сумма?
― Вы почему-то пытаетесь оценить наши экспонаты конкретной цифрой…
― Ладно, коммерческая тайна?
― Пусть будет тайна.
― Музейное дело ― прибыльный бизнес?
― Сама постановка вопроса, можно ли зарабатывать на памяти, на прошлом… немножко цинична. Заблуждаются люди, которые пытаются поставить деятельность музеев на коммерческую основу. Это дело должно быть государевым, общественным. Денег не заработать никогда.
― Сергей Ефимович, забыл вопрос. Почему женщины любят заниматься прошлым? Прошлое женщины — непредсказуемо, наше прошлое — непредсказуемо?
― С той скрупулезностью, с которой женщины…
― …скрывают свое прошлое?
― С какой они относятся к любому делу, их ответственностью и скрупулезностью, они обязательно откроют его.
― Боже, сохрани!
― Да. Чур меня.
― Вопрос к арктическому музейщику. Как Вы относитесь к версии, что Полярный Урал, Ямал, Таймыр ― не что иное, как легендарная мифическая Гиперборея, своего рода «Атлантида Арктики»?
― Знаете, Анатолий Константинович, версии выстраивать можно сколько угодно, они могут быть очень красивыми, очень трогательными. Но музей занимается определенными исследованиями, опирается на реальные факты. Когда я говорил, что мы сегодня можем не просто отследить, а провести хронологию развития жизни на нашей территории на протяжении 8 тысяч лет, для этого есть реальные факты. Группа профессора Степана Григорьевича Шиятова из института экологии, растений и животных Уральского отделения Академии наук определяет по останкам деревьев, по кольцам точные даты, климат того или иного периода. 8 тысяч лет назад здесь были и хвойные леса, была тайга, она заканчивалась на Ямале, в устье той же реки Юрибей. Но ни одно исследование не свидетельствует, что на нашей территории когда-то росли пальмы и прыгали обезьяны.
― Надеюсь, что исторический патриот Арктики Сергей Гришин не будет протестовать против гипотезы, что Сибирь заканчивается Северным полюсом нашим подводным Сибирским хребтом великого Ломоносова?
― Я думаю, если за эти доказательства взялся Артур Николаевич Чилингаров, шансы есть. Он бывал в нашем музее и не единожды.
― Кстати, кто ходит в музей?
― По нашей внутренней статистике за год участниками наших мероприятий бывает от 55-ти до 65-ти тысяч человек. Каждый житель Салехарда дважды пришел в музей. От мала до велика. Есть ряд направлений работы со школьниками, с детьми, начиная с двухлетнего возраста. С гордостью могу сказать, ветераны Отечественной войны и ветераны труда ежегодно 8 мая едут в музейно-выставочный комплекс и целый день являются нашими гостями.
― В какие музеи любит ходить сам Гришин? Какие экспонаты трогать? Завидовать?
― Ну трогать-то, понятно, не разрешается. Я должен быть профессионально послушен. Если бывает возможность ― в малые музеи наших муниципальных образований. Огромное удовольствие получаю от европейских музеев. Никогда не испытываю тяжелую зависть, завидую по-доброму. Стараюсь фотографировать, перенять приемы, находки в оформлении, в подаче, в работе.
― Тюменским музейщикам по-доброму завидуете?
― Я радуюсь тому, что близится процесс завершения строительства музейного комплекса, убежден, он будет гордостью Тюмени, всей Тюменской области и музейного сообщества России.
Омельчук: На «Словцовские чтения» Сергей Гришин подготовил доклад?
Гришин: Подготовил презентацию о наших эксклюзивных направлениях работы, мы приедем большой командой.


Леонид ГУСЕЛЬНИКОВ:

Искупление Маркса
Телемаэстро и философ ― человек-взрыв.
Гусельников взорвался в Новом Уренгое. 5 мегатонн в тротиловом эквиваленте. Плюс информационный взрыв. Бомба. Пресс-секретарь главного строителя Уренгоя, спокойного добродушного хохла Андрея Ивановича Наливайко, коротавший время с последними интеллектуалами приполярной газовой столицы Союза за шахматами, беседами и молдавским коньяком, он подорвался, создав нетрадиционную телевизионную компанию «Импульс». Сразу была задана высокая планка. Подкупал и поражал замах и уровень амбиций. Мировой. Северная провинция претендовала исключительно на мировой уровень. Если не всегда удавалось ― остается: попытка. Черствым хлебом этот кормить не будет.
Переходя в окружную столицу Салехард Леонид Гусельников прихватил с собой только одно: исключительные творческие амбиции. ОГТРК «Ямал-регион» это, как на федеральных телерадиоканалах, круглосуточное вещание, мировой спутниковый охват. Ямал ― самостоятельная телевизионная держава, отдельное государство, где, понятно же, имеется собственное телевидение.
Он единственный телевизионщик, которого изберут в первый состав Общественной Палаты России.

Омельчук: Леонид, любите пожаловаться на жизнь?
Гусельников: Не умею.
― А когда тяжело?
― Раньше бывало, когда денег нет и не предвидится, теперь вроде так тяжело не бывает, до зарплаты хватает. А вот когда думаешь о судьбах страны…
― Отсутствие денег ― плюс или минус?
― На самом деле это здорово очищает душу и просветляет взгляд. Я тут недавно в Париже целую неделю жил на 54 евро. Никогда так светло не ездил. Обошел весь Париж пешком, много думал, читал.
― Опыт, как на 50 евро прожить в Париже, Вы обобщите?
― Безусловно.
― Пособие для начинающих бедняков в Париже?
― Да. Мы разместились в гостинице, я пошел и купил две французские булки хлеба по два килограмма и четыре бутылки воды, и совершенно замечательно, таким образом, организовал свой рацион. Почти не ездил в метро, потому что недельная поездка стоит порядка 27 евро.
― Париж по-русски: на воде и хлебе?
― Да.
― Создать себе тяжелую ситуацию, потом элегантно из нее выпутаться ― это такой психологический кайф?
― Я ― русский человек. Мы просто без этого не можем. Это, может, и есть наша национальная идея.
Омельчук: Ну и как все-таки получилось, что осталось полсотни евро?
Гусельников: Было побольше, но так обстоятельства сложились, в одночасье осталось 54 евро. Через два часа пребывания в Париже.
― Широкие русские жесты?
― Примерно.
― Леонид Константинович, как Вы позиционируете свою телекомпанию?
― Собрание дружественных людей. Коллектив, который служит людям, помогает им понять, что происходит в мире, зачем живут люди на белом свете и зачем растить детей. Социальноответственный субъект общественной деятельности. А с другой стороны: скромно говоря, как крупнейшую региональную компанию в России и в Европе.
― «Ямал-Регион» честно страдает манией величия?
― Абсолютно. При этом как-то скромно.
― Честно и скромно?
― Скромной манией величия.
― Это честолюбие шефа или по ситуации получилось?
― Скорее, все-таки, это продолжение подходов к Северу, к Ямалу. Ямал действительно великий край, великая земля, здесь живут и работают по-настоящему интересные и честно великие люди. У нас абсолютно необыкновенный человек, я думаю, исторический человек ― губернатор Юрий Неёлов. Поэтому и планов громадье, и дел громадье, и так мы себя видим.
― «Ямал-Регион», как компанию мирового калибра, на мировом уровне заметили?
― Имеется в виду официальное признание?
― Признание мирового телевизионного сообщества?
― Мы сотрудничаем с «РАЕ-1», с итальянским телевидением, с первым каналом Германии. У нас в компании два больших «ТЭФИ», два региональных «ТЭФИ», три академика TV: телеАкадемии и Евразийской Академии. Официальных признаний достаточно, чтобы считать: «Ямал-Регион» ― действительно крупная, серьезная и мощная телерадиокомпания.

Персональное дело телеменеджера Леонида Гусельникова.
Родился на Урале, в школе увлекался математикой и политикой. Выбрал философский факультет, аспирантура МГУ. Два года преподавал философию в высшей партийной школе в Кузбассе. Не захотел уезжать на Запад ― не поняли бы родные. В 1980 году «эмигрировал» на Север. Работал помощником начальника Главуренгойгазстроя. 90-е годы ― работа в информационном агентстве «Импульс». Получил приглашение губернатора Ямало-Ненецкого автономного округа Юрия Неёлова создать государственную телерадиокомпанию. Результат ― появление в 1998 году ОГТРК «Ямал-Регион».

― Вы себя журналистом считаете?
― В очень незначительной степени. Я все-таки считаю себя философом.
― На телевидении для Вас кто основная фигура: журналист, оператор, режиссер?
― Все, кто работает «в поле»: журналист, оператор, режиссер, редактор.
― На главных и второстепенных просто не умею делить?
― Нет, не умею.
― Работу журналиста можно приравнять к счастью взаимной любви?
― Не думаю. Не могу согласиться с таким профессионально-корпоративным эгоизмом. Журналистика ― совершенно замечательное дело, ничуть не хуже медицины, высокого учительства, строительства. Не хуже и не лучше. Подобного рода нескромность профессиональную у некоторых представителей нашего цеха я не разделяю, она абсолютно неуместна. Я глубоко убежден, что нынешние журналисты (не мы с Вами точно), центральные, столичные, московские, несут значительную ответственность за самые серьезные негативные процессы, которые идут в обществе, за известный им морализм и аморализм молодежи, разрушение государственных институтов.
Омельчук: Вы в армии тех, кто говорит ― пресса виновата?
Гусельников: Абсолютно. Пресса виновата.
― Вы по ту сторону этого добра?
― Да, я по ту сторону этого добра. Поскольку много из того, что делали 15 лет многие журналисты, безусловно, за гранью добра и зла.
― Своих журналистов немилосердно казните за все?
― Казнить-то, нет, но я не разделяю подобного рода подходов.
― Если труд журналиста мы приравняем к работе бурильщика (на Ямале знаковая профессия) ― тяжело и неясно, что в итоге: открытие или пусто?
― Сравнения и образы ― вещь условная. Труд журналиста очень тяжелый, я совершенно согласен, он столь же тяжел, как труд бурильщика, строителя, геолога, машиниста, водителя, водителя-дальнобойщика.
― В жизни Леонида Гусельникова осуществлено много крупных проектов?
― Серьезный проект, которым я горжусь, это младшая дочь Мария. В последнее десятилетие ― окружная государственная телерадиокомпания «Ямал-Регион».
― Мы знаем, что Вы по образованию философ.
― Я по образу жизни философ.
― Философ в советской стране ― по определению, должен быть диссидентом?
― Безусловно. Философ, впрочем, не политическое состояние. Философ вообще в жизни диссидент. Сократ, к примеру. Его взгляд отличается, его другое интересует и совсем с другой точки зрения. Он вообще пытается увидеть то, что никому не интересно и не нужно.
― Когда в душе внутренний оппозиционер был побежден конструктивным позиционером?
― Побежден? Нет. Но ― если в этих терминах ― «конструктивный позиционер» вырос на Севере, когда в конце 70-х я приехал в Надым и увидел все, что делается на Севере, как это делается. Это не могло не тронуть душу, не могло не вовлечь в этот грандиозный размах и признать абсолютное величие людей, которые это делали. Если помните, в Уренгое на нашем строительном Главке висел плакат: «Все, что сделано, все, что делается в этом крае, это ― настоящий подвиг». Леонид Ильич Брежнев на XXIV съезде партии сказал… Сегодня Леонид Гусельников абсолютно согласен с этим. У Жванецкого: «Чей-то героизм ― всегда продолжение чьей-то халатности». У Брехта: «С помощью простых манипуляций из любого человека можно сделать или героя, или ― преступника». Подвиг ― это абсолютно уместно и необходимо. Труд акушера ― каждый день, вообще… Каждый новый человек ― подвиг. Мамы. Папы отчасти.
― Очень отчасти?
― Да. Мамы в первую голову.
― Иосиф Бродский для Вас написал «Север — честная вещь»?
― Я был бы счастлив, если бы это было так. Я, кстати, пытался с ним встретиться, и 25 января 1996-го года в 8 утра был около его дома в Нью-Йорке. А через час его не стало. Я не осмелился постучать в его калитку. Но счастлив, потому что считаю его величайшим русским поэтом и русским человеком. «Север ― честная вещь» ― наша телепрограмма, в том числе мы там читали и стихи Бродского. Однажды получили письмо с Украины от женщины, которая долгое время жила и работала на Севере: «Константиныч, Север ― честная вещь, но очень жесткая». Это правильно.
― Что личности дает Север?
― Масштаб. Ощущение масштаба.
― А что, несомненно, ущемляет?
― Не могу говорить обо всех. Какие-то простые вещи ― там зеленая трава, там солнце…
― Забыть солнце?
― Они перестают существовать в традиционной ипостаси, в какой существуют для большинства людей. Нам, северянам, не очень понятно ― ваше море, условно говоря, ваше солнце. А вот простор невероятный, эта даль, уходящая в Ледовитый океан, это понятно.
Омельчук: Вот для Вас, чем замещается ― солнце?
Гусельников: Одним процессом — размышлением.
― Когда последний раз ночевал в ненецком чуме?
― Прошлым летом в Горном Самутнёле на рыбалке. Замечательное жилище. Я в 80-м году первый раз в чуме ночевал. Должен сказать, что очень меняется жилище, меняются люди в тундре, наши отношения становятся теплее и существеннее.
― А каслать, кочевать приходилось?
― С премьером Черномырдиным. Мы каслали с ним вдвоем. Мне показалось, что Черномырдин посноровистее.
― На Ямале сегодня что-нибудь делается не так?
― У меня создалось впечатление, что Россия все-таки не очень понимает, что она ― северная страна. Я не совсем согласен с тем, что 300 лет Россия значительные усилия и ресурсы тратит на юге, совсем не обращая внимания на север, где, собственно, создается ее богатство, ее настоящее будущее. Если Президент сказал, что против России ведется война, то мне представляется, что она ведется не только на юге, но латентно и в разных формах ― на севере тоже. Мы должны быть к этому готовы.
― Северяне ― великие люди. Вы их знаете?
― Северяне ― великие люди. Я их знаю. Великие люди: Андрей Иванович Наливайко, Топчев Юрий Иванович, Петух Валерий Яковлевич, Константин Константинович Журов, Юрий Петрович Баталин ― абсолютно великий человек. Андрей Иванович ― любимый начальник.
― Любимый великий начальник?
― Да. Неёлов ― великий северянин, очень много делает, останется, наверняка, в истории и России, и освоения Севера России.
― Загадка женщины равна загадке бытия?
― Мне кажется, даже больше. Даже больше. У Бориса Леонидовича есть строки, сели помните: «И так как с ранних детских лет я ранен женской долей, и след поэта ― только след ее путей, не боле, о том ведь и веков рассказ, как с красотой не справясь, пошли топтать, не осмотрясь, ее крутую завязь. О, если бы я только мог, хотя б отчасти, я написал бы восемь строк о свойствах страсти, я вывел бы ее закон, ее начало, я б повторял ее имен инициалы».
― Что в жизни мужчины Гусельникова определяет женщина?
― Это вопрос, Анатолий, антологический. Тем более супруга смотрит телевизор. Но должен сказать ― всё.
― Представим себя на их месте. Что мужчина определяет в жизни женщины?
― У Маркса есть прекрасная формула ― женщина есть смысл, цель и назначение истории, в то время как мужчина ― всего лишь средство. Абсолютно исчерпывающий ответ.
― В этом отношении Гусельников стопроцентный марксист?
― Стопроцентный, убежденный и действующий марксист.
― Мы ищем смысл жизни? Или смысл жизни находит нас?
― Господь сообщает Вам понимание мира или непонимание.
― Сама личность вне процесса?
― Конечно. Личность является объектом и никаких субъективных полномочий не имеет ни перед Господом, ни перед мироустройством.
― Еще немножко о Севере. Можно считать российский Север и северную страну Россию экологическим резерватом планеты Земля?
― Безусловно. Это природная экологическая кладовая. Конечно.
― В течение своей северной жизни, северного бытия заметили, как потеплел Север? Или это метеорологические враки?
― Я с большой осторожностью отношусь к личным ощущениям и впечатлениям, всегда понимаю, что они носят такой индивидуальный характер и делаю на это поправку, ни в работе, ни в жизни их в расчет не принимаю.
― В жизни переживал большие кризисы?
― Жизнь при советской власти была сплошным большим кризисом. Честно могу сказать, что и не думал, что когда-то это закончится. Никаких показаний у меня не было, мне не казалось. Когда пришел Михаил Сергеевич, когда он поехал в Ленинград, тут уж мне стало понятно.
― Спасибо Михаилу Сергеевичу или все сделал Борис Николаевич?
― Я думаю, Михаила Сергеевича благодарить не за что.
― Даже за это личное счастье?
― Он развалил великую замечательную страну. Обездолил…
― Но за свое личное счастье, за глоток свободы?
― Нет, нет. Я не готов его благодарить. Обездолил великий прекрасный народ, может быть, мир пошел по неправильному пути.
― Какая неблагодарность! Это я вместе с Михаилом Сергеевичем… В России анархия ― мать порядка? Российский порядок ― сын анархии?
― Мне думается, что русский человек не способен поддерживать даже такое устройство, как анархия. Это солидная конструкция, форма организации. Русский человек, россиянин он сам себе мать и отец, у него все там внутри, он ― микрокосм. Понимаете? Отсюда ― все. Он себе ― государство, законы, суд, общественность. Вот он российский микрокосм.
― Я правильно Вас понял: все ищут инопланетян ― а они давно на планете Земля. Это Россия?
― Да, они здесь. Это очень необычное явление в цивилизационном гуманитарном плане. Уникальное.
― Что мужчину Гусельникова спасает от депрессии?
― Еще раз работа. Поэтому депрессий не бывает.
― Это не бегство от себя?
― Я, на самом деле, человек ленивый, лежебока, но так получается, что надо вставать, идти, работать. Мама у меня, светлая ей память, говорила: вымой посуду, на душе легче станет.
― Следовал маминому рецепту?
― Теперь стараюсь следовать.
― Много посуды перемывал?
― Иногда.
― Кто возвращает нам молодость?
― Дети и женщины.
― Что не успел сделать?
― Фестиваль «Цыпленок». Мы откроем филиал Вашего «Птенца». Я вчера был на «Птенце» и должен сказать, вышел воодушевленным. Замечательно! Возвращение молодости. Эта энергия, эти замечательные глаза. Мне нравятся глаза живых людей, которые что-то хотят понять и что-то хотят сделать.
― На сколько лет помолодел, выходя с «Птенца»?
― Практически «птенцом» вышел.
― Организаторы фестиваля могут требовать честные комиссионные?
― Абсолютно, за омоложение.
― Лечебный фестиваль?
― Да. Я заметил, ваш вице-губернатор Сергей Михайлович Сарычев был тоже… Мне показалось, что он в общем преобразился, «птенцом» ушел.
― Что еще не успел сделать?
― Очень много. Не успел написать хорошую философскую книгу, пока. Написал 70 страниц книги «Черномырдин и Север», но не дописал, все-таки решил поберечь читающую аудиторию, хотя, надеюсь, продолжу. Это будет такая загадочная книга. Начинал я ее с дочерью Марьей, «Беседы с шестилетним философом», думаю, надо сделать. Много чего надо сделать. Надо, чтобы ОГТРК «Ямал-Регион» теснее сотрудничала с «Регион-Тюменью». Мы дружим, мне кажется, это может воплощаться в более серьезный интересный продукт. Много всего.
― Все успею или еще очень много немытой посуды?
― До последнего момента упираться и пытаться.
― А если дочка напишет философский «Капитал»?
― Продолжение.
Омельчук: Проект Гусельникова?
Гусельников: Ну да. У нее же моя фамилия.


Наталья ДВОРЦОВА:

Предварительная императрица
Большой кризис литературы…
Ой ли!
Книга из ширпотреба превращается в элитное чтение. Удел избранных. С этого, кстати, и начиналась. Библос. Библия.
Литературоведы фиксируют ― уходит предмет изучения. Время исследовать странный процесс загадочной человеческой страсти ― чтения. Привычного, обычного чтения. Обычное занятие. Открыть книгу и прочесть. Растягивая удовольствие. Автоматом. Между делами. Но прочесть книгу ― обычная вещь. Или: великая тайна? Вас тянет к женщине. И Вы не поймете ― почему. Но тянет. Тайна. Вечная тайна любви.
Вас тянет к книге, тянет читать книги. Разве это не странное, необъяснимое явление? Еще не забыто такое явление ― книжная страсть. Большая человеческая тайна ― страсть к книге. Наверное, главная задача ученого-филолога ― разгадать тайны этой страсти.
Тюменский литературовед, профессор Тюменского госуниверситета, доктор филологии Наталья Дворцова известна как исследовательница творчества Михаила Пришвина, писателя, чья жизнь связана с Тюменью. Главная пришвиноведка России. Но в последние годы доктор Дворцова выступила возмутительницей спокойствия, интеллектуального спокойствия Тюмени, организовав конкурс «Книга года». Немыслимо! В Тюмени. Книжный конкурс. Немыслимо!!! Но уже состоялся конкурс № 2. Это, понятно, еще не Франкфуртская книжная ярмарка. Но почему бы и нет? Что мешает мощному и великому городу Тюмени превратиться в интеллектуальную столицу, для начала, скажем, Сибири? Что мешает? Что у нас талантов и мозгов поменьше, чем в затрапезном Франкфурте?

Омельчук: Дворцова приглашает в Тюмень Захара Прилепина. Тюмени это нужно?
Дворцова: Не думала об этом, но, кажется, Тюмени это нужно. Когда Вы так ставите вопрос, сдается, Вы наш город недооцениваете. Захар Прилепин сегодня, может, самое значительное явление на ниве российской словесности. Он, по-моему, смог передать ощущения неизбывного ужаса жизни и ее потрясающего великолепия.
― Бледная копия Лимонова…
― Я бы не сказала. Они представляют мужскую линию современной русской литературы.
― Самый значительный молокосос современной русской литературы.
― Мне не совсем понятна Ваша изящная метафора.
Омельчук: Кого их великих пишущих Дворцова уже приглашала в Тюмень?
Дворцова: Один, я думаю, из величайших поэтов нашего времени — Тимур Кибиров. Не случайно сразу же он был увенчан самой главной премией, которую получают поэты в нашей стране, премией «Поэт».
― После Тюмени?
― Да, сразу же.
― После ссылки в Сибирь?
― Это некоторое преувеличение с изрядной долей иронии, но можно согласиться. Замечательный поэт-концептуалист Всеволод Николаевич Некрасов, один из лучших современных прозаиков Олег Павлов, заметные и на слуху ― Алексей Варламов, Евгений Гришковец, Борис Евсеев.
На значительных тюменских, югорских, ямальских будущих лауреатов Нобелевской премии тюменское филологическое студенчество не западает?
― У меня мечта пригласить Анну Павловну Неркаги. Скорее, это недостижимо, она ― тундровая отшельница, но у меня маленькая надежда остается. Еремей Айпин.
― Литература в начале XXI века (об этом можно говорить честно) ― нужное ли дело? Или роскошь, как всякое человеческое общение?
― Век только начался.
― Двадцатый любил литературу?
― Литература литературе рознь. «Литература, ― в свое время говорил Сергей Николаевич Булгаков, ― отличается «благородной бесполезностью перед лицом мира сего».
― Блестяще! Ваша свежая кафедра уже сделала свой первый выпуск?
― Уже два. Наша кафедра действительно молодая, кафедра издательского дела и редактирования. Те, кто хотел работать по специальности, заделье находят. Алена Масеева, будучи студенткой, стала работать в издательстве «Сити-пресс», сделала блестящую карьеру. Олег Харитонов закончил университет и сразу открыл свою типографию. У Кости Соловьева свое издательство. В аспирантуре Московского государственного университета печати Ольга Демченко защитила диссертацию.
― Не благородная прихоть, востребованная профессия?
― Специалист книжного дела должен уметь совмещать в себе традиционную для гуманитария любовь к чтению и литературе и умение зарабатывать деньги на издательском бизнесе.
― Как честные специалисты, мы должны признаться: читателей нет, с писателями худовато. Зачем редакторы?
― Вы заблуждаетесь.
― Разве с писателями не худовато?
― В Советском Союзе (еще не забыли?) было 10 тысяч писателей. Сергей Чупринин в постсоветской России насчитал 30 тысяч писателей. На премию «Дебют» ― премия для молодых писателей до 25 лет ― ежегодно подается до 50-ти тысяч заявок-рукописей. Чудовищные темпы! Такое ощущение, что в России просто нельзя не быть писателем. Неприлично, неудобно и немодно.
― Но количество писателей явно превысило число читателей?
― Может быть, оно сравнялось. Совсем недавно по миру раздавался всеобщий плач, что люди не читают.
― Только Дворцова уверена в обратном?
― Нет, нет, Дворцова тоже причастна к этому плачу. Но сейчас не только в России, например, во Франции, сложились целые научные школы по изучению самого феномена чтения и читателя. Не читатели исчезают, а исчезают привычные нам читатели, читающие привычную для нас книгу. Книгу-кодекс. Роже Шартье совершенно точно убедил всех мыслящих людей, что сегодня мы переживаем вторую величайшую революцию в истории чтения. 2000 лет назад люди перестали читать привычный свиток, папирус и перешли на книгу-кодекс. 2000 лет спустя изменяются материальные носители чтения.
― Но процесс сохраняется?
― Читатель не исчез, он просто сменил облик своего существования. Сменились читательские практики, меняются ментальные структуры, меняются методы мышления и способы понимания мира.
Омельчук: Чтение ― интимная вещь?
Дворцова: Чтение ― странная вещь. Чтение вслух на ранних стадиях чтения ― коллективное. Современное «чтение про себя» требует уединения, оно связано со свободным выбором человека. Человек уединяется, удаляется от привычного, шумного разнообразного мира, он вызывает подозрение. Не случайно, широко известно недоверие властей ко всякого рода читающему человеку. Читатель ― странная фигура.
― Не интимная вещь?
― Особое уединение, особая внутренняя свобода, странное для остальных поведение человека ― это ж, в принципе, невероятные вещи. Жизнь идет или проходит, а человек ― в тиши с книжкой, она в какой-то степени заменяет ему мир. Люди привыкли бороться с книжками, сжигать их, запрещать их.
― Меняя носители?
― Это достаточно редко.
― Наталья Петровна, Вам нравится мужчина Антон Чехов?
― Не совсем понимаю вопрос.
― Он не смог проявить в своем творчестве свое мужское начало?
― Гендерные подходы к литературе, к писателям достаточно широко распространены. Я не являюсь поклонницей таких подходов.
― Лев Толстой ― так себе мужичок-то?
― У меня отличные от Ваших взгляды на Льва Николаевича Толстого.
― Оставим Льва Николаевича. Замахнемся на святое ― Михал Михалыч Пришвин проявил свое мужское начало? Он ― сначала писатель или сначала мужчина?
― Попытаюсь ответить. Пожалуй, вспомнила бы одного из замечательных философов Серебряного века, который очень важен для судьбы и жизни Михал Михалыча ― Олега Поля. Поль говорил, что человек, как таковой, как он есть ― это женщина.
― Существительное ― женщина, мужчина ― прилагательное?
― Женщина ― человеческий замысел Божий, в мужчине другой замысел. Пришвин… Мне удалось одной из немногих познакомиться со всем, что создал Михал Михалыч в течение всей жизни; изучить не только художественные произведения (их всего 8 томов), я имею в виду его дневники, которые он вел на протяжении 50 лет, это колоссальнейшее по объему чтение. Это уникальное в истории русской литературы XX века явление. Меня интересовали не только его тексты, а та ипостась его творческого дара, которая связана с созданием собственной жизни художника. Я принадлежу к тем литературоведам, для которых создание текстов, может быть, менее значимо: это лишь момент в том главном художестве, которое свершает творец ― создание самого себя. Выше художества для художника ― создание собственной личности. Когда мне открывалась эта бесконечная глубина человеческой личности, которая взрывается в дневниках Михал Михалыча, это производит эффект ошеломляющий: бесконечная сложность и глубина того, что мы называем «человеческое Я». Я с чего начала? А… Природа человека. Это женственная природа, женская. Человек по своей природе ― женщина.
― Первый человек Адам ― мужская легенда, мужская транскрипция человеческой истории? Бог замыслил Еву? По Олегу Полю.
― В общем ― да.
― Красивая версия! Правильная! Женская версия?
― Олег Поль ― мужчина. Впрочем, гендерная проблематика для меня не является основополагающей.
― Но даже Бог замыслил женщину как первочеловека?
― Нет, он замыслил человека как женщину.
― Для Вас это несущественно?
― Он замыслил человека как женщину.
Омельчук: К Пришвину. Литературовед Дворцова пришла к нему через его тюменское житейское бытие? Первотолчок?
Дворцова: Если честно, я открыла для себя Михал Михалыча не в Тюмени, а в Москве, когда училась в аспирантуре Московского государственного университета. Случайно, совершенно случайно. Я не знала Пришвина, даже не знала, что он жил, живал в Тюмени.
― У литературоведа с писателем отношения интимные?
― У литературоведа с писателем отношения личностные.
― В любом случае, литературовед присваивает себе немножко писателя?
― Нет.
― Пришвин ― это ж мой?
― Величайший русский филолог, еще один Михал Михалыч — Бахтин ― говорил, что отношение к другому, понимание другого ― это преодоление чуждости чужого, но без превращения его в чисто свое.
― Ваш конкурс «Главная книга года» развивается?
― Мне во всяком случае очень бы хотелось. Эти два года показали, что тюменцам, тюменским издателям конкурс интересен. На первом конкурсе было всего 74 книги, приняли участие 4 города. На втором ― уже 356 книг, представлено 8 городов. Ярчайшее свидетельство, что конкурс вызвал интерес у тех, кто издает книги. Интересен факт: жюри 1-го конкурса присудило номинацию «Типография года» фирме «График», которая находится в Вероне, Италия. Там печатает свои замечательные сибирские книги тоболяк Аркадий Елфимов. Этот эпатажный и несколько ироничный жест достаточно серьезно восприняли наши полиграфисты, они быстренько создали Союз полиграфистов Тюменской области.
― Ректор университета поддерживает Вашу безумную затею?
― Геннадий Николаевич Чеботарев очень активно поддерживает наш конкурс. Благодаря его участию, мы получили и поддержку Департамента информационной политики Тюменской области, который много старается для развития тюменского книгоиздания. В двух номинациях ― «Лучшая научная книга» и «Лучшая учебная книга» ― ректор Чеботарев учредил свои призы. Мне думается, достойные и нужные призы для авторов, которые создают научные и учебные книжки.
― Семя упало в благодатную тюменскую интеллектуальную почву?
― В благодатную почву. Я вернусь к тому, что Вы недооцениваете, мне думается, наш родной город. Михал Михалыч Пришвин, между прочим, когда побывал в Сибири второй раз, в 1909 году, писал о том, что Сибирь ― страна непонятая, страна, где всё возможно. Он такие удивительные слова о Сибири написал, собственно, и о нашем городе: «Бесформенность, хаос и все-таки ― лик. Вот-вот потонем, но плот всё плывет».
― Тюмень непотопляема?
― Точно. Более того, в ней необъятные возможности для развития.
― Филология, как жизненный выбор. Никогда не сомневалась в правильности своего жизненного выбора?
― У меня нет времени задумываться над такими глупостями.
― Что филология может дать женщине или, как Вы правильно говорите, ― человеку?
― Филология, ― говаривал Сергей Сергеевич Аверинцев, величайший филолог XX века, ― это служба понимания. Собственно, профессиональный филолог ― человек, который в своей повседневной работе занят деятельностью человеческого понимания. Филолог ― человек понимающий. Законы понимания ― текста, мира-текста, человека-текста ― они, вполне вероятно, одни и те же. Разве этого мало? Ты, как филолог, становишься человеком понимающим.
― Читаем не книгу, читаем человека?
― Читаем книгу, созданную человеком. В книге, в тексте человек больше всего раскрыт для разгадки.
― Великий Мао говорил, что прочитавши много книг, императором (или императрицей) не станешь. А кем?
― Даже не знаю, что ответить. Человеком, пытающимся, надеющимся понять мир, в котором живем, сомневающимся, думающим, радующимся, страстно увлекающимся. Чтение ― занятие страстное, величайшая страсть человеческая.
― А императрицей ― не обязательно? Страстной императрицей?
― Если бы мне в жизни довелось стать императрицей, я бы, пожалуй, не отказалась от такой возможности.
Омельчук: В Поднебесной империи?
Дворцова: Почему бы и нет?


Владыка ДИМИТРИЙ:

Чудо возрождения
Архиепископ Тобольский и Тюменский Димитрий ― строитель. Неистовый строитель. Нет, пожалуй, во всей России другого владыки, который бы возродил на сибирских просторах столько порушенных храмов и построил столько новых! Счет уже не на десятки…
Они там, где когда-то стояли, и там, где их никогда не было. В вахтовом комплексе «Бованенково» на полуострове Ямал, в глухой селькупской тайге на Мангазее, в Ямбурге и Новом Уренгое, на ненецком становище на Полярном Урале, в ишимской степи и в деревне Битюки староверческого Исетского района. Непредставимо! Сколько трудов потребовалось ― церковно обустроить обширную епархию. На берегу Обской губы на становище Хэ вместе с патриархом Алексием Вторым владыка освящал часовню в честь отбывавшего здесь ссылку патриаршего местоблюстителя Петра Крутицкого, попавшего в сталинскую немилость.
Первородно засияли купола Святой Софии в Тобольском Кремле и старинно зазвучали ее колокола, возродились монастырь в Абалаке и Собор Петра и Павла в Тюмени.
Город без церкви ― как деревня без праведника. В епархии везде праведно. Трудами владыки Димитрия.

Омельчук: Владыка, пьете чай по вечерам?
Димитрий: Конечно, конечно. Чаще ― цветочный. У нас есть монастырская аптека, мы берем цветочные сборы наши сибирские, составляем чаи: успокоительные, освежительные, очистительные.
― Фирменные чаи Тобольской епархии?
― Так.
― Все в руках Божьих. Что же остается человеку?
― Человек ― творение Божье, дитя Божье, тело из праха земного, а его душа ― дыхание Божье. Душа в руках Божьих, человеку остается хранить ее, сохраняя связь с Богом. Враг рода человеческого ― лукавый ― пытается перетянуть его к себе, чтобы взять в преисподнюю душу человеческую. В руках человеческих ― сохранить связь с Богом, избежать искушения, помочь себе пройти по жизни правильно, помочь другим.
― В русском языке слово «лукавый» не имеет сильного негативного оттенка. Почти женское лукавство ― простительный грех.
― Лукавый и демон, и бес. Сила противления Богу.
― Путь к Богу и путь к вере, это разные пути? Могут быть разными?
― Путь к Богу ― это и есть вера. Допустим, мы идем по улице, нам надо отыскать определенный дом, мы читаем указатель. Если мы поверили указателю ― мы пошли. Если мы поверили Богу ― мы идем к Богу. А если нет, то нас тут же ловит реклама от лукавого и зовет ― ну-ка, иди ко мне. Зачем тебе к Богу, иди ко мне, будем грешить.
― Это неразрывно?
― Вера и путь к Богу ― неотделимо.
― В Вашей жизни был учитель?
― Много было учителей хороших и добрых. Главный учитель для верующего человека ― духовный наставник, духовный отец, он учит и жизни, и в то же время учит эту жизнь в своей душе различать, внутренние свои помыслы, свои поступки. Мой главный учитель уже почил, это был почтенный архимандрит Троице-Сергиевой лавры, архимандрит Тихон. Преподаватель в Академии, очень образованный человек, несколько лет назад почил в преклонном возрасте, ему было 86.
― В советские времена Вам приходилось скрывать свою веру? Не было ли ощущения, что живете двойной жизнью? Я верую, но должен это скрывать.
― Я веру не скрывал, с детских лет не был ни октябренком, ни пионером, ни комсомольцем, это сразу наводило людей на мысль. Все знали: в доме иконы, братья в семинарии учатся. Этого не утаишь в школе, все же отслеживалось информационными службами.
― Вы их называете «информационные службы»?
― Да, собирали информацию, следили за людьми. В то же время, не метал бисер, будем так говорить ― это же преследовалось. Я не смог бы учиться в институте, работать. Хотя все знали, что я верующий, это я не скрывал. Сокровенность внутренняя, чтобы не раскрыть свой духовный мир, она воспиталась. Если бы в институте я начал рассказывать, как съездил в лавру, исповедался, это бы вызвало смех, подвигло бы кого-то подумать, а не пора ли его отчислять из института. Это вынуждало сокровенно держать веру не только меня, но и всех верующих.
― Не бывает повода вспомнить свою первую светскую профессию?
― Почему, вспоминаю. Это часть моей в жизни.
― В биографии архиепископа Тобольского и Тюменского владыки Димитрия есть строчка ― грамота ЦК ВЛКСМ. За что получили?
― Я учился в Московском институте инженеров транспорта. Молодой человек, энергии много. В спортивную секцию ходил в институте, мне нравилось, существовало студенческое научное общество, пробовал писать рефераты, доклады, в студенческой среде приветствовалась такая игра в науку, были интересные вопросы. Мы готовили в конце года доклад. Я получил 1-е место, был приглашен на отраслевую конференцию ВУЗовскую. Там мне вручили грамоту, хотя оказалось, что я не комсомолец.
― Но было поздно?
― Уже поздно.
Омельчук: Комсомольскую бюрократию назад не развернешь?
Димитрий: Конечно, пытались: значок одень. Я говорю: да как же, весь институт без значков ходит! Я заканчивал в 74-м году, брежневская эпоха, она более лояльна.
― В этом году Ваша епархия получила высший церковный знак отличия «Обретенное поколение».
― За программы с молодежью, за молодежную работу. Вручал святейший патриарх Алексий. У нас есть движение «Сибирь молодая православная», студенческое движение. В Москве они представляли свои программы в различных ВУЗах, программа была признана доброй и полезной для молодежи.
― Владыка, Вам в жизни приходилось прирабатывать физическим трудом?
― Конечно. У меня отец столяр, он нас всех приучал строить-мастерить.
― Не разучились?
― Нет, нет. Еще у нас имелось свое подсобное хозяйство, сажали, копали, за живностью ухаживали.
― Сезонный крестьянский труд?
― В этом году пришлось потрудиться, забор дома подправлял, где матушка живет (у нас свой дом, я из ближнего Подмосковья, сейчас в черте Москвы). Приходится своими руками делать.
― В юности все пишут стихи?
― Было дело.
― Грешил?
― Писал, перекладывал свое настроение, но никогда не пытался их публично легализовать. Когда есть стихи Пушкина, Лермонтова… А это для себя.
― Замолил грехи юности?
― Я с юности приучен к исповеди, к покаянию, к контролю над собой, к размышлению. Духовный опыт внутренней работы ― это с юности.

Персональное дело.
Архиепископ Тобольский и Тюменский Димитрий (в миру Копалин Алексей Михайлович) родился в 1952 году в п. Удельное Московской области, в семье рабочего. После окончания Московского института инженеров транспорта в 1974 году работал в проектноконструкторском бюро в Министерстве путей сообщения ведущим конструктором. Московскую духовную академию окончил в 1987 году, кандидат богословия. В 1986 в Троице-Сергиевой лавре принял монашеский постриг. В 1987 году возведен в сап архимандрита. Определением святейшего патриарха Московского и Всея Руси Алексия Второго и священного синода в 1990 был избран епископом Тобольским и Тюменским с назначением ректором Тобольской духовной семинарии. С 1994 ― член синодальной богословской комиссии. В 1999 году возведен в сан архиепископа. Русским биографическим институтом архиепископ Димитрий назван «Человеком года-2001».

― Владыка, Вы знаете, сколько православных в Вашей епархии? И сколько истинно верующих?
― Трудно сказать точно, где-то три четверти населения юга Тюменской области считают себя православными, привержены православию. А истина одному Богу известна: что есть этот человек, что в человеческой душе. Конечно, хочется, чтобы эта истинность проявлялась с каждым годом, чтобы православные приобщались к традиции и жили традицией.
― Вы не ведете счет, сколько храмов построили за свое время, сколько возродили?
― Счет ведется доподлинно, известно точно, но не хочется прельщаться, чтоб не возгордиться количеством и качеством. Во всех городах, особенно севера Тюменской области, в крупных поселках построены храмы, открыты воскресные школы, действуют православные гимназии, десять православных гимназий уже в Тюменской области, в нашей епархии. Процесс духовного оздоровления, пробуждения идет.
― «Терем с теремами, будто город с деревнями, а на тереме извест ― православный русский крест». Помните?
― Про Тобольск, наверное?
Омельчук: Помните?
Димитрий: Конечно, про Тобольск. Ершов.
― В селе Безруково ― это родина автора этих строк, под Ишимом энтузиасты хотели возродить церковь во имя Семена Столпника. Епархия заинтересована в новом приходе?
― Конечно, епархия заинтересована, речь идет о том, чтобы возродить, храм-то был. До революции в Тюменской области насчитывалось более трехсот храмов. Сегодня у нас 170 православных общин, храмов пока поменьше, есть запас для роста, для развития, для возрождения, для восстановления той духовности, которая была на этой земле.
― Вы приходите к властям ― вам необходимо общаться с властями ― приходите, как проситель, как соратник, как современник, как наставник?
― Конечно, как проситель, но часто встречают с добрым пониманием, особенно в последнее время многие просьбы услышаны. Каждый город должен иметь духовный облик. Что касается наших святынь традиционных православных ― они должны быть восстановлены, возрождены, должны украшать город и радовать людей.
― А каким должно быть отношение церкви и властей?
― Должна быть симфония властей, о чем всегда на Руси мечтали. Симфония. Государственная власть заботится о теле, а церковная власть, в православном понимании, заботится о душе человека, о его нравственности, о его добрых качествах. Тут должно быть такое соработничество.
― Спасский храм почему не реставрируется? Он передан ли церкви?
― Пока не передан, но я хочу заверить, что заботу об этом храме взял губернатор Сергей Семенович Собянин, в октябре мы с ним были на аудиенции у святейшего патриарха Московского и Всея Руси Алексия Второго, когда затрагивался вопрос о возвращении церковных памятников, храмов, зданий. Губернатор сказал, что будет более правильным восстановить хотя бы его внешний вид, а тогда уже передавать церкви. Все-таки государство должно нести какую-то ответственность за то, что памятник утратил свой вид. В течение года-двух, думаю, храм будет восстановлен и станет украшением города.
― Патриарх Алексий в Тобольско-Тюменскую епархию, наверно, ездит чаще, чем в любые другие отдаленные епархии?
― За Уралом ни в какой другой он так много не бывал.
― Чем это можно объяснить?
― В первую очередь ― строительством храмов. Он приезжал освящать храмы, духовные школы. Всегда интересуется Тобольской духовной семинарией. В этом году мы празднуем 300 лет образования, он предполагал приехать, но все-таки возраст — 75 лет, он не оставляет мысли посетить еще раз Тобольск, это уже будет четвертое посещение нашей епархии. Мы молимся, чтобы Господь укрепил здоровье и силы святейшего патриарха.
― И даже патриарх знает анекдот о тобольской тюрьме и о тобольском кладбище? Священники не часто рассказывают анекдоты?
― Это даже не анекдот, это действительно было. В первый раз святейший патриарх приехал в Тобольск. Мы сидим в беседе за трапезой, благочинный Екатеринбургской епархии говорит: «Ваше святейшество, хочу курьез один рассказать. Я отправил сына своего учиться сюда в семинарию в начале 90-х, было трудно с продуктами, очереди, набрал всяких продуктов и еду в Тобольск навестить сына. Прихожу в храм Петра и Павла, там учились и жили студенты, спрашиваю дежурного: как мне Пашу увидеть, я его папа, священник. Он спрашивает: «Какой курс?» ― «Второй». «Так он, ― говорит, ― в тюрьме». ― «Что такое? Нельзя ли к владыке зайти?» ― «К владыке? А он, ― говорит дежурный, ― на кладбище». У меня коробки так и выпали: сын в тюрьме, владыка на кладбище. Где чего искать? Я подхожу, глаза полны слез, думаю, как же так-то? Дежурный подходит: «Батюшка, Вы сейчас идите, через 20 минут будет звонок и как раз Пашу увидите». ― «Какой звонок?» ― «Так у нас там класс, в тюрьме. А в три часа, говорит, владыка с кладбища вернется, он до трех принимает приходы, а после трех здесь, в семинарии». Хотите как анекдот воспринимайте, хотите… Наша тогдашняя действительность.
Омельчук: Теперь эту историю знает вся церковная Россия?
Димитрий: И весь священный синод.

Кредо владыки Димитрия: Вся моя радость в церкви.

― Владыка, Вы человек закрытый, это обязанность любого священника: ничего личного и ничего лишнего?
― Конечно, личное присутствует. Может быть, и лишнее есть. Определенная закрытость в том, что священник трудится на поприще душепопечения: это общение с людьми, сокровенные чувства, мысли, таинство исповеди человека. Человек открывает свои мысли и их, конечно, ни в коей мере нельзя разглашать. Есть определенная сокровенность у каждого священника. Но в личном плане я открыт для беседы, могу о себе, если кто интересуется, рассказать всё.
― А Вы можете пасть на колени? Перед кем и в каком случае?
― Я делаю это ежедневно ― перед Богом в молитве. У меня, кроме церковной молитвы в храме, ежедневно келейные правила, вечером и утром: ты встаешь на колени перед Богом, молишься, свои молитвы, молитвы покаянные, молитвы за паству, за народ, персонально кого-то поминаешь.
― А перед человеком?
― Перед человеком? Только перед духовником.
― Патриарх Алексий Второй пошел на контакты с зарубежной русской православной церковью. Для Тобольско-Тюменской епархии проблема воссоединения актуальна?
― Конечно. В нашем крае присутствуют элементы зарубежной церкви. Конечно, нужно, чтобы это недоразумение было уврачевано, чтобы все люди примирились со своей матерью-церковью. Когда началась демократизация, когда начались процессы возрождения церковного, некоторые отпали от церкви. Кого-то соблазняло, что церковь слаба, мало уделяет внимания тем или другим вопросам, переметнулись в зарубежную церковь. Но разве можно, если мать больна, бросать ее и идти искать другую мать за границей? А эта и больна, и бедна, а там и богата, и славна. Вы понимаете, о чем я. Некоторые против искушения не устояли.
― Религии снисходительны к атеистам, но беспощадны к инаковерцам?
― Есть элемент. Я так скажу: если христианин, но не православный, здесь как бы элемент Иуды, который предал, ушел. Понимаете, Россия была православной тысячу лет. Секты, которые выделены, они же привносятся в Россию из-за рубежа, они как бы подвигают людей к измене, к предательству, в Евангелии это называется поступок Иуды.
― Библейское ― суета сует…
― …и томление духа. Оно сохранилось.
― Сегодня актуально?
― Безусловно. Если бы люди посмотрели, как много нас лишнего окружает, как много лишнего нас тревожит. Многое можно было бы умерить, чтобы дать возможность душе побыть в покое, в молитве. Ведь молитва ― это общение с Богом. Тут надо все-таки признать, что слова священного писания о том, что все в этом мире суета сует и томление духа, имеют под собой основание.
― Когда-то Вы учили старославянский язык. Он Вам нравится?
― Очень красивый язык, очень поэтичный, мягкий. Он душу греет.
― Если бы Вам захотелось сделать собственный портрет, к какому современному художнику Вы бы обратились?
Современному? Затрудняюсь сказать, затрудняюсь.
― У вас есть любимый музыкальный стиль?
― Хоровое пение. Хор Тобольской духовной семинарии. Это…
― …напоминание об ангелах, да?
― Очень современно, очень звучно, очень патриотично. Они не только духовные песнопения поют, но и народные песнопения, то, что нужно вернуть к жизни.
― Вы знаете, что в Тюмени состоялась премьера оперы Антона Рубинштейна «Иисус Христос» и тюменский дирижер Антон Шароев просил передать Вам первый компакт-диск с записью этой оперы?
― Познакомимся.
― С удовольствием?
― Трудно сказать. Надо узнать сначала содержимое.

Мнение:
Собянин: С владыкой Димитрием работаем достаточно долго. Я помню еще те времена, когда мы начинали строить храм в городе Когалым, он помогал и советом, и организационно, подбадривал. Получился хороший храм в конечном итоге. Сегодня мы реализуем с ним масштабную задачу: восстановление старинных храмов на территории Тюменской области. В Тюмени практически уже не остается храмов, которые бы не реконструировались или не были запланированы к реконструкции. Я считаю, что государство обязано исправить те ошибки, решить те проблемы, которые оно создало православию.
Омельчук: Владыка, Вы верите в чудо?
Димитрий: Конечно. Я его вижу и воспринимаю. Разве не чудо эта телепередача, разве не чудо, что мы видим, как за 10 лет изменилось все в Тюменской области, разве не чудо, как за последние два года преобразилась Тюмень? Просто хочется, чтобы вот эту веру как-то восприняли и все, кто нас видит, слышит, и почувствовали, что действительно мы живем в период чудес. Ведь об этом мы не могли мечтать лет 10–15 назад. Конечно, это чудо. Дай Бог, чтобы это чудо коснулось наших сердец, чтобы мы почувствовали, что возрождение духовной традиции послужит умиротворению общества, нашему облагораживанию, сплочению общества. Дай Бог, чтобы все мы эту чудесную красоту воспринимали и чтобы чудеса нашей матери ― русской православной церкви были нами востребованы, чтобы через это возрождалась наша Матушка-Россия.


Аркадий ЕЛФИМОВ:

Гражданин Тобольска
Невозможного нет. Невозможное сбывается само собой. Важно только страстно делать, но, начиная, не знать что это ― невозможно.
Он очень здравомыслящий человек, разумный, рациональный, наверное даже ― расчетливый. Понятное дело, те деяния, которые он замысливает, требуют строгого и четкого расчета.
Но, если разобраться по сути: он даже не просто родной российский авантюрист, а сумасшедший супер-авантюрист. Неизжитый романтик. Честный рыцарь прошлого и России. Последний джентльмен имперского Тобольска.
Нормальный человек такого не замыслит, тем более не завершит.
Бывший председатель Тобольского горисполкома создал Благотворительный фонд «Возрождение Тобольска». Понятно, у любого мэра возможностей поболе. Но то, что совершил тобольский радетель-благотворитель Аркадий Елфимов, давно и явно превысило то, что он смог сделать на посту советского градоначальника.
Несоизмеримо!

Омельчук: Аркадий Григорьевич, мир движется исключительно желаниями?
Елфимов: Хочется сделать многое, стремишься к этому.
— Не случалось кризиса желаний?
― Бывает. Ловлю себя на мысли: не слишком ли большой воз получается, вытяну ли? Пока, правда, справляюсь. Если говорить о моей работе в Фонде «Возрождение Тобольска» ― это снежный ком. Затягивает, увеличивается, растет, быстрее катится. Но… Каждый человек счастлив по-своему, я счастлив этим.
― Вы сами определились, самоопределились? Я вот мучаюсь вопросом: кто такой Елфимов ― банкир? чиновник? меценат? фотомастер? менеджер? может быть, художник, артист?
— Чиновник ― это в прошлом. Чиновником я был с большой натяжкой. У меня хобби ― фотография, сделал несколько выставок, с азартом этим занимаюсь. Понятно, дилетант-дилетантом, но занятие фотографией мне многое дает. Я постоянно самообразовываюсь. Что касается мецената, меня немножко смешит: в последние годы кругом одни меценаты. Мы-то знаем настоящих меценатов ― Савва Морозов, Павел Рябушинский, Павел Третьяков, Савва Мамонтов. Вот люди! Кстати, по словарю ― «меценат» — богатый человек, который спонсирует любимые им виды искусства. У нас много, с позволения сказать, «меценатов», которые ― знаю по Тобольску ― не платят даже зарплату своим работникам, зато спонсируют строительство мечетей, церквей. Я, конечно, не меценат, но обеспеченный человек. Личные средства и вношу в программы Фонда. Но это не огромные суммы. Во мне сидит главная моя школа, жизненный опыт ― это стройка, я строитель по призванию и по образованию, закончил Тюменский инженерно-строительный институт, много лет отдал стройкам Тобольска и Тобольского нефтехимкомбината. Думаю, что это стройка воспитала во мне организатора, менеджера. Если взялся за дело, всегда доведу до конца.
― Вы чувствуете себя эксклюзивной личностью или везде ― чужой среди своих и никогда свой?
― Бывает. Чувствую себя, откровенно говорю, чужим среди своих. Впрочем, по-всякому. Я когда издал большой тираж альманаха «Первой столицы Сибири», Фонд просто погряз в кредитах. Я обратился к нашим депутатам в областную Думу провести совместную акцию. В Тюменской области (с округами вместе) ― 1001 библиотека. Тысяча и одна! Наша книжка попала в эти библиотеки. Все, за исключением одного, областные депутаты помогли финансово. Видите, с политиками общий язык нахожу. С банкирами-коллегами тоже не страдаю. Что касается ревнивых фотохудожников ― записали в правление Союза фотографов Сибири, создана такая свежая организация.
― Новый повод для ревности?
― Мне просто интересно. Приехали как-то в Тобольск серьезные фотографы из Новосибирска, Иркутска, мы перед Новым годом обсуждали оргвопросы, было очень мало времени, чтоб обсудить еще и мои фотографии. А мне этого не хватает. Буквально за 15 минут ― Новый год на носу! ― коллеги за считанные минуты меня, мои фотографии («Аркадий, не обижайся») прямо-таки беспощадно отстегали. Я после признался: готов деньги платить за такое отстегайство. Профессиональная критика ― это то, что мне сегодня необходимо. Я без всяких обид ― и к фотохудожникам, и к их критике.
Омельчук: Фонд называется «Возрождение Тобольска». Замечательные слова! Но Вы здравый политик, менеджер возрождения Тобольска без кавычек. Может быть, это напрасные мечты, даже опасные? Регулярные чиновничьи бредни… Разрушающее время неумолимо, и вечных городов на Земле не случилось. Может быть, проходит, прошел и век Тобольска?
Елфимов: Давно и долго размышляю, что происходит с Тобольском. Что возрождать? Мы говорим о возрождении, а все больше теряем. Вы говорите о времени, которое неумолимо. Я бы сравнил последние 20–30 лет Тобольска с серьезной катастрофой. Недавний пример: катастрофа шатла «Колумбия». Трагедия Тобольска ― катастрофа не менее сильная, чем гибель американского космического «шатла». Они провели очень тщательное расследование.
― Наши причины никого не интересуют?
― Никого. Причина катастрофы шатла «Колумбия» ― человеческий фактор. Думаю, что человеческий фактор присутствует и в этой катастрофе старого Тобольска. Приняли решение строить новый город и честно забыть про старый. Мог, понятно, вмешаться лидер области, руководство области, не дать такому произойти. Оптимизм в меня внушают те шаги, которые сделал Сергей Семенович Собянин. Я был его доверенным лицом. Тоболяки сразу почувствовали: газификация подгорной части, газификация Кремля. Я сам 15 лет назад, будучи мэром Тобольска, ликвидировал угольные котельные. Собянин ― это системные и грамотные решения. Эх, случись они 15 лет назад! Такое бы внимание к городу, к истории города ― тогда можно реально говорить о возрождении. Катастрофы не было бы.
— У Елфимова ― руководителя города ― такой власти не было?
— К сожалению. Зато меня часто одергивали за слишком ретивое внимание к прошлому.
― Размышляя о судьбе города… Аура Тобольска: это просто Панин бугор, дикий брег Иртыша или, все-таки, особый исторический воздух, мистическое пространство города? Наши современники умеют сопрягать времена?
― Аура. У меня есть серия памятных медалей, называется «Славен град Тобольск». Можно перечислить: художник Василий Перов, композитор Александр Алябьев, ученый Дмитрий Менделеев, известный сказочник Петр Ершов (он, хотя родился и не в Тобольске, но всю жизнь здесь прожил). Совершенно потрясающий феномен. Почти одномоментно! Такое созвездие имён! Наверное, какой-то разлом коры, на котором стоит город, все-таки есть. Тюмень же не может похвастаться столь великими персонами.
― Зато через Тюмень проезжали и Достоевский, и Чехов.
― Достоевский в Тобольске бывал, успел посидеть в нашей тюрьме. У меня есть медаль и Достоевского. Ему жена Фонвизина передала Евангелие тобольское, с которым Федор Михайлович не расставался до конца дней своих, умирал с тобольским Евангелием. Аура есть. Ко мне приезжают разные гости, высказывают свои восторги ― музей, Кремль, золотые купола, старый город, новый Абалак! Сибирский воздух. Это происходит со всеми. Тобольская нирвана.
― Тобольск, понятно, исторический город, историческое место России, в императорском Тобольске содержался трон. Но сегодня это провинция. В любом случае ― мы провинциалы. Откуда у провинциала Елфимова солидные связи?
― Что касается «мохнатой руки»… Могу рассказать. На мою выставку в Фотоцентре на Гоголевском бульваре в Москве зашел Фаткулин, он ― владелец Центрального Дома художника на Крымском валу, создал Союз художников СНГ. Посмотрел, говорит: «А что ты не у нас в ЦДХ?» Я отвечаю: «Больно аренда высокая, мне не потянуть». Он: «Для тебя сделаем ставки пониже». На бегу связи завязываются. Талантливого человека другой талант мимо не пропустит.
Омельчук: Вы — успешный человек. Но случаются ли моменты, что Вы глубоко и пронзительно недовольны собой?
Елфимов: Умный человек Омельчук! Да, не в моем характере, честно говоря, но с кем не бывает… Бывают.
― Даже окружающие замечают?
― Я не стесняюсь своих эмоций. Очень болезненны давнишние ошибки, о которых бы и не стоило вспоминать.
― Самоед?
― Может быть. Скорей ищу повод задуматься, чтобы не повторять их.
― Из осуществленных проектов ― для Вас самый дорогой? Самое трудное ― оно и самое дорогое?
― Долго перечислять. Памятник Дунину-Горкавичу на мемориальном тобольском кладбище. Получили коллекцию произведений живописи, графики, скульптуры из Москвы от Академии художеств. Всем своим академикам Церетели по моей просьбе дал задание собрать для Тобольска по одной-две-три работы. Собрали. На День города передали очередной дар Фонда Тобольскому музею-заповеднику в Художественный музей. В части издательской деятельности планов вообще громадье. Нескончаемая серия альманахов «Тобольск и вся Сибирь» (название мне подсказал Валентин Григорьевич Распутин). Первый номер вышел, естественно, по Тобольску, второй, понятно, ― по Тюмени.
― Есть знаменитая фраза, точно не помню, кажется, из Тургенева: «Аркадий, не говори красиво». Живи, мол, красиво, но не говори красиво. Можно же издавать ходовую литературу. То, что издаете ― это же нечитаемая литература?
― Я бы не сказал. Это популярное, грубо говоря, чтиво об историко-культурном наследии нашего великого края, лучшей части России. Это интересно людям, очень многие признаются, что читают альманах с удовольствием.
― Рассчитываете на признание современников?
― Я цену себе знаю.
― В рублях, в евро, в долларах?
― Официальное признание мне безразлично. Гордыня, по Священному писанию, тяжкий грех, гордиться бы не хотелось.
― Встретились два трансцендентальных идеалиста ― Валентин Распутин и Аркадий Елфимов, и мечтают возродить Сибирскую книгу. Вспоминаю Вас, здравомыслящего администратора. Верите, что в сегодняшней России можно издавать книги о всей Сибири и по всей Сибири их распространять?
― Наверное, есть в моем характере авантюрные черты, мне частенько и люди говорят об этом. Но не случись такого авантюризма во всех моих проектах, не было бы и всего того, что сделано Фондом за эти годы. Я сам не ожидал: денег нет, какие-то суррогаты: бартеры, векселя, зачеты, живых денег не было, а я печатал книжки в Италии, а там не рубли нужны, а полноценная валюта. Напролом: начнем, посмотрим, а там жизнь покажет. И все удавалось! Надо верить: наши резервы больше наших возможностей. Прорвемся!
― Елфимов сам себе удивляется? собственному, если не нахальству, то авантюризму? удивляет сам себя?
― Трудно мне ответить на Ваш вопрос. Пожалуй…
― Аркадий Григорьевич, возрожденный Тобольск при своей жизни посмотреть ставите целью?
― Фонд благотворительный ― это не Тобольский НХК с его прибылями. Задача Фонда ― возрождать память, чем мы успешно, на мой взгляд, и занимаемся.
― Фонд гораздо богаче Тобольского НХК?
― Как раз наоборот. Но сегодня в городе с приходом нового главы происходят революционные перемены.
― Вам одной революции 1917 года не хватило?
― Позитивные революционные перемены. Если впрямую отвечать на Ваш вопрос, каким бы я хотел видеть Тобольск возрожденный. Беспрецедентный случай в Тобольске со времен, пожалуй, сосланной царской семьи. Губернатор тюменский Владимир Якушев появляется в Подгорной части, тоболяки помнят последний его пеший обход Подгорного Тобольска. В последнее время здесь почистили иртышский берег, очистили речки и протоки. Открылись совершенно потрясающие виды на Кремль, как на нашей знаменитой иконе.
Омельчук: Можно отметить: Николай Второй в Подгорной части Тобольска, следующий государственный деятель ― губернатор Владимир Якушев?
Елфимов: Совершенно верно. Открылись совершенно фантастические перспективы на Кремль, когда речки очистили от мусора, ивняка. У нас есть знаменитая икона «Богоспасаемый град Тобольск» ― так это полная раскладка тогдашнего Кремля. Тоболяки помнят: в свой последний приезд Якушев сказал, поглаживая стену храма Михаила Архангела и глядя на Кремль: «Чем не Злата Прага?» Возрожденный Тобольск, я согласился бы с губернатором, это не Злата Прага, может быть, даже посущественнее для человечества.
― Ваш Фонд богатый?
― Откуда?
― Но не нищий?
― Кому нужны нищие фонды, правильно?
― Все решают деньги?
― Решают главное. Мы, допустим, собрали 800 произведений искусства, передали в дар от Фонда Тобольскому художественному музею. Превосходная коллекция, мы потратили миллион рублей только на оформление ее в багет. А сама она стоит не один миллион долларов. Поэтому деньги не все решают. Главное, но не все.
― Основное направление деятельности Фонда?
― Пропаганда историко-культурного наследия города Тобольск. Сейчас, может быть, уже и пошире ― Тюменского региона, всей Сибири.
― Фонд помогает властям? Или активно мешает?
― Еще Василий Васильевич Розанов говорил, что, если власть заинтересована, значит, все получится лучше.
― У Фонда солидные благотворители, жертвователи? Или Вы их не выдаете?
― Мы ежегодно публикуем дарственный реестр. Все рубли, все копеечки учтены, названы все щедрые люди. В дарственном реестре более 4 тысяч записей. Всё совершенно открыто, все учтено. Должен сказать, что крупных жертвователей нет, но есть очень серьезные партнеры. В первую очередь, это Сургутгазпром. Газовики Сургута не просто жертвуют благотворительному фонду, часть тиражей наших раритетных книг они покупают для своих нужд, тем самым оказывая неоценимую помощь. Скажем, альманах «Тобольск и вся Сибирь» Сургутгазпром берет по 200 экземпляров для своих компрессорных станций, собирает элитные библиотеки для полевых газовиков. На компрессорных станциях газопроводных трасс можно найти наши драгоценные книжные жемчужины. Газовики помогают во всех наших изданиях, во всех проектах. Я очень им благодарен.
― Ставка Фонда ― на народ, на бедных тоболяков? Кстати, тоболяки ― народ бедный?
― Еще Платон говорил, что бедность ― это не уменьшение собственности, а увеличение ненасытности. Тоболяки ― народ богатый. Богатые духом, искренне любят свой город и даже из своих скромных средств всегда помогают Фонду в его программах.
― В России так заведено ― милостыню подает небогатый?
― На паперти не стоял. Хотя все больше задумываюсь со всеми издательскими серьезными программами и своими кредитами для них и вспоминаю пословицу: «от сумы и от тюрьмы…» Насчет милостыни не знаю, но помогают очень многие, не от каких-то сверхприбылей и сверхдоходов. От щедрости душевной и по доброте.
― Осталось ли что-то из великих книжных сибирских раритетов, что Елфимов еще не издал?
― Мы сделали главное ― «Атлас» Ремезова. «Чертежную книгу Сибири», еще два памятника Ремезова. Ни один печатный памятник рядом с этими книгами не стоит. Я расцениваю это как дар судьбы, мне удалось ввести в современный научный оборот книги Ремезова. Более достойного сегодня не вижу. Хотя есть у меня один проект…
Омельчук: Глаз горит?
Елфимов: …издать Ремезова до конца. Есть его известная «Хорографическая книга», первая карта Сибири. Она была вывезена после революции, просто украдена из России, сейчас находится в Гарвардском университете. Может быть, я все-таки до нее доберусь и постараюсь издать.
― Путин заглядывал в изданный Вами ремезовский «Атлас», который вы Президенту дарили вместе с академиком Юрием Осиповым?
― Подарила Российская государственная библиотека, где хранится этот памятник. А история такая. Президент посетил библиотеку в связи с её круглой датой, оставил запись в Книге почетных гостей. Кстати, там после Александра Второго никто из лидеров России не бывал. Ему показали подлинник ремезовского «Атласа». Президент внимательно его рассматривал, потом проходило длинное совещание. После этого ему вручили наше издание, которое он, как мне рассказывали работники библиотеки, как бы не по протоколу, а с большим желанием взял, сказав при этом, что издание, которое он получил, лучше подлинника. Наверное, шутка Президента.
― Может, именно этим можно объяснить совершенно необъяснимый исторический президентский визит в Тобольск?
― Почему необъяснимый? Абсолютно объяснимый.
― Но последней каплей был ремезовский «Атлас»?
― Тобольск ― сакральное место на нашей земле. Не только в Сибири. Президент просто не мог его миновать.
― У Президента будет полный ремезовский комплект?
― Я думаю, губернатор Владимир Якушев обязательно подарит его Президенту. Финансово очень тяжелый проект ― эти книги. Мы благодарим губернатора за финансовую поддержку, сургутских газовиков Юрия Важенина и Игоря Иванова, мэра Сургута Александра Сидорова. Я думаю, губернатору приятно будет подарить Президенту наш изящный кожаный сундучок с этими четырьмя книгами. Хотел бы вспомнить, что наш известный Дмитрий Сергеевич Лихачев ― совесть русской нации ― ставил Ремезова первым среди мировых имен XVII века. Взгляните на ремезовскую летопись похода Ермака, в книге так все сочно ― в деталях, в интереснейших, красивейших рисунках. Мои друзья ― художники, скульпторы, искусствоведы из Москвы ― восторгаются: «Аркадий! Потрясающе! Первый русский сибирский рисунок. Гениальный, просто гениальный». Наши книги, я считаю, для широкого круга читателей. А «Чертежная книга» ― чего в ней только нет, чем только ни занимался наш сибирский Леонардо!
― Тобольск украшается, обрастает новыми памятниками, не без участия вашего Фонда?
― Раньше Фонд, в основном, занимался установками мемориальных досок. Мы участвовали в установке памятников Семену Ремезову, Александру Дунину-Горкавичу на Завальном кладбище, на его могиле. Сейчас самый выдающийся, на мой взгляд, скульптор нашего времени Михаил Переяславец, работающий в русской классической, традиционной манере, сделал совершенно потрясающий, гениальный памятник Петру Ершову. По заказу Фонда. В городе есть программа ― наравне с пешеходными зонами украсить маршруты для туристов парковой скульптурой и памятниками. С большим интересом рассматриваю интерьеры, старинные фотографии, как до 1917 года люди у нас в Сибири красиво умели украшать интерьеры. Красиво жили, очень красиво. Мы сегодня живем в постоянном пресловутом евроремонте. Мы, русские люди, опустились, бинты эти повесили на окна, когда у нас есть великая культура штор и всего остального. Я заказал кабинетную портретную галерею небольших скульптур для кабинетов великих тоболяков: Дмитрий Иванович Менделеев, художник Василий Перов, Василий Шейн ― первый наш генералиссимус, всего по десять экземпляров. Русские скульпторы, ведущие московские мастера для Тобольска делают эту работу. Есть спрос, руководители наших городских предприятий эти скульптуры в Фонде приобретают. Еще тема: фотография, мы очень долго будем к ней возвращаться, очень благодарная тема. Честно говоря, когда мы выставку старинных фотографий «Тобольская губерния в лицах» к 420-летию Тюмени решили открыть не в стенах музея искусств, а в торгово-развлекательном центре «Гудвин», были опасения, что люди будут проходить мимо старинных фотографий. Но я возвращался с открытия выставки с большим удовлетворением, даже в эйфории: все-таки удалось сделать, что было задумано. Очень много людей просто неотрывно рассматривали старые фотографии. А цель-то и каталога-альбома, и самой выставки ― именно показать корни. Какие люди! Какие лица! Я повторяю: как достойно каждое сибирское давнее лицо, это лицо настоящего лорда, русского лорда. Породистые земляки. Сибирская порода. Не сравнить с сегодняшним принцем Чарльзом.
― Вы ― не сибирский милитарист?
― Валентин Григорьевич Распутин меня пригласил на фестиваль в Иркутске, он проводит его уже много лет. Был прием у губернатора, я губернатору Иркутской области подарил пяток книг серии «Тобольск и вся Сибирь», при этом посчитал рассказать нужным ему следующее: «Знаете, мы жили за «железным занавесом» и очень мало людей выезжало за рубеж. Но те счастливчики, которые выезжали, были просто ошарашены гектарами торговых площадей, изобилием товаров, красивой жизнью, хотя шла холодная война. Что же добивало бедных советских граждан, когда они возвращались в номер гостиницы? Их ждали на прикроватной тумбочке две книжки: Библия на русском языке и Солженицын ― «Архипелаг ГУЛАГ» тоже на русском. Советским напоминали, в какой страшной атеистической тоталитарной стране они живут. Мы проиграли холодную войну, мы потеряли Советский Союз. Надо читать мои книги «Тобольск и вся Сибирь», чтобы мы не потеряли в дальнейшем и Сибирь». Мне переводят, что в китайских учебниках уже пишут, что исконные российские сибирские территории чуть ли не были китайскими. Это опасно. «Временно утерянные». Но китайские. Когда? Почему? Это страшно! Какой милитарист? Свое бы защитить. Но свое защищать надо. Мир жесток и беспощаден.
― Один из выпусков «Тобольск и вся Сибирь» будет посвящен сибирской Америке, американской Сибири?
― Обязательно дойдем до Аляски. У меня в кабинете висит карта дореволюционная, я очень ей горжусь, редкая карта. Самая правильная карта, да. Там вся Сибирь от Урала, вся азиатская часть империи Российской и плюс Аляска.
― У вас есть конкуренты по благотворительности в родном Тобольске?
― Университет сделал благое дело: в центре города замечательно отреставрировали бывшую «Красную больницу». Тоболяки, я думаю, благодарны за это. Других примеров не припомню.
― Надо заманивать туриста в Тобольск?
― У Тобольска столько всего! Причем какие сенсационные брэнды! Та же царская семья. Много другого. Что меня поразило, порадовало и повеселило, когда наш тогдашний глава Евгений Куйвашев выступил с оригинальной идеей. Берет книгу, показывает библиографический словарь по Тобольску: вот смотрите, как это можно оценить, несколько десятков тоболяков ― гордость нации ― родились в Тобольске, были связаны с Тобольском. А в городе всего-то проживало тысяч 20 жителей. Всего. Крохотулька. А наш колокольный звон! Сибирский! Какой-то космический прорыв. Столько всего в Тобольске! А моя новая идея такова: если молодые люди, приехавшие со всех весей России, проведут свой медовый месяц в Тобольске, то вполне вероятно и возможно, что у них родятся гениальные дети. Тобольское зачатие! Менделеевы и Алябьевы. Да пусть и европейцы едут. Поможем и Европе…
― Приятно осознавать себя человеком, которому удается то, что, может быть, не удается другим?
― В принципе, жить приятно.
Омельчук: Жизнь ― приятная вещь?
Елфимов: Приятная.


Елена ЕРПЫЛЁВА:

In sё
У нее есть свой театр «Мираж».
Но ей нужны театры всего мира.
Ее время придет.
Она знает это.
Хотя в драму припозднилась.
Искала себя.
Занималась текущей журналистикой, писала романы, растила «миражи».
Она нашла себя в театре.
Теперь очередь за театром. Он должен найти Елену Ерпылёву: драматурга мирового уровня.
Ее судьбой стал Когалым.
Очаровательный северный город с непростой судьбой и сложной аурой.
Она постоянно стремится из Когалыма. Но не уезжает.
Когалым ― колыбель менеджеров первого ряда, великих менеджеров России: Семена Вайнштока, Сергея Собянина, Вагита Алекперова…
И колыбель ее ― in sё первого драматурга России.
Прекрасная Елена во все времена знает, когда сказать свое слово.
А мы пьем чай.
У Ерплёвой все еще впереди.

Омельчук: Открываем книгу Елены Ерпылевой «Бараки-Фруги» на первой попавшей странице и читаем «я имела неосторожность полюбить…». Имела неосторожность?
Ерпылёва: Да. В свое время полюбила одно дело, сейчас ― другое. Как в жизни бывает: периодически любила, разочаровывалась. Потом полюбила театр и всё, что с ним связано. Это всегда неосторожно.
― Есть любимое дитятко?
― Наверное, несколько.
― Семейка веселая?
― Да. И все родственники.
― Любят необязательно за что-то?
― Наверное, нет. Любят, потому что есть потребность любить.
Омельчук: Любишь не того, кого хочешь, а кого ― любишь?
Ерпылёва: Чаще всего так.
― Любовь ― несознательное усилие?
― Нет.
― Что такое страстная женщина?
― Наверное, женщина, которая в какие-то моменты умеет терять разум. Конечно, в моей жизни было много безрассудств. То была благополучная работа ― журналистика, вдруг я ее бросила и страстно полюбила театр, я его всегда страстно любила, но, как к недоступному мужчине, боялась подойти. Для меня это было нечто запретное. Когда я вдруг поняла, что есть такая реальность, что может осуществиться в моей жизни этот союз, я бросила все, я отдалась театру.
― Недоступные мужчины ― фигура речи?
― Это не мужчина, ясно. Для меня театр, наверное…
― Нет, о мужчинах, если можно…
― О мужчинах очень сложно. У меня небольшой опыт с мужчинами, скажу честно.
― Но произнесено же ― недоступный мужчина. Такое в природе существует?
― Да. Наверное, мужчина, который недосягаем.
― Может быть, слабое желание?
― Наверное.
― Очень хорошее определение страсти: потеря рассудка, разума, зато ― счастье?
― Конечно. Счастье.
― Счастье ― выключенный разум?
― Ну, нет. Выключить совсем ― невозможно. Думаю, он всегда присутствует. Может быть, у таких, как я.
― Но, если удалось отключить, то ― счастье?
― То счастье.
― Встречала недоступных мужчин. А идеального?
― В принципе, идеальный мужчина ― неинтересный мужчина. Я так думаю. Что значит идеальный мужчина? Идеальная женщина? Идеальный человек? Это нереальный человек, человек в воображении, в мечте. На самом деле в жизни нет идеальных людей. И прекрасно, что нет. Драматургия строится на неидеальном, не о чем было бы писать, если бы жизнь была идеальна.
― А когда начинаешь понимать, что нет ни идеалов, ни идеальных людей, и их не встретишь в этой жизни?
― Какой-то период у тебя в жизни: ты обольщаешься, потом разочарование. Я, как человек пишущий, сразу сублимирую. У меня все рассказы и пьесы созданы из каких-то разочарований, несовпадений. Я считаю, что для драматурга это идеальный вариант.
― А что продуктивнее: очарование или разочарование?
― Разочарование, как ни странно. Мы все равно больше в жизни надеемся очароваться, мы созданы из и для надежд. А жизнь и любое произведение происходят из разочарования.
― Продуктивнее, как сюжет или как опыт жизни?
― Я не разделяю сюжет и опыт жизни. Опыт жизни ― сюжет, сюжет ― опыт жизни.
― До сих пор верите в идеалы?
― Я в идеалы верю всегда, я без этого бы не жила. Верю, понимая, что это нереально. Такой парадокс. Точка опоры в твоей жизни, ради которой существуешь. Если нет идеала вовне, он все равно существует внутри тебя. Есть идеал в дружбе, я знаю, и в любви есть идеал, и в детях, хотя дети далеко не идеальные. Во всем есть идеал и нет идеала. В этом и прелесть. Ты разочаруешься в человеке, но вдруг видишь ситуацию, где он проявляет себя как идеальный человек. И ты понимаешь: в этом человеке есть все, весь мир. Я никогда не делю людей на сугубо положительных или отрицательных. Белое-черное. Хотя спектакли ставлю об этом, но никогда резкой черты не провожу. У меня всегда все перемешено и в этом прелесть жизни. И прелесть творчества.
Омельчук: Я ― идеальна?
Ерпылёва: Нет. Никогда. У меня есть нечто внутри, что меня спасало в каких-то ситуациях.
― Женщине важно быть страстной?
― Да.
― Самая прекрасная женщина ― та, которая потеряла голову?
― Никогда не теряла голову. До конца. Я теряла голову, но не в личной жизни. Это моя слабость, явный в современной жизни недостаток, но я всегда подключала сознание. Галина Волчек как-то говорила, что, когда она разводилась с Евстигнеевым, сидела, плакала, рыдала, потом посмотрела в зеркало и вдруг увидела слезу, руку свою опущенную и подумала: неплохой прием для режиссера. Я, наверное, такой же проклятый человек, в самые яркие моменты я думала: если описать, это будет интересно. Всегда во мне присутствовали писатель и режиссер, женщина ― на втором плане.
― Это мешает в жизни?
― Нет. Это помогает в творчестве. А моя жизнь ― это творчество.
― Елена, и все-таки: писательница, драматургша, режиссерша или антрепренер?
― Все вместе. Я работала в газете, в какой-то степени я погрязла под этими житейскими сюжетами, они из меня извергли драматурга и писателя. В тебе накапливается. У меня находило выход в прозе. Это только на бумаге, а хочется увидеть в реальности. Я начала создавать театр, потому что эти сюжеты увидела еще и на сцене.
― Создательница театра Немирович-Данченко и Станиславская в Когалыме и в одном флаконе?
― Громко сказано. Но, если нет другого театра, то приходится быть Станиславским на своей родине.
― Насколько востребован театр в маленьком городе Когалыме?
― Сейчас очень востребован. Но потребовалось десять лет, чтобы раскачать город и дать почувствовать, что действительно театр нужен. А сначала интересно было всем нам, кто делал театр.
― Десять лет анабиоза ― город спал, дремал?
― Да. Спал, дремал, не понимал.
― Мираж Когалыма? Или уже явь?
― Далеко не мираж. Мы создавали театр без всяких амбиций, поэтому «Миражом» назвали. Сегодня это реальность.
― Художнику нужно признание публики?
― Конечно. Без признания нет смысла. Наверное, писателю и драматургу можно и без признания, но театру это обязательно нужно. Когда-то я спектакли ставила только ради себя, очень такие философские, наверное, поэтому город не сразу развернулся к ним, они были слишком, не скажу, умны, но сложны для публики.
― Выше ростом?
― Да. Я почему-то злилась на публику ― почему меня не понимают? Я демонстративно говорила себе ― нет, не буду опускаться до тети Мани, дяди Пети и т. д. Но со временем как-то помудрела.
― И опустилась?
― Нет, не опустилась, но поняла: нужно находить такое содержание и вкладывать в такие формы, которые были бы доступны и понятны этой тете Мане, дяде Пете. И при этом сохранять саму себя, и ту глубину, которая в тебе есть. Для этого потребовалось время.
― И все-таки в этих аплодисментах зала, переходящих в овации, что в них?
― Счастье. Эти мгновения стоят очень дорого. Благодарные, сияющие глаза зрителей. У меня взрослые дети, они с ума сходят после того, как у нас последние пять аншлагов было мюзикла, люди не уходили, дети не уходили, не бежали в гардероб, стояли и хлопали, мы даже не знали, что делать дальше. Мы были смущены этим вниманием, я поняла, что ради этого, наверное, стоило городить огород, делать то, что мы сделали.
Омельчук: Может быть, актер театра «Мираж», как вообще актер, ― недолюбленный человек, и ему требуется такая форма любви?
Ерпылёва: Наверное, есть такие, которые что-то недополучили. Но большинство искренне любит театр. Запах кулис, это такая зараза, что от нее просто так не отвяжешься.
― Творец ― это свобода?
― Это внутренняя свобода, которая переходит на внешнюю свободу, без нее невозможно.
― Не ограниченная существованием тети Мани, дяди Васи, зрителя?
― И властей.
― Ограниченностью властей?
― Недавно меня вызвали «на ковер» и сказали: «Как Вы могли позвонить какому-то чиновнику, минуя такое-то лицо?!» Я спросила: «Вы меня вызвали ради того, чтобы мне это сказать?» ― «Да, ради этого». ― «А что я буду писать и о чем говорить со сцены после этого разговора? Вы что от меня надеялись услышать?» Чиновник, который все это мне высказывал, был страшно удивлен, потому что он совершенно не предполагал такого рода ответ. У нас сейчас прекрасные отношения, никаких претензий ко мне нет.
― А внутренний редактор (или было обронено слово ― мудрость) когда включается? Опыт журналистки о чем говорит?
― Он всегда есть. Без этого невозможно. Я пьесу могу раз сто переделать. Бесконечно. Я ее просто загоню куда-нибудь в компьютер и к ней не возвращаюсь. Я изменяюсь, что-то в жизни меняется, и я начинаю ее менять. Я сейчас поняла, это совершенно не обязательно изменять. Время зафиксировано в какой-то формуле, оно не поддается изменению. Был тот момент моей жизни. Сейчас будет совершенно другой, и его надо зафиксировать. Я стала писать меньше, сама себе сказала: жизнь ― формула слов, зафиксированная во времени. Это жизнь. Все остальное уходит навсегда. Остается то, что я успела зафиксировать. Не успею ― не успею никогда.
Это для меня самое главное, это цензор, и он жив пока.
― Сложным героям Вашей пьесы, предположим, захотелось выразиться матом. Он выразится, как положено, как ему хочется?
― Новая драма предполагает большое количество мата в пьесах. Иногда он звучит очень органично. Я бываю на читках таких пьес. Я в жизни никогда не выражаюсь, у меня этого нет.
― Но герои же сильнее автора?
― Да. Но дело в том, что я пишу о себе и мой герой ― это я.
― Пока они выражаются деликатно?
― Может быть, когда-нибудь и это произойдет.
― Вопреки правде характера и правде жизни?
― Был момент из неопубликованного, действительно там, ну, не мат, но близко к мату, высказано в сердцах.
― Насколько артельное театральное творчество сопрягается с Вашей свободно-анархической натурой?
― Исключительно сопрягается, потому что у меня свободно-анархическая натура.
― Ерпылева любит поколдовать на кухне?
― Нет. Раньше любила.
― А раньше что удавалось на кухне?
― Голубцы. Сейчас мы перестали есть мясо. Я потеряла интерес к большому потреблению пищи, к долгой готовке, когда время можно потратить на что-то более полезное в жизни. Мне кухня неинтересна.
― Идем по толстовскому пути?
― Я просто отказалась, без всяких принципов.
У такой респектабельной женщины, как Вы, какие недостатки, естественно, как продолжение собственного достоинства?
― Нет! Что Вы? Если бы я состояла из достоинств, я бы не смогла писать. Бесполезно писать, если ты себя ощущаешь с полным набором достоинств. Мое свободолюбивое желание быть независимой. На самом деле я часто попадаю в такие ситуации, которые, наверное, можно было в жизни избежать. Я иногда провоцирую ситуации. Надо быть терпимее.
― Самоедством есть время заниматься?
― Я думаю, бесполезное занятие. У меня самоедство перетекает в творчество. Была такая ситуация…
― Села за стол?
― Абсолютно.
― И поглощаю себя большими кусками?
― Счастье, что я могу сублимироваться в творчестве, просто счастье. Иначе можно же и сожрать себя, какие-то вещи себе не простить. Я философски подхожу к творчеству, хотя иногда думаю, а нужно ли это кому-то, мое ли это? Я ведь человек живой и если мне это интересно, то, наверное, другому живому человеку тоже может быть интересно в другом живом человеке.
― А что себе не прощу?
― Обиды, которые я причиняю другим.
― Настоящий творец должен быть высокомерен?
― Ни в коем разе. У него должно быть достоинство, это обязательно. Но не высокомерие. Мне интересна тетя Маня с ее проблемами. Мне вообще интересны люди любого плана. Человек сам по себе очень интересное существо.
― И то, что «дядя Вася» предельно равнодушен и никогда не пойдет на спектакль Елены Ерпылёвой «Гудбай, антилопа» ― это прощаемо?
― «Дяди Васи» пришли, как ни странно. Их загоняли, правда, через профком. Но они вдруг открыли для себя новый мир, частичку этого мира, и подходили эти «дяди Васи» со слезами на глазах. Они что-то свое нашли там. Ведь не обязательно они должны мое найти. Ведь у каждого что-то свое. И вот это, мне кажется, самое важное.
― С грустью вспоминаю ― была высокомерной?
― Да, наверное, были амбиции, но по молодости, по неопытности.
― Женское счастье в XXI веке. Почувствовала: переплыла-перелетела в другой век, в другое тысячелетие?
― Конечно. Я это фиксирую очень чутко. У меня по всем пьесам идет конец XX века или начало XXI. Мне кажется, конец и начало века, в общем-то, очень близки, и пока еще нет такого разрыва времен. Но, между тем, какие-то моменты четко фиксируются внутри, независимо от тебя.
― Характер женского счастья переменился ― из века в век?
― Меняется.
― А чем счастлива женщина в Когалыме? Локально?
― Чем счастлива я, могу сказать. Чем счастлива женщина ― не знаю.
― Женщина-Ерпылёва?
― Я счастлива творчеством и любовью.
― Когалым ― скучный город?
― Нет скучных городов, есть скучные люди, которые их населяют. Мне там никогда не скучно.
― А счастье ― скучная вещь? Или страстная?
― Счастье настолько мгновенно, что не может наскучить. Его просто не хватает, чтобы стало вдруг скучно. Тут ― счастье, а тут вдруг что-нибудь такое, что уже нужно думать о том, чтобы вернуть счастье.
― Есть в лексиконе слово ― навсегда?
― Сейчас я избавляюсь от этого, раньше, да, было. Сейчас ― нет.
― Получалось?
― Практически ― нет.
― Женская мудрость ― от некоторых слов отказаться?
― Да-да.
Омельчук: Если можно о любви, это всегда ― завтра?
Ерпылёва: Всегда ― завтра.


Любовь ЗАВОРОТЧЕВА:

Женщиной держится Россия
Она, наверное, странная женщина. Но разве женщина, которая пишет, может быть не странной?
Яростная публицистка, страстно боровшаяся за личное счастье мужчин и женщин в условиях героического и безбытного Великого Освоения. Яркая бытописательница с деревенскими корнями, хорошо помнящая свою сибирскую родову. Странная сказочница с грустными сказками, очень понятными детям, но, скорей, написанными для задумавшихся взрослых. Постмодернистка на серьезной реалистической основе.
Она долго молчала, потом вдруг стихийно и неудержимо пролилась книжками необычной прозы.
Обычная драма провинциальной писательницы ― уехав в Москву, себя в столице, пожалуй, не нашла.
Но ищет.
Постоянно ищет себя.

Омельчук: Любовь Георгиевна, для чего живет женщина?
Заворотчева: Чтобы любить себя и все, что ее окружает. Женщина, которая себя не любит ― любви не излучает. Это однозначно.
― Россия ― не женская страна?
― Женская. Россия, Тюмень, река Тура, река Пышма ― все женского рода.
― Россия себя любит?
― Россия себя до сих пор, представьте, любит.
― Только поэтому и держится?
― Любовь ― великая созидательная сила.
― Я правильно понял: Россия держится на любви?
― Именно. На любви к себе и в надежде, что кто-то обязательно полюбит, объяснится, скажет добрые слова. Все люди хорошие, только они об этом забыли. Я, как умею, напоминаю об этом.
― В России женщине всего труднее, или в России женщине всего счастливее?
― Это зависит от женщины. Насколько она себя любит, насколько она излучает любовь, насколько она умеет в другом увидеть добро. Насколько она сама трудна, настолько трудно строятся отношения.
Омельчук: Хочу ― счастлива, хочу ― у меня трудная судьба?
Заворотчева: Именно так. Вот все говорят ― жизнь плохая, жизнь плохая. До сих пор я так и не поняла, в чем это плохое состоит. Куда бы я ни пришла, за самой последней чиновничьей бумагой, обращаюсь к женщине, которая выходит мне навстречу: «Ангел мой, я пришла за невозможным». Она: «Что такое?» ― «Мне нужна такая-то бумага». «Ангел» заходит в ту дверь, из которой вышел, выносит мне талончик на прием, куда стоять бессмысленно. Надо уметь строить отношения.
― Напомнить ангелу, что он ангел?
― Напомнить, что он хороший изначально, пришел в мир жить хорошо, а не мучаться.
― А чертенят, в том числе и женского пола, не водится?
― Водится.
― К ним тоже ― «ангел мой»?
― Все равно. В каждом человеке есть позитивное. Разбудить. Воодушевить. Вдохнуть жизнь. Вспомнить Пигмалиона.
― Любовь Георгиевна, в чем наше девичье, наше женское счастье в этой стране?
― В этой стране счастье в том, чтобы проснуться и сказать: здравствуй, солнце, здравствуй, утро, здравствуй, день, я проживу сегодня замечательный день, со мной все будет в полном порядке. Я создала себе фон, не заблокировала в себе ничего, я стремлюсь к хорошему, со своей хорошестью, со своей любовью. Великая сила!
― Мне хочется опустить Вас на грешную землю. Удалось в этой жизни кого-то осчастливить?
― Я это делаю постоянно. Когда кто-то вдруг мне явился во сне или о ком-то вспомнила, я знаю: человеку плохо. Я могу с этим человеком не встречаться много лет, но, зная его мобильный телефон, отправляю SMS: «Я тебе дарю сто капель тепла и минуту счастья. Всегда твоя тетушка Ива».
― Минута счастья ― это достаточная норма?
― Да, еще Метерлинк говорил, человек, который в течение дня не созидает минуту счастья, начинает болеть. Это страшно.
― Жизнь ― вещь сложная, приходилось сталкиваться с соперницами? Сто минут счастья для соперницы?
― Анатолий Константинович, если это женщина мудрая, я у нее непременно чему-нибудь научусь.
― Заворотчева всегда была мудрой, разумной женщиной?
― Спасибо.
― Я не констатирую, я задаю вопрос.
― Ох, а я обрадовалась, подумала, так обо мне думает Омельчук!
― Всю жизнь ― ни одного промаха женского?
― Тьма. И это тоже счастье. Когда совершаешь ошибки и тут же спохватываешься: «Боже, как я набезобразила!» Учишься исправлять на уровне мыслеобраза, это и есть работа духа. Для чего мы пришли на Землю? Нам никто не дал гарантию, что мы проживем счастливую жизнь, нам никто не давал никаких обязательств. Мы сами совершаем ошибки, за счет этого учимся, мудреем, развиваемся. Это бесконечный резерв.
― Что же манит побезобразить?
― Я пять последних лет прожила на берегу Плещеева озера, в избе, купила землю, по двадцать вишен в день спиливала вручную, ходила босиком по снегу.
― Вишням не больно?
― Они старые, изжили свой век, захламление произошло. Десять лет никто не жил. Я из куска земли в двадцать соток сделала сад, проложила дорогу. Вот счастье.
― Посчастливилось встретить другого счастливого человека?
― Если человек ощущает себя несчастным, я ему помогу. Я не стану его уговаривать, ему плохо, я замыкаю зло на себе. Я босиком ходила по снегу, с точки зрения окрестных крестьян это безобразие. Внедряясь в их среду, я научила их собирать травы, в деревне нет медпункта. Я много безобразных поступков делала, раздавала все, что мне привозили. Но я вегетарианка, много не ем. Они говорят: «Ты отдаешь последнее». ― «Последнее дает Бог». Они говорят: «Что это безобразие ― отдавать?» Что считать безобразным…
Омельчук: Вас сегодня интересует, как живут тюменские деревни вдоль Сибирского тракта?
Заворотчева: Одна из первых моих книжек в серии «Писатель и время» именно под таким названием: «Деревни вдоль тракта». В Вашей книге «Нежный Север» я нашла строки, что Вы плохо знаете юг Тюменской области. Я его знаю достаточно хорошо. Я и сама родилась в деревне по Сибирскому тракту ― в Киёво. Мама моя ― учитель, отец работал в больнице. Они встретили друг друга, произвели меня и посадили в год моего рождения тополя. Деревни практически нет, с тракта ее не видно. Но, если Вы поедете в Ялуторовск и посмотрите в сторону деревни Киёво ― там стоят огромные тополя. Эти тополя посадили мои родители, целая роща! Сибирские деревни живут в моем сердце. Сейчас за каплей молока не пройдешь ― шлагбаум, охранник. Вот это правильно. Раньше было безобразие.
― Любовь, появившаяся в Киёво, ― неслучайно?
― Случайного в этом мире ничего не случается. Я ― дитя любви, родители позаботились, чтобы мне достоинства хватило прожить в разные времена, и я оставалась маленькой девочкой без мамы, мама в 29 лет умерла. Я не испытала несчастья, осознав, что Бог сказал: «Я тебя поведу по жизни». Вот это счастье.
― С детских лет ― Любка, Любаша, Любушка?
― Любанька. Так меня звал дед, мамин отец.
― Любовь Георгиевна, Вы исчезали, исчезли надолго с тюменского литературного горизонта. Что делалось в эти годы?
― Я не исчезла. Осознано уехала. После 85-го года все очень смелыми стали. Вы прекрасно помните, каким я обладала характером. После публикации в журнале «Театр», в газете «Правда», что нефтедоллары утекают совсем не туда, что Тюмень хиреет, что в Тюмени нет культуры, меня, по сути, объявили персоной нон грата. Шерман Евгений Григорьевич, незабвенной памяти человек, сказал: по линии бюро пропаганды художественной литературы твои выступления будут курироваться местными писателями. Меня это не устраивало, я перестала выступать.
― Эмигрировала из Тюмени?
― Эмигрировала из Тюмени. В Россию. Чтобы быть региональным писателем, нужно иметь определенный уклон ― не исписаться. Побывав в Париже, посмотрев на тамошних некрасивых женщин, я пришла к выводу, что провинциализм духа, который держит человека на одном месте, вредит писательской работе. У меня нет сожаления. В Москве жить трудно, сложно, я человек сибирский, люблю ходить босиком, моя эмиграция в Москву была поддержана людьми, которые уже жили в Москве, которые знали, как мне тяжело. Я им очень благодарна.
― Не писать трудно? А писать?
― Когда трудно писать ― лучше не пиши. Вынашивай, созревай, живи, наблюдай, взаимодействуй, делай людям добро, люби их, помогай нелюбимым становиться любимыми. Помогай осознавать, что на Земле слишком хорошо долго быть не может. Это работа на логос. Люди пишущие, работающие на радио, на телевидении по созиданию духа, все улетят на Полярную звезду.
― Писательница Заворотчева определила свой жанр?
― Начала как публицист, по духу им осталась, но научилась не возмущаться, научилась принимать жизнь такой, какова есть. Нужно целенаправленно помогать, созидать и мало ругать. От ругани, как я поняла, прока нет, и результата тоже. Созреваю медленно, но пишу быстро, с любовью, отвлекаясь от жизни напрочь.
― Это был перелом?
― Мягкое втекание, началось оно 15 лет назад, когда мироздание напомнило: человек, задумайся, для чего ты пришел на Землю. Между книгой «Шутиха-Машутиха», вышедшей в издательстве «Советский писатель», и последней книгой сказок ― целая жизнь. За эти 15 лет произошла полная трансформация, я стала совершенно другим человеком, научилась замыкать зло на себя, прощать и уметь просить прощение.
Омельчук: А Заворотчева узнала бы себя, скажем, образца 1966 года в Нижневартовске? Сегодняшняя Заворотчева с озера Плещеева.
Заворотчева: Мне пришлось с Плещеевым озером расстаться, как это ни грустно, вернуться в Москву. Роман, который я начала писать в деревне, просто перестал совмещаться с деревней. 1966-й тюменский год и события до того только сейчас пришли в мой роман. Я ― человек поздней реализации, видимо, проживу долгую творческую жизнь. Радуюсь отсутствию склероза.
― Пусть человечество терпит…
― Пусть терпит и радуется. Я слышала за эти дни в Тюмени, что меня давно нет. Я — вот она, меня сломать ― намучаться.
― Любовь Георгиевна, Вы работали на радио. Это для чего-то, попутно или самодостаточно?
― Анатолий Константинович, мы с Вами относимся к зодиакальному знаку Рыб. Непроявленное всегда как бы живет в глубине, за фибрами, за жабрами нашими. Мы больше, чем другие знаки Зодиака, чувствуем вибрацию Космоса. Я родилась в год Меркурия, а это письмо, это связь, это радио, это телевидение, это вестник Богов. Меня вынесло на Степана Дмитриевича Дмитриева, который предложил мне идти на радио. Мне было страшно. Но радио научило меня говорить.
― И бесстрашная Заворотчева боялась председателя облтелерадиокомитета Дмитриева?
― Я боялась эфира, микрофона, там такие мэтры работали! Это же просто стиль жизни. Я вспоминаю, как Гвоздовский со своим скорпионьим ядом, если неправильно ударение в слове выходило в эфир, очень деликатно поправлял.
― Но ядовито?
― Ядовито!
― Кстати, что Вы особенно цените в мужчинах?
― Самодостаточность. Умение быть папой всей семье, женщине, детям, научить женщину.
― Мужчина разве может женщину хорошему научить?!
― Вы послушайте, мужчины всегда ругают женщину. Я говорю: если тебе не нравится, как я сварила борщ, свари сам и скажи: дорогая, я тебе сварил борщ. Она говорит: дорогой, как вкусно! ― Хочешь, я тебя научу? ― По библейским заповедям муж учит жену, жена учит детей. Если он умеет быть защитником, тогда и женщина становится бабочкой, которая вокруг него порхает, а не той лошадью, которая тащит эту повозку.
― Бабочка-тяжеловоз?
― Я не встречала тяжеловозов. Я всем говорю ― научитесь быть слабыми. Мне многие годы не удавалось быть слабой.
― Ослабеет женщина ― ослабеет Россия?
― Бог с Вами! Просто мужики меньше пить станут. У Вас в стихах, извините, я Вас процитирую, нашла строки: «В этом мире много пьяниц и дураков, И слишком мало красивых женщин…». Может, их и мало лишь потому, что слишком много пьяниц и дураков? Дорогие мужчины, прислушайтесь к мнению Омельчука. Не надо про женщин плохо говорить, они все красивые.
― Кто в этой студии плохо говорил о женщинах?
― В книжке.
― Если три миллиарда красивых женщин — все равно мало?
― Пусть будет пять миллиардов красивых мужчин, которые умеют заботиться о женщине. У меня есть рассказ «Иди домой, девочка». Когда я увидела, как здоровенный мужик торгует двумя девочками на рынке, я целую неделю не могла ни есть, ни пить.
― Вы свое место в отечественной литературе определили?
― Нет, не знаю. И не хочу.
― Сказка ― главная правда?
― Получается, что главная.
― У писательства бывает стимул?
― Стимулов нет. Есть накопление одиночества. Есть накопление противоречий и желание дойти до каждого человека. Напомнить: люди, вы все хорошие, только забыли об этом. Нет абсолютно никакого стимула, это произрастает из собственной самодостаточности.
― У жизни есть цель?
― Мы приходим жить, чтобы узнать, кто мы такие, для чего пришли на Землю и научиться жить в согласии с законами природы. Животные уходят первыми, люди даже не замечают, что животные покинули их села. Мы отстали по природному интеллекту от животных.
― Если даже не узнаешь, для чего пришел на эту Землю, это все равно знания?
― Все равно накопления. Главное, не озлобиться, жить без претензий друг к другу. Обидчики ― наши учителя. Мы учимся мудреть именно в таких ситуациях. Когда я закрывала дверь в избе своей деревенской, говорила: «Замок, все люди хорошие, но мы их не будем провоцировать отсутствием замка».
― Послушаешь Вас, подумаешь: Гитлер спровоцировал Россию на Великую Победу?
― Когда изучаешь, что было переведено еще с санскрита, понимаешь: эволюционное развитие на Земле возможно только при помощи разрушительных ситуаций. Человек умеет мобилизоваться. Когда он расплывается по древу деньгами, достатком, он начинает болеть и разрушаться. Я сталкиваюсь с тем, что очень самодостаточные (в смысле финансов) люди становятся никакими. Они болеют, теряют детей.
― Заворотчева ― целеустремленная натура?
― Нет, не добилась. И, слава Богу. Целеустремленности у меня нет, я что-то создаю, потом разрушаю, потом снова создаю. Не держусь за накопленное, мне неинтересно.
― Но уже определилась, зачем я, грешная Люба Заворотчева, пришла на эту грешную Землю?
― Об этом говорит моя белая луна в лесах. Я слушаю ее.
― Если наврет?
― Не наврет, я проверила. Белая Луна ― Планета Ангелов, говорит: до тех пор, пока я буду воодушевлять людей на хорошее, меня на Земле терпеть будут. Я на правильном пути. Цель же рассматривается с точки зрения человеческих ценностей. Они очень мизерные, человеческие ценности, они ничего не стоят. Бог ― великий шутник. Он веселый.
― И человек ― шутка Бога?
― Человек ― шутка Бога.
― Неуклюжая шутка?
― Не думаю, что неуклюжая. Это его лаборатория и надо к себе относиться весело.
― Понимать тонкий божественный юмор?
― Говорить: «Господи, я тварь твоя неразумная, прости, что я так набезобразила опять, помоги мне разобраться, выведи меня из этой лужи».
― Главный юморист Вселенной поймет?
― Я тебя ни о чем не прошу, ты мне все дал, у меня все есть, мне ничего не надо, только не оставляй меня со своими шутками.
― Заворотчева уже написала свою главную книгу?
― Нет. Роман близок к завершению, он был задуман, видимо, еще до моего рождения.
― В деревне Киево?
― В деревне Киево моими родителями.
― Заворотчевой остается..?
― …только писать. Осуществлять, что было задумано сценарием моих родителей.
Омельчук: Роман уже присутствует в этом мире, но Заворотчева пока не зафиксировала?
Заворотчева: Дописываю. Как закончу ― покажу.


Татьяна ЗАРУБИНА:

Вне конкуренции
Рисковая женщина, она, доктор, врач-офтальмолог, одной из первых в Тюмени бросилась в омут другого хозяйствования, она рискнула в совершенно невероятном бизнесе ― медицинском сервисе: создала систему «Газпром-Оптика», миссия которой ― современное, красивое, модно упакованное ясновидение, гибкий взгляд на мир и действительность, здоровая зрячая жизнь. Ей удалось, удается не все ― рисковая женщина.

Омельчук: Татьяна Николаевна, какие сны снятся?
Зарубина: Я почему-то все время летаю. Почему-то не очень одетая, и прямо над планетой парю.
― Одежда мешает при постоянных полетах?
― Видимо. Почему-то все время есть уверенность, что со мной ничего плохого не случится.
― А грубая реальность бизнес-вумен Зарубиной?
― Бизнесмен Зарубина. Не бизнес-фрау. Я не бизнес-леди.
― Хорошо. Бизнес-вумен ― человек, выколачивающий прибыль вне половых различий. Так?
― Вне половых различий, абсолютно верно. Ощущаешь себя функционально. А если вдруг начинаешь вспоминать, что, девочка, а хорошо бы сегодня выспаться, а может, я не пойду на встречу, а схожу к стилисту, то… Я просто не знала, не догадывалась, что быть в бизнесе, в самостоятельном деле ― нужно от многого отказаться.
― Во сне улетаю в свое девичество без бизнеса?
― Не знаю. Я не знаю, в каком поле летаю, но воспринимаю: это все надо хранить и чтобы все обязательно было в порядке.
― Если б начинала бизнес сегодня: никогда и ни за что в этот омут бы не бросилась?
― Однозначно. Нет.
― Стопроцентно?
― Я бы наверняка более разумно вышла замуж.
― Шокирующе. Бизнес ― это вериги? Это по рукам, по ногам, по мозгам?
― Смотрите, только шесть процентов людей могут управлять, два процента могут заниматься бизнесом. Вот Вы предложите идущим по улице ― давай сделаем дело. Какой будет ответ? Я думаю, примерно догадываетесь.
― Попадаешь в эти два процента?
― Господь дал, вот и несешь. Не знаю, крест или не крест. Но бизнес чем привлекателен ― ты имеешь возможность общаться. Экзюпери не зря сказал, что самая большая роскошь ― человеческое общение. Я не лукавлю. Это главный капитал.
Омельчук: Единственный плюс бизнеса?
Зарубина: Ты сам принимаешь решение. Ты сам отвечаешь, ты сам рассчитываешься полностью ― своим кошельком, своим личным временем, всем, чем располагаешь.
― «ГазпромОптика» — это..?
― Это ребенок, которого вырастила.
― Любимый? Вынужденный? Нечаянный?
― Он родился. Не будь необходимости, я бы в бизнес не пошла. Осталась бы просто женщиной. Но уже есть ребенок, растила, вкладывала свое время, силы, он уже ходит, вот он уже не под себя писается, уже улыбаться начал, вот его побили, вот он из школы с двойкой пришел. Это ребенок. Много ли найдется родителей, которые после 14 лет ребенка своего бросают? Ты в него вложился, гордишься им, он ― твое лицо. Родителей узнают по детям.
― Трудное материнство?
― Нелегкое.
― Возвращаюсь к снам. Звездное небо бизнесмена затянуто сплошными тучами поисков насущного или прибыльного рубля? Звездного чистого неба нет, только тучи?
― Звездное небо прекрасно. Деньги придут, работа придет сама. Надо мной смеются партнеры: кооператив «бесполезный труд». Зарубина, если ты увидела работу, ты ее хватаешь, начинаешь делать. Посчитай вначале, насколько рентабельно. Я исправляюсь, я учусь считать, я пытаюсь стать грамотным управляющим. Те идеи, которые в Академии народного хозяйства впитала, смогла реализовать только через 2,5 года. У тебя идея, но твое окружение не заорет: ура! давай реализуем скорее. Надо всегда все сделать самой, нужно расти вместе со своим коллективом, с командой.
― Легкие прибыли бывают?
― Шальные? В медицине Вы видели шальные прибыли?
― Время же сумасшедшее.
― Когда стояло сумасшедшее время, умные управленцы уже ковали базовый капитал, а я училась быть управляющим…
― Управленцы или мошенники?
― Все так относительно.
― Вчера ― мошенник, сегодня ― управленец?
― Это Вы сказали.
― Когда последний раз ― честно ― смотрела на звездное небо?
― В прошлые выходные. Утром ходила на лыжах в рощу, рядом с моим домом великолепная роща. Я почему-то еще раз порадовалась, может, высокопарно сказано будет, что живу в России, и мне это приятно.
― Звездное небо?
― Оно такое синее, я порадовалась, что уже весна, прибежала домой, достала светлый костюмчик и сегодня пришла в светлом костюмчике. Я уже вся в весне.
― Звездное небо. Когда последний раз взглянули друг на друга?
― Звездное? А, это чтоб мальчик был рядом?
― Нет, нет, звезда?
― Звезда? Ну, в пределах месяца ― последний раз.
― Татьяна Зарубина ― это средний бизнес, мелкий бизнес? «Мелкий бизнес» ― не мелочный бизнес.
― Думаю, что приближаюсь к среднему классу. Сфера обслуживания. Это то, что нам недостает и в чем, я полагаю, перспектива развития.
― Бюрократическая российская петля вокруг такого бизнеса затягивается окончательно? Или дают послабление собачке, чтоб не задохнулась?
― Знаю только одно: нужно быть конкурентоспособным.
― Как оставаться конкурентоспособным, если душат, как Дездемону?
― Много работать. Пока другого пути не знаю. Создание рабочих мест ― самая трудная работа. Вообще в мире.
― Удалось?
― Периодами. Но это процесс бесконечный. Я раньше думала: вот сделаю систему, она будет великолепно работать, а я займусь другими делами. Ничего подобного! Чем лучше заорганизована система, тем быстрее начинаются тенденции к падению. Нужно постоянно подбрасывать новые идеи. Чем занимается бизнесмен? Мячик подбрасывает: своей энергией, своим авторитетом, своей репутацией.
Омельчук: Бюрократ душит бизнес?
Зарубина: Если господин, который (не будем называть имен) курировал развитие медицинской промышленности, стал представителем инофирм, то, что об этом говорить?
― Какую бы медаль себе выписала ― за отвагу, за терпение?
― Орден мудрости.
― Будем ходатайствовать перед Президентом. Женской, мужской или общей мудрости? Бизнес-мудрости?
― Все-таки, женской. Тягловой силой у нас, извините, всегда в России были девчонки.
― Без бизнес-девочек ― не вытянуть Россию?
― Не умаляю роль мужчин. Если что-то ценное и сделано в нашей стране, то это мужскими руками. Мы помогаем. Я не лукавлю. Как представительница женского пола скажу: у девчонок в голове сумбура гораздо больше, чем у парней. С логикой у нас сложнее. Парни же логичны.
― Бизнес-годы ― опыт великой женской мудрости?
― Самый большой багаж.
― Мужчина никогда не поймет женщину?
― Если не захочет. Нет, мужчина в моем понятии должен всегда быть сильнее и позволять ей быть женщиной. Мужчина ― мозги России.
― Россию так колеблет, шатает ― свидетельствует ли это о том, что с мозгами сложновато?
― Россия всегда ― полигон для испытаний.
― И российские мозги автоматически отключаются?
― Давайте не о политике?
― Хорошо. Женщина ― это другая планета? Тем более, женщина летающая и постоянно вылетающая из этой действительности?
― Мужчина мыслит по-другому.
― А кто рожает этих самых логичных мужиков? Ну, кто?
― Ну, кто-кто… Они по-другому мыслят. Девочки ― на уровне интуиции, а мальчики ― на уровне логики, разные полушария, анатомия совершенно разная. Другая, другая планета, Анатолий Константинович.
― Может, мужчине и не надо понимать женщину?
― Позволять ей нужно немножко быть женщиной.
― Состоятельная женщина ― это когда можно уже и наплевать на мужчин?
― Да ты что!
― Нет никакого уровня женской состоятельности, которая отвергает мужчину?
― Отношение к мужчинам обусловлено воспитанием и гормональным состоянием организма во временной фазе.
― Классик говаривал: без меня народ неполный. Без Зарубиной Тюмень ― неполный город?
― Я в своей отрасли хороша. Тюмень без «ГазпромОптики» могла бы прожить. Еще 400 следующих лет и без меня замечательно будут жить, также окна будут светиться, рожать детей будут.
― Незаменимых нет?
― Другой всегда придет.
― Классик сказал: без меня народ неполный?
― Это классик.
― Зачем такая патологическая скромность?
― Да какая скромность! Не было б честолюбия ― никакого бизнеса не было. Когда тебе больно, наступают, ты визжишь, но лезешь дальше. Хотя можно отползти и раны зализать.
― Бог ― это любовь?
― Каждый человек на планете ― это мыслящая точка единого разума планеты.
― Бог ― это любовь? Причем здесь высший разум?
― Вы ответили сами, Анатолий Константинович. Как в Бога нужно верить в себя.
― Современный быт бывалую советскую женщину уже не угнетает?
― Нет, организовать процесс несложно.
― В биографии было ― быт угнетал?
― Еще бы!
― Не угнетает мысль: что бы еще такого сделать для человечества?
― Как профессионал, врач, медицинский менеджер я достаточно много сделала для своего региона. Извините за нескромность, да. Я родом из Ханты-Мансийска. Я смогла реализовать себя как профессионал. То, что я хотела, я получила.
― Завидуют многие?
― Кто понимает, чего это стоит, говорят: о-о-о! Это очень дорогого стоит.
― Трудностям не завидуют?
― Нет.
― Современники догадываются, что Зарубина еще что-то не сделала?
― Я привожу в порядок дела, потому что чувствую, что возможно полечу куда-то в новом направлении.
― Необязательно во сне?
― И необязательно во сне.
― Ощущение полета?
― Да, на сегодняшний день, я думаю, что я достаточно профессиональна, достаточно здорова и мне еще не так много лет. Покружить? Почему бы нет?
― Зарубина, на взлет?
― Пилоты говорят: дай Бог, чтобы количество взлетов равнялось количеству посадок.
Омельчук: Но команда ― на взлет?
Зарубина: На взлет!


Евгений ЗАШИХИН:

Жить — лучше
Литература ― уходящая натура?
Литература ― уходящая натура…
Ей ничего не угрожает ― великая литература в человечестве уже состоялась. Это вовсе не о том, что никто уже не превзойдет Шекспира, Марка Твена и Андрея Платонова, и пытаться не стоит. О том, что книга ― удел жрецов и должна вернуться в свою изначальную ипостась: снова стать элитарной роскошью для избранных и посвященных.
Евгений Зашихин ― человек редкой сегодня профессии: книжный редактор. Литературный редактор и, естественно, критик и литературовед.
Исчезающая натура…
Посвящение в жрецы.
Священное дело литературы.
Трудно путнику на развилке семи дорог.
Но он ― профессионал! ― фиксирует ландшафт. Сегодня и здесь ― происходит вот так. Переворот времен, перелом эпох ― сердечный сбой в каждой персональной судьбе.

Омельчук: Здравствуй, брат, как говорили «серапионы», брат Сократ, писать очень трудно?
Зашихин: Вестимо, брат, вестимо.
― Издательство «Сократ» трудную жизнь ведет?
― Скорей, оно живо, однако, жизнь очень-очень трудна. Скажу так, чтобы сохранить коммерческую тайну.
― Самое мудрое издательство на просторах России?
― Я бы не торопился. Выпускаем книги по мере того, как выигрываем тендеры. Их всё меньше и меньше.
― Литературная критика пользуется бешеным спросом?
― Критиковать сегодня гораздо легче, потому что объектов для критики гораздо больше. Другое дело, если литература мало кому нужна ― то критика не нужна вовсе. Критики у нас есть, а критики как таковой ― нет.
― Литература без мифа о себе существовать не может?
― Критика в серьезном смысле ― самосознание литературы. А миф о себе ― в большей части пиар.
― Шекспир ― миф? Эсхил ― миф? Гомер ― миф? Если бы не было литературоведов, никто бы не обратил даже внимания на классиков?
― То изначальные мифы, течение лет, столетий сделало их мифическими фигурами. Сегодня мифические фигуры делаются просто: выходит рекламная страница, такой-то самый великий писатель, каких свет не видывал, работает в русле Достоевского и Толстого. Но это смешно.
― Солженицын ― не миф? Шолохов — не миф? Даже Фадеев ― не миф?
― Очень скользкая тема. Легко доказать, что Солженицын как художник слова, как властитель дум ― это одно, а Солженицын как писатель, совсем другое. Солженицын по мере того, как от беллетристики идет к публицистике, всё талантливей и талантливей. «Бодался теленок с дубом», может быть, лучшая вещь у него. Шолохов с его «Тихим Доном» ― точно миф. Фадеев с его странной жизненной ситуацией, а дебютный слабый роман у него ― самый сильный. Законченный. Все остальные тексты переписывались или не дописывались. «Последний из Удэгэ» не дописан, «Молодая гвардия» переписывалась, «Черная металлургия» ― неоконченная вещь. Я согласен, критика ― область мифологии, мифотворчество.
― Гастрономически подойдем: литература ― котлетка, литературная критика ― гарнир?
― Может быть, наоборот. Я вспомню Беллу Ахмадулину, она пишет, как ее пригласил маститый литературовед Чуковский (имелся в виду, Корней Иванович), пригласил в гости. Она сказала: «Ведь до того, как мною ведать, Вам надлежит меня убить». Кулинарный процесс готовки ― это ведь и процесс уничтожения.
― Писатель нынче ослабел, иссяк, а в нашем веке уже и обнулился?
― Я хитро скажу: коль скоро русло критики ― текущая публицистика, нельзя не быть хитрым. Обнуление, конечно же, налицо, но это не тотальное обнуление, это обнуление, говорящее о накоплении сил.
Омельчук: Красивая цифра нуль?
Зашихин: Абсолютно. Два нуля ― бесконечность.
― Читатель пропадает? И что лучше ― хороший читатель или хороший человек?
― Начну с того, что у писателя Анатолия Омельчука в рассказе «Глаза смерти» я встретил утверждение, что плохих людей не бывает. Другое дело, что у Ленина, чью книжку, по преданию, Вы первой взяли в библиотеке, всегда были такие вот милые высказывания: «хороший», он бесился, по отношению к какому классу «хороший». Я к тому, что меня интересует хороший читатель, а всё остальное, так сказать, прилагательные вещи, к чему-то прилагаются.
― Екатеринбург в советские времена ― литературная столица региона. Сейчас он теряет статус?
― Если честно, то теряет. Статусные отношения ведь инерционные. У нас в Екатеринбурге есть странное мероприятие, отмечено Книгой Гиннесса. Я много раз говорил: ребята, это смешно, поэзия ― штучная вещь. Они читают стихи, так сказать, в длину. У них это называется «поэтический марафон». Собираются люди, в какой-то мере безумные, один завершил чтение стихов, встает другой, потом третий, и так ― сутки, двое, трое. Потом ― бах! ― попали в Книгу Гиннесса. Стихи ли они читают? ― вот вопрос. Осетрина не бывает второй свежести, стихи не бывают серийными, стихи не бывают в длину.
― Стихи на марафонской дистанции ― почему бы и нет?
― Если там читаются стихи. Есть складни, есть набор рифм, и так далее и тому подобное.
― Как относитесь к постмодернизму?
― Ленину подарили поэму «150 миллионов», он ласково написал: «Луначарского сечь за футуризм». Я бы перенес на наших литературоведов: сечь за постмодернизм.
― А Ваше амплуа или алиби ― литературного критика: модернист, либерал, консерватор, может быть, реакционер?
― Я реакционер! Но ― какие краски! От жизни идти надо, от жизни.
― Тюмень может подхватить статус литературной столицы региона?
― Подхватить-то она может, модные болезни быстро расходятся. Ровно 30 лет назад я начал работать заведующим отделом критики журнала «Урал», стал ездить в Тюмень. В Тюмени изменилась сама ситуация. Появилась литературная среда. Раньше город страдал от безжурналья, не было своего издательства, всё время приходилось ездить с подарками в Москву или на поклон в Свердловск.
― Без подарков?
― Вы же сами ездили, знаете. Бывший пединститут стал университетом, люди получают филологическое и журналистское образование, есть даже кафедра издательского дела. Третий год функционирует конкурс «Книга года». Его как угодно можно ругать, за что угодно (всегда будут недовольные), но это всё говорит о неком внимании к книге. Будет внимание ― будет литература.
― Один наш коллега пригвоздил Тюмень ― мол, это «интеллектуальная яма».
― Я, участвуя в выпуске «Большой Тюменской энциклопедии», воевал со всеми. Тюмень ― живое литературное место и набирает вес. Не надо заниматься самоедством.
― Что отрадного видится на литературной пашне ближней Урало-Сибири?
― Самое главное. Живая нить не прекращается, новые тексты появляются. Не только у нас в Екатеринбурге, где произошла такая яркая знаковая фигура ― поэт Борис Рыжий. В Тюмени я высоко ценю писателя Виктора Строгальщикова. В регионе что плохо? ― абсолютно нет пропаганды литературы, абсолютно невозможно купить книгу местного автора. Я случайно набрел на Строгальщиковский «Слой», трудно меня убить антиутопиями, удивить трудно, но здесь всё совпало, и выбор жанра, и раздумчивая интонация, и удивительно органичная пластика письма. Талантливейший писатель! Хорошо знаю известную тележурналистку Татьяну Топоркову, более, чем хорошо: на первом курсе университета мы с ней сидели за одной партой. Она первый год училась в УрГУ в Свердловске.
Омельчук: Оказывал знаки внимания?
Зашихин: Скажу про другое. Я прочитал книгу ее детских сказок и просто поразился ― удивительная книжка, очень жалею, что мой 10-летний сын не любит читать. Я бы очень хотел, чтобы все оболтусы прочитали эту книжку. Сказки не сказки, рассказы не рассказы… Благодарная память о детстве, об атмосфере семьи, о душевном спокойствии, которое нам необходимо. Жалко, что сын не читает книжек.
― Всё-таки о знаках внимания за одной партой к будущей сказочнице?
― Никаких.
― Давно не бывал в Эстонии?
― С Эстонией великая проблема. Советских военных там сейчас называют оккупантами. Я случайно родился в военном городке в Эстонии, к эстонцам никакого отношения не имею. Но место моего происхождения ― город Тарту. Эстонский след меня преследует: я делал трехтомник Александра Гениса ― популярного критика и сайентиста, он, узнав, что я родился в Эстонии, начал мне письма адресовать словами: «тере-тере», это, видимо, по-эстонски «привет».
― Я тоже знаю «тере, перза». Работал с эстонской журналисткой.
― Я, в общем, горячий эстонский парень.
― Викинг эстонский?
― В известном смысле. Когда я был у Валентина Курбатова в гостях в его Пскове, мы стояли на берегу Чудского озера, я ― в известном состоянии ― хотел сплавать на свою историческую родину. Не думаю, что все эстонские парни делают это.
― Борода-то ― чисто викинга?
― Спасибо.
― Отличается екатеринбургская литературоведческая школа от тюменской?
― Вопрос отличия школ ― как посещение парикмахерской. Волосы резать поперек или вдоль? Вдоль никто не режет. Отличаются, но много общих подходов, есть знаковые фигуры, профессор и доктор Юрий Анатольевич Мешков ― в равной степени «наш человек» в Тюмени и у нас. Сотрудничаем школами. В УрГУ любят подход жанровый, жанр ― это угол зрения на мир. В ТюмГУ более широкие подходы, стилевые.
― Сегодняшнее вырождение литературы ― насколько естественный процесс?
― Вполне естественный. У нас эффект ее вырождения усилился тем, что писатель перестал иметь то сакральное значение, когда поэт в России больше чем поэт. Властители дум. Правильно говорил Николай Степанович Гумилев своей жене Ане Горенко: «Аня, когда я стану пастырем народов, отрави меня крысиным ядом». Не должен поэт быть пастырем народов. Есть другие пастыри.
― Отечественная литература плавно перетекает в изящную словесность?
― Согласен.
― Это никакая не трагедия?
― Литература всегда разная: литература факта, литература мысли, литература языка. Сегодня важна тяга к гламуру, не столько литература вопросов, сколько литература ответов.
― Что приобретает литература, уходя в Интернет?
― Она приобретает известное улучшение условий творчества, когда пишущий может не стирать, не зачеркивать, а просто менять. Это замечательно. Это предполагает наличие безграничных информационных горизонтов, литература не имеет границ распространения, она свободна. Самое главное, я наконец-то понимаю, когда мы читаем кого-то из поэтов Серебряного века, они писали о таких вещах, допустим: «А где-то далёко на озере Чад».
― «Изысканный бродит жираф».
― Сегодня ― это виртуально. Слово «виртуальный» многое поясняет.
― Вы относите себя к строгим критикам? К беспощадным, нежным?
― Я отношу себя к психованным, по мере чтения я раздражаюсь.
― А чего психовать-то?
― Просто вот. Ради искусства. Стихи, скажем, не очень понравились, но надеешься, дочитываешь до конца, ан не понравились вовсе.
― Но радостей больше?
― Радости больше, но они реже. Как в жизни мужчины: старческие ожидания радости, но только ожидания.
― Насколько устареваем в течение жизни по отношению к той же литературе?
― Обязательно. Читаю книгу свердловского прозаика, описана ситуация, как с четвертого этажа, где находилась редакция популярного журнала «Урал», некий русобородый редактор спускает некоего автора с лестницы. Кто там был русобородый редактор? Вспомнил одного ― это я сам, но я никого не спускал с лестницы.
― Тогда был русобородый?
― Так описано, это художественное преувеличение. Художественное видение, он так видел меня, когда летел с лестницы.
― Какую бы книжную новинку психованный критик Зашихин порекомендовал, посоветовал прочесть строгому другу ― читателю?
― Леонид Юзефович, «Журавли и карлики». Гениальная книга, она получила премию «Большая книга», могла получить премию «Букер». Помешало извечное русское желание заглядывать в чужой карман, решили, что совсем неприлично все премии отдавать одному писателю, хотя по интернетовскому читательскому опросу он лидировал.
― Юзефович же наш, уральский?
― Пермяк.
― Наш, уральский?
― Конечно. Я почему оговорился, при нынешнем государственном устройстве не всегда понимаешь, что уральское, что нет. Мы же всю жизнь были в Пермской губернии.
― Из Тобольской губернии ― если изначально?
― Только изначально.
― Договорились ― писателей почти нет, мало, писатель пошел мелкий, но редактор нужен даже для этой литературы?
― Обязательно. Более того, я чувствую, что у тех редакторов, которых готовят наши ВУЗы, включая Тюменский университет, будут проблемы с работой. Они могут выступать как фрилансеры, люди свободных профессий. Наличие редакторов в обществе ― как наличие соли в супе, продукт обязан быть должной кондиции. Без редактора невозможно, нельзя же вести экономику предприятия без внешнего аудита. Редактор ― посредник между читателем и писателем. Это самый грамотный читатель, который возможен для писателя. Сегодняшние проблемы, знаете, это как прививка от детской болезни. Придет дяденька доктор и обязательно поможет.
― Тема Вашей докторской диссертации как звучит?
― А я не пишу.
― Доктор Зашихин…
― Я лет 20 назад защитился, так выпали карты ― надо было защищаться, но в принципе я занимаюсь другой работой. Я филолог практический. Я редактор.
Омельчук: Что переосмыслил в себе Евгений Зашихин в XXI веке?
Зашихин: Я как-то писал рецензию на одного поэта. Такая строчка: «Чем меньше жить — тем лучше надо жить». Очень невнятные, но я осмысливаю для себя проблему качества жизни. Что значит «лучше жить»? Быть лучше? Жить лучше? Об этом думаю.


Валерий ЗОЛОТУХИН:

Просьба Пушкина
Бумабараш.
Бумбараш Советского Союза.
Может быть, и кинофильм давно забыт (поколение ушло!), а он в народной памяти так и останется навсегда неунывающим азартным Бумбарашем. Совпали.
Талантливый человек даровит во всем ― в детях, женах, строительстве храмов и собственного деревенского театра. Обязанность народного артиста России.
Хотя им-то каких значительных ролей ни сыграно!
Можно вообще не знать актера Золотухина, а наслаждаться его прекрасной прозой. Сибирского родникового истока.
Но Бог разрешил ему проявиться во всех ипостасях таланта.
Грешно скрывать, что умеешь делать талантливо.

Омельчук: Валерий Сергеевич, Вы же сибирской породы?
Золотухин: Сибирской, точно. Алтайский край, село Быстрый Исток.
― Алтай ― не отдельно от Сибири?
― Конечно, Сибирь. Я так считал всегда и считаю. Хотя говорят: это же Алтай! Нет, это Сибирь.
― Сибирь укрепляет могущество Российское?
― Думаю, укрепляет. Со времен Ломоносова мало, что изменилось.
― А российское могущество, на Ваш взгляд, укрепляет Сибирь?
― Судя по тому, что я видел сегодня в Тюмени ― укрепляет.
― А то, что я вижу на родном Алтае?
― Мало. Меньше, чем в Тюмени, но тоже. На Алтае огромные изменения в лучшую сторону, но все равно Алтай от Тюмени отличается, там нет нефти.
― Вы думаете, тюменское могущество стоит на одной нефти?
― Оно стоит, прежде всего, на людях.
― На мужчинах и женщинах?
― Да. Но нельзя со счетов сбрасывать и богатство недр. Сейчас нефть диктует правила не только в России.
― Скажите, Вам нравится жить?
― Нравится.
― Жить надо с удовольствием?
― С удовольствием. Все делать с удовольствием.
Омельчук: Вам повезло в жизни?
Золотухин: Я считаю, да. Хотя были, конечно, трагические дни совсем недавно.
― Вам известно, почему повезло Золотухину?
― Думаю, это от Бога и от папы с мамой. Повезло, что меня заметил клоун на Алтае и сказал: тебе надо стать драматическим артистом. Повезло, что поехал в Москву, никого не спросясь, захотел стать артистом и поехал.
― По подсказке клоуна?
― По подсказке. Но подсказка ведь тоже имеет свою подкладку. Он меня вовлек в свое действие и увидел на сцене. Подсказка клоуна, но это подсказка ― оттуда.
― А вообще были какие-то сигналы, что Вас Бог любит?
― Анатолий Константинович, я как-то с Богом на эту тему…
― У Вас какие с Ним отношения?
― Я бы не шутил.
― А я разве шучу?
― Я боюсь сказать, что все, что происходит со мной хорошего, происходит по воле Всевышнего. Но это было бы самонадеянностью. Мы ведь из атеистической страны в одночасье превратились в верующую страну. Мигом. Я всегда поеживаюсь в таких вопросах.
― У актера Золотухина есть амплуа одно-единственное?
― Не получилось. Амплуа приписывается народом, народ выбирает, что он любит в актере. Это опасная любовь.
― Опасна народная любовь?
― Я имею в виду ярлык. Во всяком случае, я так думаю. Полюбил он качество милиционера или народного героя ― и всё. Понимаете, дальше ты не выпрыгивай, к Гамлету уже не суйся, Раскольникова уже не играй. Я сейчас играю в Калуге и в Барнауле Городничего. Играю «Собачье сердце» профессора Преображенского.
― Постарался избежать однобокой народной любви?
― Однобокой народной любви в театре «На Таганке», у Любимова, это от него идет. Недавно мы отмечали 44 года театру «На Таганке». Представьте себе, я эту сцену борозжу 44 года.
― Истоптал?
― Истоптал. Первое топтание произошло в спектакле «Герой нашего времени», я ― Грушницкий, герой-любовник, а я ведь пришел из театра Моссовета, парень с гармошкой.
― Сцена «На Таганке» деревянная?
― Как везде.
― Износили, наверное, за 44 года?
― В «10 днях, которые потрясли мир» была сцена ходоков: я в лаптях шел к Ленину, на пути моем стоял Высоцкий-матрос. Я высчитал, что за тридцать с лишним лет, пока шел спектакль, износил 10 пар лаптей. Мне покупали в реквизит лапти. Сколько же я прошел, если износил 10 пар лаптей?
― Что за спектакль с Золотухиным посмотрят сегодня тюменцы?
― Поэтическое представление с Ириной Линд называется «Не забудь, что я есть у тебя». Такая лирическая строка. Могу для тюменцев открыть секрет: храм, который я построил в селе Быстрый Исток…
― В родной деревне?
― В родной, на Алтае. Мы отливали колокола, Ирина на свои деньги сделала подарок ― колокол большой и поменьше колокол, по периметру написано: «Не забудь, что я есть у тебя». Представим себе, когда-то нас не будет, а колокол будет звонить на весь Алтай «Не забудь, что я есть у тебя».
― Самому спектакль нравится? Вообще, должен актеру нравиться спектакль?
― Обязательно. Спектакль и игра, присутствие на сцене должны быть с удовольствием.
― Некоторые роли Золотухин с остервенением играл? Доношу?
― В смысле ― доиграю?
― Доиграю.
― (Смех). Я таких ролей пытался избегать.
― Вообще, противных ролей не бывает?
― Я их избегал.
― И удалось?
― Удавалось. Юрий Любимов ― у меня с ним в этом смысле замечательно всегда. «Что ты хочешь играть в «Борисе Годунове»? «Не скажу». Он меня водит, водит по разным кабинетам. Я говорю: «Не скажу. Вы вывесите приказ, я прочитаю».
Омельчук: И скажу свое твердое слово?
Золотухин: Он спрашивает: «И откажешься?» «Нет». «Но ты, ― говорит, ― уйдешь, ты умеешь уходить». В результате я получил назначение на Пимена, а сыграл Самозванца.
― А какая роль, Валерий Сергеевич, особенно дорога? Народом не полюблена, но дорога?
― Думаю, она и полюблена отчасти, роль Моцарта в фильме Михаила Швейцера «Маленькие трагедии».
― Я не забываю ― Смоктуновский тоже в этом фильме?
― Он играл Сальери. Мы играли с Иннокентием Михайловичем.
― А главная роль Золотухина по жизни? Мужчины Золотухина. Человека Золотухина. Не актера.
― Просветительство. Я заражен идеей Гоголя: театр ― это кафедра, с которой миру можно сказать много добра. Одна из любимых моих ролей ― Городничий. Кроме актерского ― доброе сердце человека.
― Ваше любимое блюдо?
― Каша овсяная.
― На ней рос?
― Вырос я на кукурузной, но овсяная…
― Поэтому полюбил овсяную?
― (Смех).
― Есть еще в богатой биографии Золотухина не сыгранная роль?
― Конечно, есть.
― Сам напишу?
― Может быть. А что?
― От этих Шекспиров не дождешься?
― Точно. Хочу, ну опять же хочу по подсказке Любимова сыграть не Гришку, а самого Бориса Годунова. Мы играли в Тюмени «Бориса Годунова», я играл самозванца. Хотелось бы привезти в Тюмень спектакль «Бориса Годунова», с Борисом
― Золотухиным.
― Как отреагирует царь-то, Борис Годунов, на замысел Золотухина?
― Я думаю, мы найдем с ним общий язык, надо найти общий язык с Александром Сергеевичем, прежде всего с ним договориться. С Борисом-то мы разберемся при помощи историков, которые фальсифицируют все время историю.
― Александр Сергеевич, как договорной человек?
― С ним можно.
― На дуэль вызовет?
― Я в Калуге репетировал Городничего. Наконец, премьера, таксист меня увез на окраину города, потому что я города не видел, я пошел по центральной в город и вижу памятник Пушкину. «Ты, ― говорит, откуда?» ― «От Гоголя». ― «А что ты там делал? Там дом, памятника нет, там одна стела, где был дом». Я говорю: «Да я вчера сыграл Городничего». «Я слышал, что ты», ― Александр Сергеевич говорит.
― Вот так?
― Просит: «Ты похлопочи, чтобы этому малороссу памятник в Калуге поставили».
― Похлопотал?
― Похлопотал. Будет.
― Выполнили просьбу Пушкина и Золотухина?
― (Смех). Так история сочиняется.
― Личный вопрос можно от нашего телезрителя Виктора Дмитриевича?
― Почему же нельзя?
― У Вас две жены?! Знак вопроса и восклицательный знак, знак недоумения и знак восторга. Как Вы успеваете ― знак вопроса, знак восклицательный.
― Я говорю так: у меня мусульманский вектор при православной государственности.
― Одна-единственная жена на единственную мужскую жизнь, если честно: маловато?
― Вопрос риторический. Что значит маловато? Бывает хватает.
Омельчук: Можно спросить у бывалого женолюбца: а что дает ― если дает ― перемена жен?
Золотухин: Вы как-то так, вы как-то все заземлили ― перемену жен. Ну, жен, это ладно, это любовь же.
― Правда?
― Вы не догадываетесь о том, что жену можно любить?
― Какую сильнее?
― Как там по Достоевскому: есть любовь-страсть, есть любовь-жалость. У Достоевского пересилила любовь-жалость, если говорить о романе «Подросток».
― Скажите, качество жен с каждой последующей ― оно растет?
― (Смех).
― Вопрос бывалому.
― Знаете, не весь стыд еще растерял. Так у меня сложилось, в данном случае это заслуга моих любимых женщин.
― Жен не бывает ― бывают любимые?
― Ой, как Вы хорошо сказали, Вы меня выручили.
― Правда?
― Конечно. Я уже поник.
― Я одноженец, может быть, поэтому?
― Может быть.
― Когда поймете, что устали, чем планируете заняться?
― Я по жизни сразу занимаюсь несколькими интересными делами. Книги, театр, кино, дети, женщины, внуки…
― Любимые. Мы ж договорились?
― А, любимые? Сегодня со мной будет одна из любимых женщин.
― Вы писательство не забросили?
― Нет.
― Есть свежая книжка?
― Свежая книжка в продажу выходит ― «Эфрос на Таганке». Вторая (продолжение ее) называется «Отношусь к тебе с нежностью». Это, мне кажется, очень важные две книги, они дневниковые, конечно, но не дневник. Говорят, Валентин Григорьевич Распутин выпустил книгу своих дневников, для меня это совершенно неожиданно, Распутин и вдруг! Безмерно его уважаю и люблю. Дневники интересно почитать.
― Часто ли Вы отказываете режиссерам, когда поступает предложение о съемках. Принципиальный актер?
― Не могу назвать себя принципиальным. Сейчас мне отказываться приходится все реже и реже, предложений-то немного, не так много в кинематографе ролей для меня. Представьте себе, мне будет через два месяца 67 лет, а если мы положим 10 сценариев…
― То там таких героев..?
― Нету, просто нету. А если специально напишут, надо же все-таки и стыд знать.
― Гамлет ― человек с возрастом?
― Конечно, с возрастом.
― Борис-то Годунов без возраста?
― Борис ― другая история. А Гамлет с возрастом. Бесстыдство играть Гамлета, допустим, в 50 лет. Что свойственно молодому человеку, принцу, он же совсем по-другому мыслит. Представьте себе, мои дети, они же все разные, одному 38 лет, другому было бы 28, а Ваньке сейчас три года.
― Учит?
― И Ванька учит.
― Жизни?
― А как же! Интонации золотухинские. А если, говорит, не возьмете с собой на концерт, я превращусь в птицу и за вами буду летать. Современные дети такие.
― Узнаете себя?
― Узнаю.
― Сергей Лапин позвонил: «Вы замечательный актер, подозреваю, что Вы добрый человек, но печаль в глазах невыразимая. Не смею лезть в Вашу душу, а Вы в моей поселились».
― Спасибо.
― У Вас с Тюменью давние отношения?
― Я бы не сказал, что уж такие плодотворные, но я, как артист, бывал здесь неоднократно: и с театром «На Таганке», и с сольными программами, и вообще. Один приезд очень хорошо помню, почему-то закусывал рыбой муксун. Муксун ― белая рыба, потрясающе вкусная.
― Впервые в своей богатой жизни муксуна ел в Тюмени?
― Можно так. На Алтае караси самые любимые. Караси, уй, да в сметане, да в сухарях, да в разных, да я их и ловил в детстве!
― Скажите, Валерий Сергеевич, актер должен быть высокомерным?
― А причем тут актер? Это же человеческое качество. Я вообще ненавижу в людях, в президентах, в актерах, в журналистах высокомерие. Когда амбиции идут впереди таланта и впереди Бога, ну что это такое? Да какое ты имеешь право к другому человеку так относиться?
― В актерской профессии есть нечто подозрительное ― всем нравиться? Есть только две профессии: всем нравиться?
― Это есть. Когда не нравишься ― обидно. Ой, совсем недавно я как бы продаю свои книжки, просто случай, не совру, произошел. Подходит молодой человек, пожимает руку, говорит: какое счастье, что я живу в одно время с Вами.
― Красиво выражается?
― Красиво! Потом проходят две пожилых дамы, одна смотрит: ох, как же я его не люблю! Подходит человек из Петербурга: «Спектакль меня разочаровал, но зато я увидел Вас». Я стою: то торт в лицо, потом дерьмо, потом опять…
― Вы ― правильный актер?
― Я подозреваю, что я актер профессиональный.
― Чувство глубокого самоуважения присутствует?
― Я должен уехать из Тюмени с этим ощущением. Наша профессия стыдливая все-таки.
― Совестливая?
― Совестливая. Я вспоминаю Бернара из рассказа Бунина: моряк умирает и говорит: я думаю, что я был хороший моряк. Вслед за Бернаром и Буниным я, может быть, смею сказать, что был неплохим актером.
― Частенько наведываетесь на родину?
― Раз в три месяца точно, потому что там у меня строительство театра, и у меня играют студенты местного театрального факультета, я там преподаю и играю. Я строил храм, тому уж 17 лет и окончательно вернулся на Алтай.
― Худовато живет алтайский народ?
― Хотелось бы лучше. Худовато, конечно.
― Вы сами: народ? Или выходец из народа?
― Я и народ, и выходец из народа. Смотря какую роль исполняю. Если я иду голосовать ― я народ, а если баллотируюсь в депутаты Государственной Думы ― выходец из народа.
― Баллотировался?
― Баллотировался в Перми и прошел.
― И работал?
― Нет. Но это было.
― Давненько?
― Нет, это было сейчас, я «Справедливую Россию» в Перми вывел к победе.
― Вот оно что!
― Конечно.
― У Вас получается сохранить богобоязненность при жестокости нашего мира?
― Мой день начинается, извините, с молитвы. Может быть, она несколько формальна. Во всяком случае ― молитва, храм, возвращение к каким-то вещам такого порядка, потом смирение. Смирение ― не есть унижение самого себя, самоуничижение, а смирение в очень трудном смысле. Очень это трудно. Ну, и профессия спасает.
Омельчук: Хотели бы Вы для своего младшего сына Ванюши актерского будущего?
Золотухин: Он уже актер. Профессия моя замечательна, я ее очень люблю. Если он также будет любить профессию актерскую, как его отец, дай-то Бог!


Владимир ИГЛОВИКОВ:

Сибирь славянская
Он мастер.
С мастерства начинается.
Старый мастер.
Традиционалист.
Мирской живописец ― для него мир существует, а не так: мир ― отдельно, живописец ― отдельно. Они вместе, мир не мешает художнику, а вдохновляет.
Не стесняется собственного реализма.
Игловиков ― это светло, радостно, добротно. Свою старую школу любит и ценит. Без мастерства художника не бывает. Другого не знает.
Суровая биография.
Он еще довоенный, выделки ― до второй мировой. Пацан второй мировой ― Великой Отечественной. Мальца забросило на ямальскую факторию в дальней Юрибейской тундре. Начинал с конца света. Оптимизм ― дитё испытаний, искушений и преодолений. Он принимает жизнь, как радость. Она отвечает ему взаимностью, и созерцатель его полотен ощущает это ― его живопись не просто дарит ― заряжает радостью.

Омельчук: Владимир Георгиевич, каким ветром Вас занесло на Юрибей?
Игловиков: Я сам не знаю, судьба. 1937-й год, я родился в Тобольске, дед мой раскулачен был ― он из Увата, два класса гимназии закончил, грамотный, его как грамотного человека сослали на освоение Севера. Я потом понял, они же ничего не рассказывали. На Юрибее от двух до пяти я жил. Как у знаменитого писателя Чуковского.
― Вы юрибейский?
― И тобольский, и юрибейский, и ямальский.
― Отец-то кем работал на Юрибее?
― Заведовал факторией.
― Пушнину принимал?
― Все ― на фронт! Я еще малец, собирали ягоды, бочками отправляли на фронт. Пушнину.
Обеспечивали ненцев, они запасались маслом, хлебом, сахаром. Отца ненцы уважали. Георгий, Гоша, они «г» не выговаривают — Кошка. Ненцы были обеспечены, голода там не знали.
― Что Вы помните из юрибейских лет?
― Очень помню пейзаж, камушки собирал, природу помню, землю, она оттаивает, оживает земля, радость такая была. Северное сияние, пурга, я малицу одеваю, пурга, волки проходят рядом с домом.
― Говорят, что Север скуп на краски?
― Ничего подобного. В Тобольске ― мой родной город ― деревья желтеют, красота, а на Севере это такой ковер! Я потом сделал выставку «Тундра», у меня много картин на эту тему, разнообразие цветов, чистый цвет, весной снег ложится по холмикам. Какая графическая пластика! И народ очень хороший, доброжелательный, у меня о Севере хорошие воспоминания.
Омельчук: Когда последняя творческая экспедиция случилась на Ямал?
Игловиков: Уже закончил художественное училище ― хотелось вспомнить и пробежаться по всем поселкам, где детство прошло. Салемал, Аксарка, Панаевск, Пуйков, я со 2-го по 4-й класс там учился. Этого поселка уже нет, его затопляло всегда. Когда отец на фронт пошел, мы остановились в Новом порту.
― Полсотни Ваших работ хранятся в Салехарде, все ямальское?
― Даже больше. Да, Ямал.
― Ямал Игловикова?
― Я там оставил несколько работ, потом еще поработал, узнали, что я в Тобольске, приехали, организовали хорошую выставку.
― В Салехарде Игловикова знают?
― Помнят.
― Скажите, а в Тобольске в какие игры Вы играли с будущим президентом Российской академии наук?
― Юра Осипов был на класс старше. Юра Бакулин еще на класс старше. Когда мне юбилейную медаль вручали, я Юре Осипову напомнил: Юра, ты не помнишь, как ты меня толкнул в коридоре? Эй, художник. Я стенгазеты оформлял. Меня Игловик звали. Встречаемся, но он занят, за границу и везде, ему некогда. Но поздравляет всегда, посылает поздравления.
― Скажите, Владимир Георгиевич, встреча с Владимиром Солоухиным в Вашей жизни что-то определила?
― Мы по духу поняли друг друга. Я уже собрался уезжать, в Тобольске у меня не было работы живописной, только оформительская, а я же живописец. Мне в Москве давали должность инспектора художественных школ. Диплом, говорят, не отдадим, оставайся в Москве. А я рвался на родину. Приехал на родину, а работы и здесь нет живописной. Я только вечерами работал. Но сразу на зональную выставку взяли в Челябинск. Выставка центральных областей России ― две работы взяли. Так и пошло. Стал заниматься живописью. Своим делом.
― Солоухин приезжает в Тобольск.
― А, да, Солоухин приехал в Тобольск, ему как-то сказал Игорь Антропов, добрая ему память, с кем встретиться. Солоухин: я думал, ты какой-то старичок, краевед. Он увидел мои работы. Потом я у Солоухина был на квартире, у него большое собрание икон, он болеет этим. Собирали с Глазуновым они. Солоухин хотел и с Глазуновым познакомить, но у нас разные характеры.
― А каков характер у Игловикова? Строптив?
― Наверное, это уединенность сказывается, с двух до пяти я все время один был. У нас патефон был, пластинки. У меня мать пела, я классику полюбил, народные песни, музыкальная память отличная. Я сам в хоре солировал. Книги. Такое приобщение. Я горжусь предками-крестьянами, у меня их работоспособность.
― Сибирскими?
― Да. Упорство, работоспособность, трудолюбие. Труженики были.
― Всю свою творческую жизнь рисовал Тобольск?
― Необъятна наша страна. В 13-й школе висит картина «Моя земля». Там тайга, северные края, с деревянными церквями, деревня, там и город, ручей, впадающий в большую реку. Образ ― малая река впадает в большую. «Моя земля». И последняя работа о земле, о жизни. Тобольск ― родина, Сибирь. Пейзаж ― это гармония, человек ― главная моя тема, человек и природа: их гармония.
― Первая Ваша работа о Тобольске?
― Ой, после Москвы приехал, это зимний Тобольск, все домики старые сибирские, Министерство культуры Союза сразу купило ее. Хотя о Тобольске тогда еще мало знали.
― Тобольск у Игловикова ― летопись Тобольска за последние полвека. Да?
― Мне так говорят, я же все с натуры делаю, домики, дворики. Это детство, это жизнь. Летопись уходящего Тобольска, во многом не существующего. К сожалению… Это не только мое, жизнь прошла, все дорого, все жалко. Деревянные тротуары, палисаднички, сирень, черемуха в каждом палисадничке, уют. Мы босиком ходили по тротуарам, вечно с занозами. Сейчас город намного удобнее, но у каждого человека своя память.
Омельчук: В чем прелесть старого Тобольска?
Игловиков: Маленький городок, 33 тысячи народу, по-моему, тоболяки все знали друг друга, если по фамилии не знали, то в лицо ― обязательно. Ничего на месте не стоит. Жалко, что это уходит, надо хранить память людей. Александр Сергеевич ведь говорил: нельзя бросать прошлое, иначе не получится будущего.
― Где Игловиков служил?
― Под Омском, в артиллерии, отец ведь тоже воевал в артиллерии. В гвардейской части.
― Любите делать подарки?
― Это радостно.
― Что лучше ― продать картину или подарить?
― Продать. Жить-то надо. Продолжать работать. Холст купить, кисти, краски, сейчас это недешево. Дарить хорошему человеку приятно.
― Что подарил родному городу?
― Ой, у меня много подарено. Библиотеке подарил портрет Ремезова. Для бедного нашего музея сделал панораму Кремля: старый острог, основание города. К 400-летию города сделал в 13-й школе, в своей, и в художественной школе, и в картинной галерее, в Доме Корнилова выставки. Много наделал за свою жизнь. Крестьянин.
― Галерея Игловикова в Тобольске ― осуществимо?
― В последний раз мне сказали, что нет возможности. Я даром дарю, мне ничего не нужно.
― Даже даром не берут?
― Не берут. Не нужно, нет помещения. Могу подарить, сколько войдет: 200 работ, 300, 500. Все мои работы в Мытищах лежат. Мне предлагают за рубеж. Но я же работаю для России. У меня ранние работы очень интересные, с изюминкой, со смыслом. Тобольску не нужно. Может, после смерти… У меня эта идея возникла еще раньше, до Елфимова. Помню, председателем горисполкома был, говорю ему: хочу подарить родному городу. ― Берите любой пустующий под горой дом, ремонтируйте и делайте свою галерею. ― Я сориентировался: если мне самому ремонтировать — надо продать все картины. Отремонтирую галерею, но картин уже не будет. Посмеялись. Елфимов тоже ничего не смог.
― Великий Елфимов?
― Он много сделал для культуры города, мастерски. Я не надеялся, я уехал в Мытищи, мне здесь негде было работать. Мастерской не было, я дома работал.
― А кто мастерскую организовал?
― Елфимов пробил, трудно ему было, но сделал хорошо: я столько работ в этой мастерской сотворил! 9-метровая панорама города от подгорной части до новостроек, так и лежит работа: негде показывать, нет помещения. А там вся история Тобольска. Так и лежит в запаснике.
― В Мытищах картины где хранятся?
― Дома тоже. Мне предлагают в Сингапур, выход на международную арену, но у меня уже в Италию покупали, приезжала комиссия, в Германию, в Польшу, в Югославию. Мне приятно, в Италию взяли моих обнаженных, а там знают обнаженных. Но взяли у меня…
― Нашу сибирскую обнаженную?
― Они таких еще не видели! Я с русской гордостью говорю: я ― сибирский! Не было в Италии таких работ, правда, я без бахвальства. Вот Сингапур…
― Но ― хочется, чтобы Тобольск взял?
― Я русский человек, мне хочется, чтобы это на родине было. Мы должны диктовать культуру миру, а не запад. Супруга без моего ведома с племянницей (та вышла за немца, сосланного в Ханты-Мансийск), они в Германии взяли работы и отнесли в салон. ― Ой, предоставим помещение, пусть только здесь делает. Все купим, любой набросок, всё будем покупать.
― За евро?
― Я не знаю. Все купим, пусть приезжает, все условия обеспечим, мастерскую дадим.
― Игловиков не продается?
― Мы, патриоты, так воспитаны, что там лукавить. Так воспитаны. Дед мой раскулачен, а отец же все равно воевал за родину, как бы там ни было, дядя Петя воевал, брат его родной. Мы как сохранились? Отец ― на Севере, дядю Петю ― в Нижний Тагил, дядя Петя любил коней, на метеостанции работал, лошадь ему доверили, кибитку сделал. На Курдюмке мы жили, моя родина, снесли дом на Курдюмке, новострой. Я подошел к нему, дом уже старенький, расстроился, выпил баночку пива. Такой ход жизни.
― На Ямал душа художника просится?
― Ой, хотелось бы, все равно хочется. Хочется съездить старым маршрутом: Ямал ― Тобольск. В детстве, помню, приехал, увидел Тобольск, деревянные домики, резьба, белокаменная церковь. На Ямале все помню, пейзаж помню, как ходил по тундре, эти лужицы, снежок, потом растаяло, потом морошка, речушка небольшая, камушки какие-то собирал, у меня до сих пор все это в памяти. Какая-то музыка этой тундры. А прилет птиц! С отцом на озеро сходили, он скорадок сделал, сибиряк. Он не стал стрелять при мне, пощадил. Я до сих пор не могу убить птичку. Конечно, он охотился, жить-то нужно было.
Омельчук: Владимир Георгиевич, а есть картина, которую обязательно и непременно надо написать?
Игловиков: Я уже написал ― о земле, о жизни. Монументально. 5-метровая. Вечный вопрос о земле, о жизни. Все там реально, разные характеры, спор, многохарактерные люди. Все в жизни от земли начинается. И космос. Если хлебушка не поешь, то и в космос не полетишь. У меня крестьянское отношение к этому. Сейчас портрет доделал Римского-Корсакова со всем его окружением, Чайковского тоже, очень люблю музыку. Наверное, от матери любовь к музыке, славяне не могут без музыки.


Геннадий КЕЛЬЧИН:

Участь мужчины
Кто-то родился великим. А кто-то вырос. Вырастил себя. О величии, впрочем, не думает, знай, дело свое делает. Одно, другое, все вроде по обыденке, и ничто великого не предвещает. Но вдруг позовут в Москву, не куда-нибудь, а в «Президент-отель» рядом с Кремлем, и вручат премию: еще не Нобелевскую, но уже Ершовскую.
Может быть, у знаменитого ершовского «Конька-Горбунка» серьезные, не просто сибирские, а хантыйские корни. Но на хантыйский язык знаменитую сказку не переводили. Геннадий Кельчин обиделся и перевел. Обидно стало: за родной народ, за родной язык. За то, что хантыйские сказания так пока и не сложились в великий северный эпос. Никто не удосужился.
Может быть, перевод «Конька» ― предисловие, репетиция. Дальше пойдет и эпос. От Геннадия можно ждать чего угодно. Ведь не ждали. Он поэтом себя не проявлял, а если переводил — то суровую газетную и радиопрозу с русского на хантыйский.
На жизнь главный редактор «Лух Авт» Геннадий Павлович Кельчин зарабатывает газетой. Но газета не вся его жизнь. Может быть, сегодня он уже вырос до масштаба культурного лидера своего народа на Ямале.

Омельчук: Геннадий Павлович, замечательную газету «Лух Авт» читает весь хантыйский мир Сибири или только Ямала?
Кельчин: Газету «Лух Авт» читают во всем финно-угорском мире. Нынче на втором полугодии 2009 года мы вышли на тираж 564 экземпляра.
― У Вас штучные читатели, их ровно 564?
― Так подписались.
― В Хельсинки, в Будапешт, в Берлин газету отправляете?
― Приезжают венгры, эстонцы, немцы, приходят к нам в редакцию, мы собираем для них подшивки, они берут. Недавно приезжала экспедиция ― три венгра исследуют состояние диалектов хантыйского языка. У хантов много диалектов: буквально 100 верст проехал ― и уже немножко другой.
― А сам на каком говоришь ― на главном наречии?
― Если я ― главный редактор единственной газеты, мой язык, конечно, главный. Я говорю на шурышкарском диалекте.
― «Лух Авт» выходит на литературном хантыйском?
― Ямальские ханты жмутся к Оби-кормилице, компактно живут в двух районах: Шурышкарском и Приуральском. Около двух тысяч в Приуральском районе ― приуральский диалект, более четырех тысяч ― в Шурышкарском.
― Интересно, васюганские ханты в Томской области газетой «Лух Авт» интересуются или забыли родное слово?
― Я думаю, во время переписи их случайно записали хантами. Мы их язык не понимаем. Может, они эвенки?
― Переведем, Геннадий Павлович, название «Лух Авт»?
― «Лух Авт» обозначает «Мыс богов», географически ― это Ангальский мыс в Салехарде, наш памятник духовной культуры.
― Культовое место?
― Нет. Есть легенда об Ангальском мысе, настоящий литературный памятник исторической ценности, как, к примеру, «Слово о полку Игореве».
― Национальная святыня?
― Святыня. В любом языке есть свое «Слово». Это слово, как я считаю, о Боге. В честь священного слова, в честь священного мыса Богов, которых мы почитаем, мы и назвали газету «Лух Авт». Мы относимся свято к природе, к своим предкам, также свято относимся и к слову.
― 564 читателя… А сколько хантыйских журналистов делают «Лух Авт»?
― Ой-е-е-ей…
― Много?
― Совсем немного, четыре человека. Раньше было 5, но потом объединили три газеты: ненецкую, хантыйскую и русский «Красный Север». С одной стороны, это хорошо: одна бухгалтерия, общая техническая база. Общее у трех газет ― отдел распространения и рекламы. Наша голова болит о том, чтобы написать, сверстать, отмакетировать и сдать в типографию.
― О чем пишет «Лух Авт»?
― Предназначение газеты в наших условиях ― сохранить язык, чтобы народ ханты читал на родном языке. Мы в политику не ввязываемся, просто констатируем жизнь. Вот живут ханты, что у них плохо, что у них хорошо?
― Газета о жизни?
― О жизни. Мы печатаем ее 12-м кеглем, специально. Обычно 9-й. У нас крупный шрифт.
Омельчук: Зоркий глаз охотника мелкий кегль не прочтет?
Кельчин: Долгое время у хантов не было возможности читать и изучать хантыйский язык, сейчас возможность появилась. Мы пишем кириллицей, обозначение звуков хантыйских слов русскими буквами. Большой кегль легче читать.
― За своих 564 читателя ручаешься ― читают?
― Нет, не ручаюсь.
― Некоторые на раскрутку?
― Понятно, в тайге не всегда на самокрутку бумага найдется. Сейчас главная проблема ― сохранение языка. У нас до сих пор нет общей грамматики. Диалектов много, каждый пишет по-своему…
― Ханты ― разрозненный народ?
― Искусственно, административно разорванный. Может, не мешало бы объединить.
― Опасная мысль!
― Это не моя мысль.
― «Лух Авт» ― главный учитель родного слова?
― В Салехарде, в Ханты-Мансийске есть телевидение, есть радио на хантыйском языке, но объединяющие законы, наверное, будет устанавливать всё-таки газета.
― Слово в эфире ― воробей, вылетело и улетело?
― А что написано пером, не вырубишь даже хантыйским топором.
― Есть в родном Шурышкарском, в Приуральском районе хорошие учителя родного слова?
― Сейчас в школах хантыйский язык изучают факультативно. Что интересно, не только хантыйскоязычные ученики изучают, но и все желающие: наши ямальские коми-зыряне, ненцы, русские. Я недавно разговаривал с Валентиной Петровной Лангортовой, она в лесной школе хантыйский преподает. И ненцы, и коми, и русские садятся за одну парту. Она разработала новую методику изучения языка. В смешанных семьях даже ребятишки не знают материнского языка, уже в школе, как иностранный, изучают родной язык.
― Не жалеешь, что ушел с радио? К вопросу: слово ― воробей?
― Не жалею. Когда создавалась газета, у меня уже был опыт работы с Хабэчей Яунгадом. Он меня «натаскал» по газете. Когда ко мне обратились: Геннадий Павлович, надо газету создать, я сразу согласился. У меня с радио две попытки, а в общем оттрубил в эфире 12 лет.
― Все ханты Ямала знали голос Геннадия Кельчина?
― Мне земляки прозвище дали ― «радиоГена».
― Кто, кстати, учителя в журналистике?
Прокопий Ермолаевич Салтыков ― ныне покойный, Леонтий Тарагупта. У Леонтия Антоновича в ГТРК «Ямал» ― художественная телестудия на хантыйском языке.
― Все журналисты мира переживают, что время или Интернет обязательно съедят газету. Электронная версия «Лух Авт» существует?
― Мы делали попытку, но пока дело не пошло. В будущем, понятно, газета пойдет в Интернет.
― Читатели пишут?
― Пишут, но много проблем не поднимают. Кто-то напишет стих, кто-то песню посылает. Ребятишки писали. Мы планируем раз в месяц выпускать детскую страничку. Дети ― самые хорошие читатели.
― Местные экологи на Ямале не сложили ручки?
― Нет, не сложили, борятся, сколько есть сил. Но вельможные браконьеры вертолетами рыбу вывозят.
― «Лух Авт» об этом пишет?
― Пишем понемножку.
― Сам Геннадий Павлович ― важный редактор или текущий репортер?
― Четвертая полоса газеты отведена под фольклор. Я считаю, ценнейший материал. В свое время фольклор собирать было тяжело. Сейчас-то проще ― техника хорошая. Но мало остается носителей фольклора. Последние из могикан остались в Шурышкарском районе.
― Геннадий Павлович, кто рассказывал тебе сказки в детстве?
― Первую сказку помню, в тундре, в предгорьях полярного Урала, в верховьях двух юганов ― Холтс-Югана и Лар-Югана. Моя бабушка рассказывает: сынок, посмотри, в чуме специальное место за печкой, там шест, на шесте картинка ― Матерь Божья ребеночка в руках держит. Эту женщину по-нашему Калтащ называют. Она нас прородила, она нас защищает, охраняет. Есть еще один Бог, землю осматривает, за порядком следит, чтобы ребятишки не шалили вечером.
Омельчук: Поверил?
Кельчин: Ой, как крепко поверил! ― Ты слышал, летом молнии сверкают, гром гремит? ― Я говорю: ― Да, слышал. ― Это он ездит, махнет кнутом ― молния сверкнет, а по облакам как по камням гремит его колесница. Поверил. С этого пошли сказки, песни. Еще помню великого сказочника, его даже по стойбищам возили. Константин Шиянов. Он знал наизусть и рассказывал сказки в стихотворной форме, в хантыйской ритмике. Вечером придут: у мужчин одно занятие, у женщин другое, специально его просят: ― Дядя Костя, расскажи. Мы рассядемся вокруг и слушаем. И стар и млад.
― Дядю Костю кто-нибудь записывал?
― Записывал его много Прокопий Ермолаевич Салтыков.
― Не задавался вопросом, почему народ не только фантазирует, но и привирает в своих сказках? Мало ему реальности?
― Иногда ж о чем-то мечтает, а мечту не может воплотить в жизнь. Тогда сказочно и неистовствует.
― Сам сказки не сочиняешь?
― Только одну. «Березовая ветка». Как в хантыйском народе произошел орнамент, называемый «березовой веткой». У меня были две сестры, приехал богатый русский человек. Ему надо хантыйскую девушку сосватать, дает задание: кто вырежет и сошьет самый хороший орнамент… Вот тут-то она и появляется, березовая ветка.
― Сам домой поздно вечером вернулся, на ночь глядя, сказочный сюжет для жены всегда наготове есть? Жена поверит?
― Я серьезный человек, семейный. Дом, работа, еще рыбу ловлю.
― С рыбалки ― ни свет ни заря…
― Иногда.
― Жена вопросов не задает?
― Иногда: почему поздно? Тогда немножко…
― Богатый улов показал и всё ясно?
― Сюжеты иногда появляются.
― Лучший сказочный сюжет ― на рыбалке?
― Так получается.
― Геннадий Павлович, чем привлек «Конек-Горбунок»?
― Первую-то сказку я прочел «Золотую рыбку» Хатанзеева. Мне вариант Петра Ефимовича не очень понравился. От обиды: ведь, говорят, хантыйский язык остался только бытовой. На бытовом языке нельзя написать ни стих, ни сказку, ни рассказ. Я по фольклору начал изучать родной язык, съезжу в маленький поселочек, в деревушечку и там услышу очень красивое сочное родное слово.
― Долго переводил?
― Лет 6 ушло. Не на сам перевод уходит время, а на изучение хантыйского языка. Ведь русский и хантыйский языки очень разные. Русский человек, хантыйский человек по-другому мыслят, мысли иными словами выражают. Например, на Конька-Горбунка Иван верхом сел, а в нашем-то стихосложении надо сказать образно: на лошадь, имеющую спину, на спину сел лошади. Видите, как длинно. Но по-хантыйски.
― Есть хантыйский размер, каким написана сказка Ершова?
― Хантыйский отличается от русского, параллелизмы идут, афоризмы хантыйские, в русский размер стихосложения это трудно вместить.
― Всё в твоем переводе достоверно: слово в слово? Неискаженный Ершов?
― Мысли и сюжет ― как у Ершова, от начала до конца. Я еще немного дальше пошел. В русском варианте «Конек-Горбунок» невозможно петь, а в моем, хантыйском, его можно от начала до конца спеть. Как нашу хантыйскую длинную песню.
― А не пробовал петь?
― Пробовал в родных Шурышкарах. У Ершова есть сцена сватовства. Особенно эта сцена хорошо поется. Есть сцена, где Иван (я его дураком не называю ― это величайший Бог) купается в трех водах, в трех котлах, это тоже очень хорошо воспринимается. Я до выхода книжки в свет печатал ее полностью в своей газете. Половину начитал на местном радио. Читатели, слушатели говорят: ― Геннадий, это же хантыйская сказка.
Омельчук: Ершов умыкнул сюжет у сибирских хантов?
Кельчин: Я тоже немножко так думал. Но это, наверное, неправда. Мой «Конек-Горбунок» переведен по законам хантыйского стихосложения, по законам хантыйского мышления. Может, поэтому воспринимается, как хантыйское произведение.
― А почему Иван-то не дурак? У Ершова же дурак.
― Я искал параллели героев в русских сказках, находил параллели в хантыйской мифологии. По хантыйской мифологии Иванушка-дурачок подпадает под того Бога, который на колеснице ездит по небу.
― В самом деле?
― Да, Бог.
― А в русской мифологии притворяется дураком?
― Его, наверное, так перевели с хантыйского на русский.
― А на самом деле ― богатырь?
― Да, богатырь, большой защитник народа. Он же летал в космос. Первый космонавт. На коне-то полетел. Конный космонавт!
― Да и царем сдуру просто так не станешь?
― В русском варианте все как-то легко, играючи, шуткой…
― Маскируется…
― Да. А здесь воспринимается серьезно.
― Какие еще переводческие замыслы?
― В моей книжке есть толкователь слов, как у Даля ― словарь. Я сейчас над этим словарем работаю. На очереди пушкинская сказка «О царе Салтане».
― Сюжет, украденный Пушкиным у сибирских остяков?
― Несомненно.
― Несомненно? Сибиряк Ершов понятно, а Пушкин-то откуда?
― Несомненно. Откуда я знаю. Это он же пишет: «На неизведанных дорожках следы невиданных зверей. Избушка там на курьих ножках стоит без окон, без дверей».
― Чистый хантыйский быт?
― Избушка-то! В Ханты-Мансийске посмотрите в музее Торума. Стоит столб, на вершине столба на высоте пять метров ― избушка.
― Но разве в пушкинском Петербурге такое увидишь?
― Нет, конечно. Может, в Эрмитаже.
― Сказка о хантыйском царе Салтане?
― Я немножко импровизирую. В хантыйском варианте я написал: князь Гвидон. Князь, а не царь Салтан. Сноску делаю и объясняю, почему я переименовал сказку Пушкина.
― Геннадий Павлович, давно хочу спросить: почему хантыйские рыбаки, всю жизнь проводящие на реке, не учатся плавать, не хотят плавать, не умеют плавать и тонут?
― Мы ― люди природы, верим природе, и думаем, что от природы человеку дано, где и как ему умереть. Или он от пули умрет, или от злого зверя, от «дедушки лесного». На воде точно так же: вода ― одушевленный предмет. Вода, считайте, основа жизни. Хантыйская вода ― самое сильное существо природы.
― Если вода взяла… это не смерть?
― Мы так думаем. Если вода не возьмет, ты будешь дальше жить, может, очень долго. Если я тебе подам, спасая, руку, ты все равно обратно же эту смерть примешь. Я подам и вытащу, но если природа так не думает… Лосиху возьмите, она в опасности бросит лосенка, убежит, лишь бы самой остаться жить, продолжать род. Мы по-природному мыслим, в природе живем. Она дала нам жизнь ― она взяла. Дарвин неправильно немножко сказал, гомосапиенс ― человек разумный. Я бы сказал: человек ― зверь разумный.
― Надо поправить Дарвина? К природе ближе теория Дарвина-Кельчина?
― Современный мир поделен на два человечества. Большая часть — потребительское человечество, остальные ― воспроизводящее, щадящее природу, живущее вместе с природой человечество.
― Разумное и неразумное?
― Природное и антиприродное.
― Национальная хантыйская культура на Ямале, на твой взгляд, в каком состоянии находится?
― Охо-хо-хо… Раньше, представляете, иду по поселку, редко кого в национальной одежде увижу. Если увидишь кого в национальной одежде ― это явный оленевод. Богатый человек, одежду сохраняет, обычаи. Сейчас же даже маленькие девочки в поселочке стараются рядиться в национальное. Ой, матери своим маленьким дочкам, сыновьям стараются приготовить, правда, специального ателье нет, всё руками, но матери шьют. Красивее вещи из бисера. Я думаю, что это и продолжение, и развитие. Организуются фольклорные группы, хантыйские песни поют, хантыйскую одежду носят, хантыйские обычаи соблюдают. Думаю, Париж уже со своими модами выдыхается. Где искать? Только у нас. Пускай в Шурышкары кутюрье едут.
― Мода природного человечества?
― Бесчисленное, бесчисленное количество орнаментов. Геометрически точно выверенные фигуры, они потому и красивы необыкновенно, и найдут свое применение. Мы возобновили два великих праздника хантыйского народа: «Вороний день» и «Ильин день». Праздники уже вошли в традицию и в больших городах округа, их справляют и в Ханты-Мансийске. Мне в «Коньке-Горбунке» рисунки делала русская художница из Тюмени Ольга Трофимова, а в «Сказке о князе Гвидоне», мы договорились, землячка Надежда Михайловна Талигина проиллюстрирует книгу.
― Настоящий хантыйский эпос?
― Ага. Она сейчас занимается изучением хантыйского фольклора. Вы задавали вопрос, почему я увлекся переводом. Я думаю, у хантыйского народа есть серьезные памятники словесной культуры, памятники устного народного творчества. Они очень ценны ― это уровень «Калевалы» или «Манаса». Но об этом никто не знает. Но когда узнают, что есть перевод на хантыйский язык «Конька-Горбунка», значит, язык у нас живет и развивается.
― Геннадий Павлович, считается, что северные мужчины обижают своих женщин. Женщина в жизни ханты ― второстепенна или первостатейна? Кто главнее в жизни?
― В северных условиях в семье не должно быть главного или второстепенного. Мужчина главный, женщина ― тоже главная. Но всё четко поделено. Я же не буду чистить картошку! Все знают свои обязанности. Определила тебе природа быть мужчиной — корми семью.
― Мужские обязанности Кельчина?
― Первая обязанность ― прокормить семью. Мясо достать, рыбы наловить, всех одеть. Добыть-купить. Продать что-нибудь, опять добыть. Женщина мужчину оденет, чтоб другие женщины даже не заглядывались.
― А кто кого любить должен?
― Мы-то даже слово «любовь» не знаем. Слова у нас такого нет. А любить оба друг друга должны, уважительно друг к другу относиться, без этого на Севере не проживешь. Уважительность проявляется, чтоб женщина мужскую работу не делала, а мужчина ― женскую. Уважение я моей работой должен доказать не на словах: Мария, ты мне нравишься. Я, если ей изготовил красивейшие нарты, лучше в тундре нет — она все поймет.
― Она всё поняла?
― Это моя любовь.
― Мария ― не жена?
― Нет.
Омельчук: Богородица?
Кельчин: Я просто, к примеру. Ты подошла к моему сердцу. Ты упала на моё сердце. Садись в мою нарту. Может, Мария.


Александр КЕРДАН:

Полковник поэзии
У поэтов есть такой обычай: В круг сойдясь, оплевывать друг друга.
Это честно. По делу. Справедливо. Терпеть соперника ― не дело, не призвание гения.
Дмитрий Кедрин, почти однофамилец, написал, как пригвоздил.
Однако, они есть. Другие.
Которые не плюются, а протягивают руку. Немного. Но остались.
Сдается, писателям Урала и сопредельной Сибири, повезло. Посчастливилось на настоящего полковника. Он очень любит круг поэтов, хорошо бы с «чашей круговой», но чтобы поэты конкурентно не сволочились, а слушали друг друга, удивлялись, ценили, помогали друг другу.
Разве у поэта много читателей? И кто поймет тебя лучше, нежели собрат по рифмовальной артели?
Он до сих пор не верит, что писательские союзы и артели отжили свой советский век. Создал Ассоциацию писателей Урала и Сибири ― возможно, это самое живое место Союза писателей России. Может, он заблуждается, но заблуждения ― редкой ценности вещь. Ему нравится ― пусть делает. Особенно тогда, когда охотников делать не особенно густо.
Прежде всего, он, наверное, офицер. Человек чести. Честный полковник отечественной словесности.
Анахронизм?
Старые бриллианты сверкают ярче.

Омельчук: Девушки, Александр, поэтов разлюбили?
Кердан: Женщины влюбляются в поэтов, но выбирают их убийц.
― Пишущий офицер всегда должен помнить, что у него в эпилоге есть своя гора Машук?
― Конечно, надо помнить о Машуке, о Черной речке, о своей Голгофе.
― Девичьи души современниц зачерствели?
― Они остались чуткими, времена стали рациональнее. Женщина всегда рациональней мужчины. Аудитория поэта ― женщины, но выбирают они все равно тех, кто может содержать семью.
― Можно говорить: проклятое время?
― Я не стал бы выносить приговор. Время разное, как и люди. Есть просто замечательные.
― Уровень поэзии в России ― низенько, но равненько?
― В нашей стране вообще сумасшедшее дело ― быть поэтом, поскольку здесь жили Александр Пушкин, Фет, Есенин, Рубцов.
― Есть с кем посоревноваться?
― На кого равняться.
― Это говорит офицер ― равняться?
― Командуют: «Равнение направо!», а там стоит не правый человек
― Маленького роста, кудрявый? Годен к нестроевой?
― Тем не менее, Пушкин…
― Фамилия военная?
― Впереди и всегда в атаке.
― Поэзия ― офицерское занятие?
― Наша армия подарила русской поэзии золотые имена ― Державин, Херасков, поручик Лермонтов, штаб-ротмистр Фет. В нашу эпоху лейтенанты ― словами Григория Бакланова ― «навеки девятнадцатилетние».
― Александр Борисович, в нынешней русской отечественной поэзии с настоящим полковником Керданом кто-нибудь рядом стоит?
― Шутка: на одном из Пленумов Союза писателей России, собралось тринадцать полковников, замечательные имена: Николай Иванов, Юрий Беляченко, Валерий Латынин, Борис Орлов… В русской поэзии много поручиков, иногда они вырастают в полковников, если их не успевают застрелить на своей горе Машук.
― Поэзия ― как война.
― Когда грохочут пушки ― музы молчат. Это для литературоведов. Для нас, кто носил мундир, в минуты наибольшего обострения сил и чувств, как является война, душа ищет самозащиту, начинает спасать себя, ей надо делать тяжелое дело, преступать какие-то нравственные законы, убивать подобного себе.
― Сам-то ― трубадур войны?
― Для меня война, скорее, за все доброе и светлое.
― Трубадур офицерской чести?
― Никуда не деться: и кандидатская, и докторская диссертации посвящены ей.
― В суровой российской действительности эту честь воочию наблюдал?
― Безусловно. Я горжусь, что многие мои друзья олицетворяют собой офицерскую честь, один из моих друзей Сергей Аксененко ― полковник запаса, афганец.
― Офицерская честь ― пить с локтя?
― Это из Аллы Борисовны, «настоящий полковник», с придыханием. Офицерские традиции совсем не то, кто коньяком угощает и как пьет. Выполнение своего долга, честное отношение к делу, которым занимаешься.
― Проснулся утром, мысль единственная: я ― гений.
― Я ироничней к себе отношусь, но вопрос интересный.
― Ирония разве не убивает поэзию?
― Переломный момент… В России всегда надо ощущать в себе толику гениальности, иначе просто страшно браться за перо.
― Тем более, чтоб современницы понимали ― гений рядом?
― Современницы никогда не поймут, как и современники. «Нам не дано предугадать, в ком наше слово отзовется». Важно дерзнуть.
― Образ читательницы ― красавица? Или: мымра?
― Моя Муза не бесплотна.
Омельчук: Не про Музу, про читательницу? Сидит в осеннем парке, бабье лето, читает Кердана, на обложке «Эпоха любви» или «Время любви».
Кердан: Какой бы читательница ни была ― это счастье, что тебя читают. На дворе такой век, все заполняет Интернет, электронные книги, первые лица государства говорят, что они книг не читают ― любая читательница ― будь старушка, будь первоклассница ― подарок для пишущего человека.
― Как воспринимаете хулу?
― Леонид Ильич Брежнев, был такой политический деятель, обсуждали его «Целину», сказал: «только идиотам нравится критика». Хула даже идиотам не нравится.
― Когда пишущему офицеру Кердану хочется, как одному историческому персонажу, выхватить револьвер?
― Такого не было. Литературный мир ― сколько там ломается копий, сколько доброжелателей и недоброжелателей.
Толкаться локтями ― пустое занятие,
Не вечно мы с вами, любезные братья,
А вечны творенья, что созданы нами,
Им чуждо стремленье толкаться локтями.

Мои.
― Нежно любите литературных критиков?
― Как необходимое зло. Без литературной критики нет литературы. Беда современной литературы ― литературной критики практически нет. Об этом все рассказал Джек Лондон в романе «Мартин Иден». Те, кому не удалось стать поэтом, прозаиком, идут в критики.
― Своих коллег-современников, чтобы не портить отношений, не читаете?
― По долгу службы приходится. Я редактор газеты-журнала «Большая Медведица», составитель литературного альманаха «Чаша круговая». Знаете, современники меня не разочаровывают. Недавно читал роман Николая Красунова из Оренбурга, старейший писатель Южного Урала написал роман о Пугачеве «Лобное место». Над собой взлетел на две головы.
― А беспощадно сказать всю правду?
― Коль скоро мы говорим о любви, то любовь к литературе и любовь к женщине ― это… Нельзя лгать женщине, она почувствует. Лучше не лгать и коллеге. Нельзя лукавить в оценке литературных произведений, мы же говорим о самом сокровенном. Все воспринимают слова о своем творчестве, как самые больные ― ведь они распахивают душу. Стараюсь дипломатично.
― Чего в своей жизни не сделал?
― Не написал роман о Беринге. Не стал дедушкой. Не добился того, чтобы Ассоциация писателей Урала действовала активно, но уже без меня.
― Это цель ― стать дедушкой?
― Это неизбежная радость, она ждет меня, у меня два взрослых сына и дочь подрастает, 17 лет.
― Чтобы стать отцом, надо активно трудиться. А чтобы дедушкой..?
― Терпеливо ждать.
― Премия Александра Грина ― предмет гордости. За неукротимый романтизм?
― «Берег отдаленный», исторический роман в двух книгах. В самом слове «роман» есть понятие «романтик». В моем романе и паруса, и индейцы, и прекрасные незнакомки, и отважные мужчины. Наверное, за романный романтизм. Роман продолжает гриновские традиции в отечественной литературе.
― Провинциальный литературный процесс — помня слова Виктора Ерофеева ― надо ли реанимировать покойника?
― Слухи о смерти литературы слишком преувеличены. Наша Ассоциация писателей подтверждение тому, что литературная жизнь кипит. Мы ее когда-то назвали «Ассоциацией писателей Урала». Сегодня она объединяет писательские организации от Ямала до Оренбурга, от Омска до Ульяновска.
― Волга примкнула?
― Подали заявления Кировская областная писательская организация, Алтайский край…
Омельчук: Объявляем Волгу великой уральской рекой?
Кердан: Для москвичей всё, что за Волгой ― Сибирь. Ничего странного.
― Ассоциация, которую Вы возглавляете, по Вашей терминологии ― рота? батальон? регулярное подразделение? Или ― партизанское соединение?
― Я называюсь скромнее ― координатор.
― По воинскому званию к чему приравнивается ― поручик?
― Думаю, генерал-майор. В русле нашей глубокой и содержательной беседы можно назвать несколько направлений, которыми занимается Ассоциация. Подготовка молодых писателей. Состоялось Всероссийское совещание молодых писателей в Каменске-Уральском. Издание книг, разные серии, открыта новая серия на разнообразных языках, мы переводим наших писателей на английский, книга уже находится в Канаде, куда мы надеемся отправить небольшую писательскую делегацию. Стимулирование писательского труда различными премиями, конкурсами. Например, премия Владислава Крапивина за детскую книгу, которая в этом году вручается в Перми. В Тюменской области проводятся крапивинские чтения. Широко известна в России премия Мамина-Сибиряка.
― «Большая Медведица» не залегла в берлогу?
― Умирать не собирается.
― Женщин не обижал?
― Случалось, но невольно. Но был обижен ими.
― Злонамеренно?
― Невольно.
― Жизненные личные романы на страницы не просятся? Многотомное собрание романов?
― Все, что выходит из-под пера творческого человека ― последствия любви. Поэзия ― чистая любовь. Неважно к чему: к родине, к матери, к женщине, к своему делу. Проза по Окуджаве ― «и из собственной судьбы я выдергивал по нитке». Есть и отголоски личных романов.
― Многотомное собрание жизненных романов?
― Скромнее, мое 3-томное «Избранное» издано два года назад. К сожалению, разошлось.
― Это же только начало?
― Господь даст, поживем.
― Если честно признаваться, пишущие в современном мире ― временно чокнутые или навсегда сумасшедшие?
― Одержимые люди. Одержим по жизни — это же норма. Как говорил один из моих наставников ― меня от литературы никто, как батюшку от церкви, не отлучит. Кроме господа Бога.
― А нормальные все-таки попадаются?
― Анатолий Константинович Омельчук.
― Нормальный?
― Последний.
― Александр Борисович, главное написано? Или у пишущего офицера Главная Книга впереди?
― Литературное творчество ― такой манок, как на утиной охоте: всегда говорит, Главная Книга, Главное Стихотворение обязательно впереди. Это наполняет желанием писать. Конечно, все главное впереди.
― Менял погоны, вышел на военную пенсию. А состояние ― восторженный мальчишка?
― Я счастлив, на моей душе, как говорил Маяковский, ни одного седого волоса.
― Над чем сейчас работает поэт?
― Из 30-ти вышедших книг ― 18 поэтических сборников, остальное ― книги прозы. Надеюсь, Господь позволит мне развязаться с докторской диссертацией, защита состоится на днях.
― Зачем связался, если надо развязываться?
― Оставил поле под пашню. С одной стороны ― воинская дисциплина, с другой ― обида что происходит сегодня с армией. Она ведь моя альма-матер. Не знаю, услышит ли кто-то крик, обратят ли внимание на армию, на ее нравственные устои? Это болит, честный ответ. Ждет-не дождется роман о Витусе Беринге. Следом ― роман о том, как мы потеряли русскую Америку. Мне хочется закончить свою трилогию о русской Америке книгой, как мы потеряли Аляску. Роман-предостережение, как бы нам не потерять и Сибирь.
― Читателя это волнует? Геополитические проблемы трехвековой давности?
― Если написать увлекательно, думаю, затронет. Жанр ― исторические приключения. Действительно трудно повернуть человека к отечественной истории. Попробовал легковесным жанром исторических приключений. Такая замануха, потом будет интересно почитать серьезно.
― Не удалось заманить кинематографистов к этой теме?
― Есть сценарий «Берег отдаленный», сценарий принят нашим екатеринбургским режиссером. Всё упирается в металл презренный.
― Что сам читаешь для души?
― Александра Пушкина, Бунина, позднего Пастернака и Алексея Леонидовича Решетова. У меня ощущение: это близкий мне по духу поэт. Мы были с ним знакомы при жизни, он рецензировал одну из моих первых книг в Пермском издательстве. Не могу сказать, что были друзьями. Но после его ухода наша дружба укрепилась. Ценю Владислава Петровича Крапивина, моих ровесников Юрия Казарина, Александра Кравцова, Николая Шамсутдинова, Анатолия Омельчука, Николая Коняева, Василия Быковского.
― Александр Борисович, сознаешь, что сам ― честный пережиток прошлого? Литературного, но прошлого?
― Твой вопрос ― уже прошлое, уже отзвучал, стал прошлым. Ответ, который я еще не дал ― будущее. Философски, безусловно, любой литератор не совпадает со своим временем, он или отстал, или опередил эпоху. В том и главный секрет петли Мёбиуса: прошлое когда-то станет будущим.
― Честный человек из будущего?
― Или из прошлого. Как тебе больше нравится. Когда пишутся стихи, думаю, это разговор с будущим. Когда исторические романы ― разговор с прошлым. Но себя невозможно поделить на прошлое и будущее. Мы сегодня и сейчас.
― Писательские возбуждения производны от мужских и гражданских?
― Есть еще одна составляющая, я бы назвал зовом отечественной словесности. За нами огромный пласт созданного предшественниками, мы, как соотечественники, обязаны продолжать это дело.
― Феномен отечественной литературы материально присутствует в этом мире?
― Они с нами. Великая когорта. У меня есть:
«Поэты, монахи и воины
Поборники отчей земли».

Когорта поэтов, монахов и воинов, воителей и защитников Отечества, она никуда не ушла. И сегодня помогает России оставаться Россией.
― Прослеживая историю русской литературы: русская литература без власти существовать не может?
― Всякое отторжение ― это и притяжение одновременно. Александр Пушкин и Николай I. Сергей Есенин и царская семья последнего императора. Тесные связи. Иосиф Сталин ― Борис Пастернак и тот же Шолохов, да.
― В других странах не так. Не так тесно.
― Россия, все-таки, царская страна, в ней всегда царь-батюшка. Обращение к государю ― удел русской литературы. Упование на государя — дело русского человека, обращение к нему: достучаться до царя ― это дело русской литературы. Писатели ― ходоки.
― Какой строчкой навечно останусь в литературе?
― Сие неведомо. Но пораженье от победы ты сам не должен отличать.
Дождем посеребренная трава,
И жгучей стать готовая крапива,
И ты, как ночь юна, как ночь красива,
Как ночь, права во всем и не права.

Муза всегда ждет своего поэта, целует в макушку.
Омельчук: Юна, как ночь?
Кердан: Как ночь юна.


Дмитрий КОБЫЛКИН:

Открытие Ямала
Губернатор. Звучит энергично. Но у северных стремительно развивающихся территорий должен быть лидер. Губернатор ― лидер. Таких территорий, как Ямал.
У Ямала ―новый лидер. Дмитрий Кобылкин. Молодой геофизик появился на Тюменском Севере, скорее, по воле обстоятельств. Он ― из Грозного. Прошел, пожалуй, все ступени профессиональной карьеры ― от полевого промыслового специалиста до генерального директора солидного нефтяного предприятия. Пятилетку командовал «русским Техасом» ― Пуровским районом. Президент России на старте XXI века доверил Дмитрию Кобылкину газовую кормилицу страны.

Омельчук: Дмитрий Николаевич, уже имелась возможность и познакомиться, и посмотреть на губернаторский корпус России. Много сверстников?
Кобылкин: Немало. Возраст ― плюс-минус несколько лет. Главное, на одной волне говорим.
― Моложе Ямальского губернатора есть?
― Есть и моложе. Не так много.
― Первые сто дней губернатора ― своего рода матрица, фундамент. Они проецируются на дальнейшую деятельность. Что удалось?
― Формирование команды ― основная задача. Самая трудная. С кем работать, с кем идти в дальнюю дорогу по этому пути? Знакомство с округом ― от самых далеких поселений до мощных городов. Но даже ста дней не хватит, чтобы осмотреть нашу необъятную территорию.
― Принял дела от Юрия Неёлова. Не закружилась голова… от проблем?
― Представлял, что будет нелегко, но что так сложно ― не предполагал. Меня беспокоит всё, что связано с детьми, с жизнью в отдаленных поселках, где нет дорог, где люди живут на грани выживания. Беспокоит жизнь национальных поселков.
― Рабочие поездки по большому округу. Самое гнетущее впечатление?
― Тазовский район. Надымский район. Особенно по проблемам, касающимся детей.
― А самое радостное?
― Обрадовал Шурышкарский район. Люди живут основательно и не собираются никуда уезжать. Я увидел это в глазах людей, они говорят: только не мешайте, не надо нас никуда переселять, сохраните то, что есть. Потенциал хороший, созданы новые рабочие места, есть дороги, содержатся зимники, то, чего я не увидел в Тазовском и Надымском районах. Надо бы навалиться на сельское хозяйство. Есть возможность завозить стройматериалы, строить причалы, не нужно делать дноуглубление, есть подъезды к населенным пунктам. Значит, жизнь здесь в ближайшее время будет лучше.
― Самый осёдлый район?
― Думаю, да.
Омельчук: Неужели и по нынешним временам существует проблема северного временщика?
Кобылкин: Люди, живущие в разных условиях, по-разному адаптируются. Человек может привыкнуть к любым условиям жизни, к любому месту. Но, если ему сегодня некомфортно ― он это чувствует обостренно. Человек сравнивает, как живет весь мир, как живут в нашей стране, и как ему на Ямале живется. А если о нем в полной мере не заботится власть, возникают проблемы.
― Дмитрий Николаевич, по какому принципу формировали окружное правительство? Население за этим следит наиболее пристрастно.
― Профессиональные качества ― в первую очередь. Многие сегодня учатся вместе со мной. Через два-три года это будет очень сильная команда.
― Два года даете себе?
― Я же собрал их не откуда-то с других территорий, они все работают в нашем округе. Практически все. Одного человека взял из Тюмени. Считаю, что в Тюменской области за последние годы произошел качественный сдвиг в системе управления.
― Мискевич? Да он же Салехардский!
― Корнями ― наш.
― Энергия молодости превалирует или «и опыт мудрости не помешает»?
― Опыт мудрости не помешает, но и свои шишки набиваем.
― Сто дней. Не возникло ощущения ― не все удастся?
― Не возникло. Всё зависит от времени. Что-то сделаем за год-два-три-четыре-пять, что-то надо систематизировать, поставить на рельсы.
― Ваша коллега и соседка Наталья Комарова президенту Дмитрию Медведеву назвала главную северную проблему: избавление от ветхого, аварийного, непригодного жилья. На Ямале эта проблема столь же горяча?
― Конечно. Цена вопроса по аварийному жилью ― 250 миллиардов рублей. Огромная цена, но мы просто должны ее назвать. Комарова обозначила проблему балков ― их сегодня мы не можем признать жильем. Проблема на самом деле острейшая: там живут люди, рожают детей, иногда уже внуки возвращаются в балки. Государству нужно признать балки жильем, чтобы поставить людей в очередь и как-то решать их проблемы. Самим нам этот вопрос не решить, буду его поднимать перед президентом Медведевым.
― Не тайна государственная или казначейская ― бюджет округа нынешнего года?
― Хороший бюджет: 70–75 миллиардов. Но надо понимать, что львиная доля идет на образование, здравоохранение. Бюджет развития ― 10 миллиардов. 12 ― потолок для Ямала, больше себе позволить не можем. Но попытаемся (уже есть определенные задумки) довести его хотя бы до 20-ти миллиардов в год. В ветхом аварийном жилье живет разная публика ― и молодые, и пожилые, и те, кто собрался переезжать (стоят в очереди) за пределы Ямало-Ненецкого округа. Программа не может работать сама по себе, она решаема лишь в комплексе. Если на один вложенный рубль из бюджета мы привлечем два-три рубля инвесторов, да из кармана самого жителя Ямала, если нам поможет Центр ― эту проблему можно решить не за 100 лет.
― Ведь это не чисто бюджетная проблема, ее организовали в свое время ведомства: Газпром, Роснефть…
― Люди приехали на Север в стройотрядах, первопроходцы по призыву Родины открывали месторождения, работали, чтобы сегодня государство жило стабильно и спокойно. Это не локальная проблема Ямала, Югры ― это проблема России.
― Партнеры нефтяники-газовики Вас поймут?
― Уже понимают.
― Встречались с Миллером, Богданчиковым, проблема обсуждалась?
― В первую очередь. Взаимопонимание есть. Главное, правильно выработать механизм ее решения.
― Вопрос профессиональному геологу: новые месторождения на Ямале открываются, собираются открываться? Или геологоразведка в глубоком упадке?
― Не в глубоком, но хотелось бы получше. Есть что доразведывать, есть что открывать.
Омельчук: Перспективный регион ― Гыдан?
Кобылкин: Он рассматривается активно. Есть месторождения в разработке ― Бованенково, Харасавэй, мессояхинская группа месторождений для трубопровода Ванкор-Пурпе-Самотлор. Много месторождений надо доразведать, запасы огромные. Большая перспектива по «ачимовке», этот продуктивный пласт вообще мало изучен. Недавно проводили совещание, все крупные нефтегазовые компании подтвердили ― на Ямале серьезный внутренний ресурс. Необязательно большими шагами бежать куда-то за новыми запасами. Мы можем доразведать и принести новую нефть, газ, конденсат в общий баланс. Ямал, пожалуй, остается главным шансом России.
― Насколько актуально для власти ― прирост запасов, перспективы новых месторождений?
― Власть не должна стоять в стороне от этих проблем, это же формирование основной экономики на территории. Львиную долю налогов округ имеет именно от нефтегазодобывающих предприятий.
― Упомянули Бованенково. Газ Бованенково дадим в 2011-м или в 2012-м?
― В 2012-м, как планировали.
― Разработка газовых сокровищ полуострова Ямал ― какие задачи у власти?
― Создать комфортные условия. Чтобы люди в подрядных и субподрядных организациях, работающие на предприятии «Газпром», были зарегистрированы на Ямале и платили налоги. Это очень важно.
― Само месторождение Бованенково ― «гнездо» ямальского оленеводства. Как сопрягаются интересы тундровиков, оленеводов, коренного ямальского населения и граждан России ― газовиков?
― Чем нежнее, чем чувствительнее природа (а она на Ямальском полуострове совсем нежная), тем острее проблемы. Соприкасаются, безусловно. Мы объясняем одним и объясняем другим, мы посредники между нефтегазовым комплексом и тундровиками. Наша задача ― сделать комфортным проживание людей. Газовики идут навстречу по многим позициям. Сегодня другие времена. Про деньги не вспомнится через год-два-три, а про людей помним всегда.
― Меж двух огней?
― У губернатора такая работа.
Насколько округ заинтересован в мегапроекте «Урал промышленный ― Урал Полярный»?
― Основная база этого проекта у нас на Ямале, и по будущим налогам Ямал заинтересован, безусловно. Он нас интересует с точки зрения инфраструктуры. Мосты, автомобильные и железные дороги ― когда инфраструктура будет построена государством, тогда это станет интересно и компаниям, которые выйдут на лицензионные участки.
― В Шурышкарском районе на этот проект молятся или приглядываются с тревогой?
― Там живут замечательные люди, они ни на кого не молятся, рассчитывают только на свои силы. Это правильно.
― Ваше ощущение ― на Севере людей не лишку?
― Север ― такая территория… Здесь лишних людей нет. Это земля работяг: только тот здесь и находится, кто хочет работать.
― Кстати, сколько сейчас народу в округе? Оптимальное население оптимальных работяг?
― Ямальцев ― 540 тысяч. Львиная доля ― работоспособное население. Безработица возвращается на докризисный уровень: четыре с половиной тысячи человек. Незначительный процент, меньше одного.
― Где-то людей не хватает и срочно требуются?
― Мы об этом говорим на каждом антикризисном штабе, надо делать заказ на людей, которые будут востребованы в дальнейшем развитии полуострова Ямал, Гыдана, границы с севером Красноярского края. Именно этих людей. Как только подпишется правительственное постановление об обустройстве месторождений, начнется строительство завода по сжижению газа на Южно-Тамбейском месторождении компанией «Новатэк», это автоматом потянет энергетику и строительство электростанций…
Омельчук: Прямо на полуострове?
Кобылкин: На территории Ямала энергии будет не хватать. Необходимы Тарко-Салинская электростанция, Надымская, Ново-Уренгойская. Мы никуда не шагнем дальше без электроэнергии, ее катастрофически не хватает. В этом направлении профессионально-технически надо обучать ребят. В Ямальском районе самая большая безработица, несмотря на то, что там и Бованенково, и Харасавэй. Такой перекос ― люди оказались не готовы работать именно в этих отраслях. Почему-то все юристы, экономисты, финансисты. Власть должна формировать профзаказ уже в 11-м классе. Ребенок, выходя из стен школы, должен знать, куда ему рекомендуют поступить, чтоб мы не обманывали ожидания молодых. Встречаюсь со студентами, задается один и тот же вопрос: «Дмитрий Николаевич, приедем на Ямал, работа найдется»?
― Что отвечает Кобылкин?
― Врать не могу, говорю прямо, что не всем найдется.
― Но первокурсникам-то уже можно обещать?
― Первокурсникам проще. Конечно, можно снять трубку, попросить генерального директора: возьми нашего студента. Всегда, наверное, есть такое право у губернатора. Иногда пользуюсь. Но нужны специалисты, нужны профессионалы, у студента должен быть опыт работы. Система мастера-наставника сегодня не работает на предприятиях: жесткие рыночные отношения.
― Профессиональное образование надо развивать в пределах округа?
― Я считаю, три куста должно быть ― Новый Уренгой, Салехард и Тарко-Сале, где можно собрать молодое национальное население.
― Тарко-Сале ― личное пристрастие губернатора?
― Нет. В Тарко-Сале мы давно построили профессионально-техническое училище, рассчитывали на 100 человек, а сегодня их уже за 300, как говорится: по швам трещим. Там и Тазовский район, и Красноселькупский район, все районы практически обучаются. В училище все специальности, в том числе, и электрики, и маляры, и строительные, и нефтегазовые специалисты. Хорошая база.
― Ближайшая поездка куда?
― В Пуровский район.
― Вы же знаете эту территорию, как пять пальцев…
― Проблем-то здесь не меньше. Я ведь не для себя летаю. Города Губкинский, Муравленко, Ноябрьск ― они все на территории Пуровского. Еду, хочу всей команде показать, в какой степени что-то тут сделано лучше. Можно многое взять и привнести на другие территории. Ямал настолько разнообразен, земля и небо — в разных местах.
― Ездили по районам, не оставалось ревнивого чувства: мы в Пуровском районе сделали лучше, а здесь немножечко подотстали?
― Это место, где я состоялся как руководитель. Я всегда за него буду переживать. Но одеяло тянуть не буду. Сейчас у меня 14 районов ― городов. Есть не ревностные переживания, а непонимание людьми того, что можно сделать в населенных пунктах. Доски-то на тротуарчик можно завезти, я так считаю, хотя бы потратить заработную плату главе муниципального образования — одну, вторую, третью ― и решить вопрос. Чтобы по лужам не ходить. Не губернатору ходить ― людям, которые там живут. Эти-то простые вещи можно самим решить.
― Уренгойский газохимический комплекс собирается быть достроенным?
― Конечно. Столько лет ждали!
― У округа появится своя программа модернизации ― как видит губернатор главные задачи?
― Это, наверное, одна из самых сложных тем ― модернизация экономики. Мы говорим о диверсификации, мы должны перейти на другие рельсы, уйти от нефтегазовой зависимости, больше заниматься переработкой тех же нефтепродуктов. Возможны другие современные производства. Очень много интересных наработок. Мы делаем экспериментальную площадку, своего рода технопарк, в Салехарде. Он связан с солнечными батареями, с горизонтальными и вертикальными ветряками, проработки ведутся. Разговариваем с иностранными компаниями, которые готовы выйти на производство удобрений из попутного газа. Тема попутного газа очень сильно беспокоит ― огромные деньги сжигаются на факелах.
Омельчук: Ямал ― территория грандиозных строек. Это героическое прошлое или обязательное настоящее?
Кобылкин: О грандиозном ― в рамках страны. Представьте себе, сдан Пуровский завод стабилизация конденсата. Николай Иванович Рыжков, выступая, отметил, что за последние 16 лет в России аналогичных заводов не строилось и не сдавалось. Если считать это глобальной стройкой, то, конечно, такие объекты идут один за одним. Они связаны, в основном, с нефтегазовым бизнесом, мы же нефтегазовый край. Дальнейшая энергетика тоже будет связана с нефтегазовым бизнесом. На Ямале одна из самых грандиозных строек ― железная дорога «Обская-Бованенково», обустройство Бованенково. Уникальная конструкция, мост двухъярусный: и железная дорога, и автомобильная ― в российском масштабе редкий объект. По капвложениям огромная цифра, стройка, минимум, на 5–7 лет, я думаю.
― Последний премьер Советского Союза Николай Иванович Рыжков где хвалил Ямал?
― Он приезжал в Пуровск на запуск первой очереди нового завода по переработке конденсата.
― Обязанность гостя говорить хозяевам комплименты?
― Это не было формальным комплиментом, он сожалел о том, что за последние 16 лет в России ― это первый объект.
― Упомянули премьера… Молодому губернатору надо нарабатывать связи в столице? Проблемы сложно решать без хороших столичных деловых знакомств?
― Считаю, связи должны быть деловые. В остальных не разбираюсь, не мастак.
― Но у Дмитрия Николаевича есть несколько ключевых фигур в Правительстве, в Президентской Администрации, к которым можно зайти и по-дружески в деловом тоне рассказать о проблеме, чтобы ее решить?
― Есть. В первую очередь ― Президент. Он всегда услышит, сделает необходимые шаги.
― На Ваш взгляд, чего Ямалу остро не хватает?
― Сказать тепла и лета? Остро на Ямале не хватает. Шучу. На Ямале не хватает, наверное, более подвижной власти, обращенной к людям, чтобы проблемы людей мы не запирали в долгий ящик. Если они наваливаются снежным комом, не надо поворачиваться к ним спиной, надо просто разгребать вовремя. Не будет тех ситуаций, которые возникают сегодня. Очередь на переселение за пределы Ямало-Ненецкого округа ― 16,5 тысячи человек. Север постарел…
― Одномоментно?
― Одномоментно. Надо было, конечно, готовиться, какой-то запас, задел сделать, чтобы не оставлять такую очередь на сегодня. За 10 лет по большому счету сдвинуть эту махину невозможно.
― Одно время средний возраст жителя Нового Уренгоя был 27 лет. Цифры нет ― средний возраст ямальца?
― 32 года.
― И Вы жалуетесь, что Ямал постарел? Есть более молодой регион в стране?
― Я, может, неправильно выразился. Часть его постарела. Первопроходцы сегодня уже в разряде пенсионеров. Если убрать эти 16,5 тысячи потенциальных переселенцев, Ямал будет совсем молодым. Это свидетельствует о большой рождаемости на Ямале.
― Проблема 16-ти тысяч переселенцев дорого стоит?
― Порядка 60-ти миллиардов. Мы ведем переговоры с Тюменской областью, с губернатором Владимиром Якушевым. Очень много людей хотят переехать именно в Тюмень, на юг области. Мы можем деньги той же программы «Сотрудничество» реинвестировать в Тюменскую область через субсидии людям, а люди вложат их в строительство объектов в Тюмени. Я считаю, что это хорошая схема.
Омельчук: Вы определились со взаимоотношениями в Тюменской области?
Кобылкин: Проблем особых я не вижу, мои личные взаимоотношения с губернаторами Уральского федерального округа хорошие. Находим общий язык. Перспективы сотрудничества хорошие.
― Ваш ямальский стаж?
― Не много. Лет четырнадцать.
― Принципиальный момент: как выбирался Север? Или Север выбирал Кобылкина?
― Была непростая ситуация, связанная с моей жизнью. Резкие изменения связаны с Грозным, где я жил: надо было где-то бросать якорь. Рядом был друг с Ямала. Мы учились вместе, я приехал к его родителям.
― Это какой грозный год?
― 1995-й. Самый тяжелый год.
― Первое впечатление от Севера?
― Хорошее впечатление. Человека, который жил на юге, шокировал мороз. Уши в первый же день стали как пельмени, я даже не понял, что произошло. Вышел из самолета в Ноябрьске, надо было пройти совсем немного (тогда автобусы не подвозили, добираться ― только пешком), пока шел эти несколько метров, хватил мороза по самые уши. Смотрю, все уши опустили у шапок, а у нас же так не принято…
― Пижонов Север…
― Не любит. Однозначно.
― Вы на Север ― с семейным обозом?
― Я приехал один, через год привез Галию с ребенком.
― Как жены соглашаются ехать на Север?
― Я забирал жену с ребенком с войны, вопросов не было.
― У Вас трое детей?
― Старшая дочь Софья. Сын Николай. Первый. Младшая ― Елизавета. Лиза.
― Елизавета ― принцесса или королева?
― Ой, не знаю даже, пацан практически. За сыном тянется. У нее постоянные стычки и конфликты, он ее всему учит. Он у нас осуществляет мужское присутствие в семье. Коле достается ― он в окружении одних женщин, я ему не завидую.
― Зам. губернатора в семье по мужской части?
― Так.
― У состоятельного мужчины должна быть большая семья?
― Большая.
― Трое детей ― это комплект?
― Это не предел. Жена моя работает практически всё время, очень мало сидит в декретных отпусках ― сразу на работу.
― По советскому рецепту: через два месяца?
― Да. Я создавал и формировал свою семью так, жена, считаю, должна работать. Не сидеть дома и надумывать всякое, чтобы нечаянно ― не дай Бог! ― не развалить семью.
― И губернаторская жена должна работать?
― Конечно. А чем она отличается? Работает в Тарко-Сале в комитете по имуществу, в районной администрации. Так получилось: я работал в нефтегазовом комплексе, она ― в администрации. Когда перешел в администрацию ― не стал ее срывать.
― Она тоже Грозненская?
― Да.
― В Пурнефтегазгеологии Вы еще застали старинную гвардию первооткрывателей?
― Конечно. Николай Дмитриевич Глебов, Алексей Борисович Мыльцев. Они уже работали как мастера-наставники. Я с ними очень много общался. С Брехунцовым Анатолием Михайловичем работал активно. Левинзон Иосиф Липатьевич, Острягин Анатолий Иванович. Мастера очень помогли, когда работал на буровых.
― Ваше поколение от поколения первопроходцев чем-то отличается?
― Я не думаю, что мы в худшую сторону отличаемся. Каждому поколению достаются определенные высоты, которые нужно брать. Тогда где-то было проще, система в государстве работала четко, нарушить ее практически было невозможно. Мы пришлись на 90-е годы. Вообще никакой системы. Выживал каждый как мог. Помните взаимозачеты ― нефть на горшки меняли? Естественно, и нам сложно пришлось. Государство не руководило, командовали определенные группы людей, было тяжелее, на мой взгляд.
Омельчук: Главное испытание Вашего поколения?
Кобылкин: Смотрю, ребята приходят во власть, их трудно чем-то испугать. Как Вы говорите: «Семь раз отмерь, один ― отрежь». Они изучают проблему со всех сторон, собирают коллектив, ребят, которые могут проблему решить, и идут на решение. Нет таких, что поворачиваются спиной и бегут: неподъемно, мы не знаем, не можем. Такого нет. Мы выжмем максимум вариантов, чтобы понять: решаемо или нет. Таково оно, мое поколение.
― Ханчейнефтегаз ― и сейчас существует?
― Ханчей ― уникальное месторождение. Я думаю, на ближайшие лет 30 там работы хватит. Это было НГДУ при Пурнефтегазгеологии. Сейчас в составе компании «Новатэк» рассматривали ее обустройство ― сложное, но очень интересное ― слоеный пирог, там же всё: и нефть, и конденсат, и газ. В одном флаконе. Затраты небольшие по добыче, это интересно.
― Вам предложили должность генерального директора, сомнения были: по плечу-не по плечу?
― У меня никогда, по-моему, никаких сомнений не бывает. У меня были учителя. Скажут на буровую ― на буровую, в поле ― в поле. Меня по пять раз в день, бывало, увольняли. Попросили стать генеральным директором, пошел генеральным. Понимал, что не просто ― никогда этому не учился. Но не боги горшки обжигают. Главное ― человека видеть. Если ты не хамишь, не идешь по трупам, правильные принципы жизненные соблюдаешь, у тебя получится любая работа на любой должности. Человека важно раскрывать.
― За что все-таки собирались увольнять, причем пять раз в течение одного дня?
― Ой, случаев было много. Был момент ― строительство деревообратывающего завода в Тольке. Пурнефтегазгеология взялась…
― Строил в селькупской Тольке лесозавод?
― Конечно. Получаем итальянскую линию, мы первые заключили соглашение с итальянцами на 2,5 миллиона долларов. Итальянцы приехали, посмотрели, пригляделись, говорят: «Мы не сможем здесь работать, здешние люди нас не понимают, мы не сможем сюда нашу «жемчужину» привезти. Как она здесь будет работать?» А в Тольке еще сталинские станки стоят. Они увидели, в каких условиях люди работают ― там даже туалета в цехе не было нормального. Но мы: «Давайте попробуем ваше невиданное оборудование поставить, начнем делать клеенный брус». «Толькинский» — единственный леспромхоз на территории Ямало-Ненецкого округа. Бренд для Ямала. Я после Тарко-Сале полечу в Красноселькупский район, буду ставить задачу будущему главе района, чтобы он обязательно «навалился» на леспромхоз, надо сделать его если не рентабельным, то хотя бы к нулю приближенным. Будем делать субъектовый заказ. Брус нужен тому же Шурышкарскому району, люди везде хотят строиться, а лес у нас есть и есть возможность делать качественные пиломатериалы, но почему-то мы везем из Омска, со всех мест России, откуда только можно.
― В Тольку-то заглянете?
― Конечно.
― Но мы про итальянцев…
― Да… За короткий период времени надо было поставить на баржах это оборудование. Мы не успели, главный станок на место назначения не попал до ледостава. А без станка… Мы его «крокодилом» назвали ― он длинный, большой и очень тяжелый. На вертолетную подвеску его невозможно взять ― большая парусность. Ну всё… Генеральный директор кричит, ругается…
― Мы знаем этого генерального директора?
― Да, это Острягин Анатолий Иванович. Представляете, как он может серчать?
― Казак!
― Он поражается, как так могло получиться? А ведь они сами, итальянцы, задержали поставку. Эта беда не от нас. Ранняя зима, лед встал, мы ничего не можем сделать. Всё на год отодвигается. Я нашел вариант… Но меня снимают с работы, как обычно. Я убеждаю: есть вариант доставить этот станок. «Каким образом?» ― «Его надо разобрать и по частям доставить». ― «Ты, что, с ума сошел? Он весь запломбированный, итальянцы же должны на место приехать и пломбы снять». Сейчас уже об этом можно говорить… Я нашел двух «Кулибиных», которые очень аккуратно сняли пломбы, разобрали станок, это стоило нам всего ящик водки, когда мы с ними договаривались.
Омельчук: Всего ящик?
Кобылкин: Ну.
― Тогда это была…
― Это была валюта. Они разобрали станок аккуратно, и ― интересно: пластырями склеили каждую деталь ― где, куда, чего: потому что после ящика водки они же должны были собрать всё, а могли и забыть. В вертолет ― половина станка внутри, половина на подвеске. Станок привезли, собрали, смонтировали, запломбировали, закрыли ящик. Итальянцы приехали, разницы не увидели абсолютно никакой.
― Вообще не заметили?
― Вообще ничего. Сейчас уже можно об этом говорить ― много лет прошло.
― Как линия работает?
― Работает до сих пор прекрасно. Но завод пока не обеспечен заказами. Эту ситуацию я хочу переломить. На Ямале должен быть собственный рентабельный леспром.
― Итальянцы оказались правы, что наши таежники на новом оборудовании не смогут работать?
― Нет-нет, они сразу изменили свое мнение. Кстати, они долго жили там, один даже женился.
― Итальянец? В Тольке?
― Точно.
― У нас есть селькупские итальянцы?
― Дети бегают, похоже. Похожие. Он рассказывал, что поначалу тяжело шло всё, но когда люди увидели результат… Можно всему учить и научить. Наши люди в тайге учатся.
― Дмитрий Николаевич, чем молодого состоятельного мужчину, уже крупного хозяйственника, генерального директора, привлекла административная работа, причем ― в возрасте Иисуса Христа?
― Вы знаете: я другу пошел помогать.
― Просто по дружбе?
― Просто по дружбе пошел помочь. Попросил меня, сказал, что тяжело, есть вопросы. Он знал, что я — бульдозер. Могу впрячься и решать, для меня нет ни дня, ни ночи. Есть задача, есть цель: благородная, самое главное. Я на это пошел. Без надежды, без осознания, что, возможно, сам станешь главой муниципального образования. Ни цели, ни мысли такой не было. Я всегда в тени, первым замом. Я был рабочей лошадью.
― Мы знаем фамилию друга?
― Да, конечно. Острягин Анатолий Иванович.
― И почему он все-таки не уволил Вас тогда?
― Он часто увольнял. Это стиль работы этих людей, они все работали у Салманова. Фарман Курбанович так же в день по два раза мог уволить. Но они справедливые в работе. Требовательные.
― Сейчас губернатор Кобылкин, если депутат ГосДумы Острягин неправильно пролоббирует ямальские интересы, может себе позволить: «Слушай, Анатолий Иванович…»
― Это Анатолий Иванович может себе позволить рыкнуть на губернатора.
― Может?
― Позволить может, но…
― Пока этого не делает?
― Пока такого не происходит, думаю, и не произойдет.
― Пуровский район ― это же русский Техас?
― Не бывал в Техасе, но, наверное ― да.
― По запасам нефти, газа, наверное, и Техас отдохнет?
― Однозначно.
― Сложное хозяйство в «русском Техасе»? Для одной рабочей лошади или для табуна?
― Мне кажется, здесь можно создать очень интересную кузницу кадров. Я, когда молодых ребят беру в команду, сразу говорю: по профессиональным качествам через пять лет вы будете совершенно другими людьми. Не ленитесь, вы и так умные, у вас есть багаж определенных знаний. Эта работа позволит через 3–4 года моих заместителей поднять на очень высокий профессиональный уровень.
Омельчук: Пуровский район ― модель Ямала? Или модель России?
Кобылкин: Я бы на Россию не замахнулся. Наверное, все же Ямала.
― Тарко-Сале стал городом во времена Кобылкина?
― Да, это в нашей современной истории.
― У меня до сих пор вопрос: есть ли градообразующее предприятие в Тарко-Сале? Статус городской есть…
― Компания «Новатэк», Таркосаленефтегаз ― конкретно.
― Это на 50, на 100 лет работы вперед?
― Скоро начнем строить Таркосалинскую электростанцию ― это на большой период времени. Новые рабочие места, число людей увеличится. Перспектива ― на 50 тысяч населения. Стратегия такова. У города хорошее географическое расположение, он в центре Пуровского района. Все-таки столицей района должен быть город.
― Тем более ― русского Техаса?
― Тем более российского Техаса.
― Кобылкин становился северянином. Бороду никогда не носил?
― Носил, было дело.
― Сам себе больше нравился с бородой?
― С бородой почему-то.
― Настоящий геофизик.
― Геофизик, геолог. Тяга была к этому. Терпению научил Север.
― Что же произошло с бородой… Жалко же?
― Авария была, пришлось сбрить.
― Подрыжела? Борода порыжела?
― Поседела немножко.
― Это на буровой, на месторождении? Авария?
― На снегоходе. Сбрил.
― Как бы поделикатнее выразиться: пить водку, ходить на охоту, поймать царь-рыбу..?
― Всё умеем.
― Ящик водки для Кулибиных ― совместно или они отдельно?
― С мужиками всегда совместно.
― По первой поре попасть в избушку таежного охотника, на рыбацкий стан, в чум оленевода ― наверное, немножко испытание?
― Я себя хорошо там чувствую. Вы спрашивали, где, случись, отдохнешь? У меня егерь, так скажем, правдоруб, для которого я никогда не буду ни губернатором, ни главой. Он всегда скажет, как есть ― по жизни и по правде. Виктор Тюлюков. У нас в районе его хорошо знают, я всегда с удовольствием к нему приезжаю. Лекарь мой душевный.
― Вы упомянули: не хватает солнца ямальцам, тепла. Как компенсируете солнечный недостаток? С моей-то точки зрения, кто приезжает на Ямал, сразу соглашается, что этого добра будет поменьше.
― Работа, по-моему, всё компенсирует. Отдыха мало, работы много. Это подзаряжает. Смена работы, смена мест, общение с людьми. Вспомнил, что меня радует! Порадовало, что в национальных поселках, в отдаленных населенных пунктах в школах у выпускников большое количество золотых медалей. Дети в глубинке грамотнее и умнее. Сердце Ямала все-таки бьется в глубинке. Это успокаивает и радует.
― Хотелось особо затронуть проблему (все-таки округ автономный, бывший национальный): политика властей в отношении коренного населения округа?
― Лучше спросить коренное население округа.
― Вы же формулируете повестку?
― Нельзя субсидиями откупаться от проблем. Если мы хотим, чтобы люди ничего не делали ― это тупиковый путь. Задача власти ― дать удочку, создать условия для нормальной жизни, для зарабатывания денег. Я не беру ущемленные социальные слои, инвалидов, имею в виду работоспособное население. Они не должны не хотеть работать. Лучше за рубль лежать, чем за два работать. Не должно быть такого! На Ямале работы хватит всем.
― Чувствуется хватка производственника. Скажите, возможно ли, что оленеводство, рыбный промысел, прославленное ямальское звероводство, охотничий промысел, все традиционные отрасли, могли быть восстановлены в красивых советских объемах? Или это уже не актуально, может быть, даже не нужно?
― Это не просто, но к этому надо стремиться. Я опять про Шурышкарский район. Я приехал, мне рассказывают: здесь совхоз в советские времена был дважды миллионер.
Омельчук: «Горковский» или «Мужевский»?
Кобылкин: «Горковский». Совхоз держал коровники. Я спрашиваю: а куда вы молоко девали, зачем столько коров на Крайнем Севере, куда отправляли молоко? Стало интересно. Я до этого в Губкинском посетил молокозавод, «Кирилл» называется, его построил частный предприниматель Кирилл. Они отвечают: мы морозили молоко в тазиках и мороженое молоко отправляли в Салехард.
― Кстати ― вкуснятина необыкновенная.
― Я не пробовал мороженого молока.
― Надо зимой съездить в Шурышкарский район.
― А полезные его свойства не теряются?
― Наоборот, добавляются.
― Я думаю, в Салехарде надо построить молокозавод. Молочная продукция обязательно должна быть в Лабытнангах, в Салехарде. По этому кусту молокозавод надо восстановить. Это немного, но рабочие места. Для Салехарда ― города бюджетников ― хоть какая-то диверсификация, это интересно. Так вот, когда в Губкинском у Кирилла молочную продукцию посмотрел, 5–6 столов уставлено: от брынзы до кефиров всяких. Они сами льют бутылку из пластика. Я говорю: помогает власть? Что-то надо? Кирилл: ничего не надо ― это бизнес. Они «отжали» всех конкурентов и молочный рынок забрали практически весь до Надыма. Это частник, это выгодно, это работает сегодня. Тендеры во всех детских садах выиграли, во всех школах. Можно заниматься выгодным сельским хозяйством на территории Ямало-Ненецкого округа.
― Просто «Кирилл»?
― Просто «Кирилл».
― Интересно, книжки местных авторов читаете, Дмитрий Николаевич?
― Давно не читал. Последнюю Николая Дудникова, царство ему небесное, «Концлагерь Комариный».
― А книжки Анны Павловны Неркаги…
― Я набрал много книг, они у меня все в закладках, хочется побольше знать информации об округе, в этом плане чувствую свою, так скажем, ущербность, в части истории округа маловато знаю. Очень много хороших книг. Думаю, если вдруг в отпуск удастся в этом году ― почитаю обязательно.
― Аборигенная культура Ямала, ямальская культура просто феноменальна. Великие литераторы, музыканты, танцоры, хореографы. Скажите, культура, особенно национальная культура предмет заботы губернатора? Или как у вас, у губернаторов, принято ― по остаточному принципу?
― Я увеличил бюджет культуры на этот год в 10 раз. Увеличу и на следующий год. Я всегда уделял культуре серьезное внимание, придавал большое значение. Не потому, что там всё красиво. Если мы хотим сохранить культуру ― мы сохраняем народ. А язык… Я говорю: национальный язык ― это культура целого народа. Это же самое главное, на это надо наваливаться.
― У вас дети какого возраста?
― Ой, разного ― семнадцать, одиннадцать и четыре с половиной.
― «Дети Ямала» ― программа продолжает действовать?
― Это привилегированная часть населения. Не знаю, где еще детям уделяют такое внимание. Стены могут быть холодными и отопления не хватает, но ведь уют и тепло создают сами преподаватели, занимаясь детьми. На Ямале просто надо памятник ставить нашим учителям и воспитателям. Ни один человек за всю мою жизнь на Ямале не обратился ко мне: «Дмитрий Николаевич, в нашей школе, в нашем саду к моему ребенку отнеслись плохо, недодали». Коллективы такие, что подобные люди просто не могут появиться. Хотя получают копейки… Это одна из тем, которую я буду перед нашей Думой поднимать ― вопрос заработной платы в дошкольных учреждениях. Там же формируется гражданин России.
Омельчук: Я услышал от Дмитрия Николаевича, что проблемы детских садов на Ямале не существует?
Кобылкин: Проблемы детских садов на Ямале существуют, хотя бы потому что рождаемость большая.
― Как выглядит ямальский демографический баланс?
― Хороший, прирост значительный. Думаю, связано это с тем, что основной прирост дает коренное население. Коренное население — основной прирост. Это радует ― комфортнее стали условия проживания, более уверенно коренное население чувствует себя, смотрит в будущее. Есть программа решения проблемы детских садов, Президент этим очень озабочен, подключим Газпром. В нашем бюджете заложены немалые деньги, ушли в программу «Сотрудничество», строим, закладываем детские сады.
― Год-два-три-четыре-пять и решим?
― Пятилетку честно отвести надо. Это же во всех населенных пунктах, в национальных поселках.
― Ямал принимал активное участие в международных арктических программах. Будет принимать? Есть честолюбивое желание, что Ямал ― главный арктический регион России? Во-первых, Ямал — в центре российской Арктики…
― Даже если б не было такого желания, сама жизнь и история заставляют. Арктический Ямал сегодня ― наибольшее развитие промышленное и культурное. Я считаю, Салехард должен стать столицей…
― …российской Арктики?
― Да. Может быть, не только российской. Мы не выйдем ни из одной международной программы, это я гарантирую. А то, что прирастет ― у меня нет сомнений.
― Дмитрий Николаевич, Вы упомянули Тамбей и строительство комплекса по сжижению природного газа. Дальняя перспектива?
― Перспектива ближайших лет. Я думаю, уже в следующую навигацию начнется завоз оборудования на полуостров Ямал.
― Развитию Северного морского пути завод на Тамбее поможет?
― Есть такая идея у компании «Новатэк», я думаю, они ее осуществят уже в августе. Я тайны не открою, есть такая задумка: из Пуровского ЗПК загрузить цистерны и провести их до порта Витино (Мурманская область), перегрузить на танкер и танкером пройти Северный морской путь полностью. Мимо Ямала, заглянув в лагуну, где остров Дровяной, пройти с конденсатом по маршруту до Японии. Если Китай ― разницы нет, это тоже будущий рынок сбыта сжиженного газа. Я думаю, правильное решение. В нынешнем августе планируется такая экспедиция.
― Ямал будет на расфасовке ― логистический центр между северной Европой и Японией?
― Да мы центром и являемся. Хочу сказать, что с Пуровского ЗПК стабильный конденсат уже идет и в Японию, и в Китай, и в Бразилию, и в Северную Америку, практически всюду. Он идет еще не через наши ямальские порты, а через Мурманский порт. Железной дорогой грузится на Мурманск, а оттуда развозится по разным территориям.
― Возникнет — рано или поздно ― необходимость железную дорогу с Бованенково продлить на Тамбей?
― Я ее вижу. Не знаю почему, но мне кажется ― да.
― Хочется?
― Она, по-моему, экономически целесообразна. Всегда дорога должна идти первой, потом ее догоняет нефтегазовый комплекс.
― Дмитрий Николаевич, как хозяйственник Вы прошли первые этапы российского капитализма. Капитализма?
― Ускоренного.
Омельчук: Ускоренный курс молодого бизнес-бойца. Скажите, это жизнеспособная вещь в российских условиях?
Кобылкин: Если в крайности не кидаться ― всё и у нас жизнеспособно.
― Сопрягаются: поздний социализм и ранний капитализм?
― Конечно.
― Наше население с привычками, может быть, ложного социализма ― всё может осознать и воспринять? Или Ваше поколение уже об этом не думает?
― У нас грамотное, терпеливое население. Оно сегодня совершенно другое, нежели раньше, и адаптируется к любым условиям. Я думаю, в Россию рынок только хорошее привнес. Когда прилавки в магазинах пусты, когда тебе в виде премии дают ненужную ванну ― это не есть хорошо. Мы все стали жить лучше. В России люди стали жить лучше ― кто бы чего ни говорил. Сегодня возможностей у людей стало больше жить достойно и цивилизованно.
― Крайностями Вы что считаете?
― Не думать, вот у нас чего-то не получилось ― давайте теперь бегом назад. Терпение на этом пути нужно, потому что у нас, как правило, всё по синусоиде: или мы вверх до упора, или вниз, сапоги в крови, как говорится.
― Вы работали с нефтеразведочными гвардейцами ― они же обижаются на то, что результаты их героического самоотверженного труда достались другим?
― Есть, конечно, такие обиды. Справедливые.
― На российском фоне Ямал, наверное, выглядит предельно благополучно?
― Это действительно так. Если копнуть поглубже… Опять же надо смотреть на большую часть людей — а большая часть населения довольно неплохо живет на Ямале.
― Вопрос арктическому губернатору, может быть, немножко провокационный с точки зрения международного права: Северный Полюс ― наш? Честно говоря, с нашего, ямальского берега: Северный Полюс ― ямальский?
― Думаю, да. Ямальский.
― Честно?
― Ямальский, российский.
― Всем датчанам, канадцам, норвежцам ― прислушайтесь, он наш, ямальский, Северный полюс?
― Он наш. Потому что мы больше других сделали в его акватории за последние лет 10–20.
― Мы еще маловато знаем о ямальском губернаторе. Дмитрий Николаевич, что бы Вы сами хотели, чтобы люди знали о ямальском губернаторе?
― Самый тяжелый вопрос. Что нужно знать о ямальском губернаторе? Кто хочет, чтобы быстро сразу всё изменилось на Ямале, наберитесь терпения. Невозможно сделать скорые шаги в рамках такого большого субъекта Федерации как Ямал за один, за два, за три года. Но я сделаю всё, чтобы систематизировать эту работу, максимально открыто обсудить планы с общественными организациями, с народом, вместе принять решение, как нам жить дальше. Как дальше развивать Ямало-Ненецкий автономный округ.
― А есть личная программа губернатора?
― Это личная программа. Хочется, чтобы уровень жизни человека на Севере ничем не отличался от уровня жизни в той же Финляндии, Норвегии. Хочется, чтобы люди, живущие здесь в тяжелейших условиях, которые приняли для себя решение жертвовать своим здоровьем ― мы это знаем прекрасно, от этого не нужно отворачиваться ― каждый день жили комфортно и достойно. Хочется, чтобы у всех была хорошая заработная плата.
― А уровень счастья на Ямале?
― Сложный вопрос. Не знаю, каков уровень счастья по России. У каждого счастье свое, так мне кажется.
― Неужели не зависит от общественно-политической обстановки?
― Для меня, как отца, счастье — чаще общаться со своими детьми. Для меня это счастье.
― Они уже переехали в Салехард?
― Нет. У меня дочка заканчивала школу и сдавала ЕГЭ, я не стал ее срывать.
― Твердо сдала?
― Не так, как хотелось бы. Отсутствие папы, видимо, сказалось. Сдала. Будет поступать в Тюменский архитектурно-строительный университет. Хочет заниматься кадастровым межеванием. Я предложил ей геофизику, мы же все потомственные геофизики, но она захотела кадастр.
― Скажите, в Вашем возрасте наполеоновские планы еще можно строить?
― Да, но они какие-то приземленные. Сильно наполеоновских нет. Это же не по взятию Москвы?
― Почему бы и не по взятию? За что больше всего болит губернаторская голова?
― Да за всё.
― С чем не может смириться душа даже в благополучном регионе России?
― Я не могу смириться с тем, когда внутри мной сформированной команды начинаются ненужные противоречия. Я пытаюсь их рубить на корню, чтобы это никогда не повторялось. Если распри начинаются внутри команды, невозможно делать дело. На это у нас просто нет времени и права на это нет.
― Скажите, когда по утрам бреетесь, бывает, что поете?
― Бывает, конечно. Бритва, правда, громче шумит, чем я пою.
― Сегодня с утра Вас что больше всего обрадовало?
― Скоро в Пуровский, в Тарко-Сале жену увижу. Не виделись 35 дней.
― Ровно 35?
― Да.
― Не 34, не 36?
― Она мне вчера сказала, она-то отмечает. Мне пока некогда дни считать.
― Геофизик Кобылкин на Ямале что-то открыл?
― Геофизики, они же разные. Те, кто открывают ― это сейсмики.
― Но Ямал-то открыл для себя?
― Ямал — да. Ямал для себя продолжаю открывать.
Омельчук: Главное открытие?
Кобылкин: Это главное открытие первых 100 дней ― точно.


Сергей КОРЕПАНОВ:

Политика личности
Полагаю, Сергей Корепанов ― спикер уникальный. Возможно, второго такого в России не сыщешь. Сначала он работал спикером Государственной Думы Ямала, а сегодня ― спикер Тюменской областной Думы. Два самостоятельных субъекта Российской Федерации. Оглянемся окрест. Другого найдем? Наверное, в этом факте ― все сложности российского времени, в котором ему выпало жить.
Судьба Корепанова не жалела. Ломалась страна, на излом гнулась и его жизненная линия. Но у двойного спикера (или ― спикера в квадрате?) есть два несомненных достоинства: он урожденный помор и северянин. Таких даже суровой судьбе не согнуть.

Омельчук: Сергей Евгеньевич, неизбежная ситуация: надо и хочу возразить авторитетному мнению ― считаете до десяти? до ста? Или возражаете сразу?
Корепанов: Не считаю. Я всегда смотрю, насколько аргументированно человек выступает, убедительна ли его позиция. В зависимости от этого и реагирую. Вы сами имели возможность убедиться, такие случаи не единожды были.
― По натуре: упертый? Настоящий помор?
― Я бы не сказал. Моя работа обязывает консультироваться, искать компромиссы с органами власти — причем в нашей отдельно взятой Тюменской области сразу трех наших федеративных субъектов. Должность обязывает не быть упертым.
― Чему научило поморское детство?
― Добиваться всего своими силами. У нас в семье было много детей, отец и мать абсолютно безграмотны. У меня по жизни никогда не было волосатой лапы, «толкача», чтобы меня толкал. В Тюменской области у меня вообще ни одного родственника. Надеяться исключительно на свои силы научило детское поморство.
― Ваш заместитель ― Геннадий Корепанов — ударение в своей фамилии ставит на другом слоге.
― Надо же показать, что мы произошли от разных обезьян.
― Можно оставаться личностью в политике?
― Смотря что понимать под личностью. Я считаю, личность имеет собственную точку зрения по любому вопросу. Я вам скажу, что к мнению, не совпадающему с мнением, допустим, федеральных органов власти, не очень прислушиваются. Ганди сказал в свое время: есть дурная привычка обвинять всех, кто придерживается иного мнения ― враги Отечества, они думают неправильно. Сейчас отчасти такая ситуация. Многие политики ведут себя, как дипломаты: думают одно, говорят другое, а делают третье.
― К Корепанову это не относится?
― В значительной степени.
― Есть люди, которых Вы вычеркнули из своей жизни?
― Таких нет. Хотя я прошел довольно сложный период, была запрещена деятельность партии, развален Союз, чуть ли ни в каждом партийном работнике видели врага. Меня Бог миловал.
― Вы произнесли: «враг Отечества». Вообще-то, действующему политику со своим мнением и собирающимся оставаться личностью, легко попасть во враги Отечества?
― Наверное, легко, если не во враги, то в серьезные оппоненты.
― Когда политика ― грязное дело?
― Когда начинают предавать, продавать, начинают рыться в грязном белье другого.
― Насмотрелись всякого? Есть собственный рецепт как самому не замараться?
― Может быть, меня поймут неправильно, тем более, что я получил атеистическое воспитание. Но я считаю, если придерживаться заповедей Господних или морального кодекса строителей коммунизма (там сказано то же, только другими словами), это позволит не запачкаться. Хотя свинья всегда грязь найдет.
― Ваши неграмотные родители воспитывали вас в атеистическом духе?
― Я крещеный, сам крёстный отец, но остаюсь атеистом.
― Уточните: крестный отец ― понятие многогранное?
― У племянницы я крёстный… Лёлька.
― Когда начался отход в атеизм?
― Как Бог в себе, каждый человек очевидно руководствуется принципами поведения в обществе, выработанными веками. Я рано стал пионервожатым, комсомольским лидером, в Бога не верил, как в сверхъестественное существо. Хотя, когда побывал в Иерусалиме, посмотрел храм Гроба Господня, не скажу, что стал верующим, но понял, что не всё это чистая легенда.
― Может быть, путь к Богу не прост? Путь к Богу ― не вся ли наша жизнь?
― Не исключаю. В моем возрасте пора подумать о душе. Сейчас модно ходить в церковь, но истинно верующих не так уж и много.

Персональное дело Сергея Корепаноеа.
Родился 6 января 1948 года в Нарьян-Маре в крестьянской семье. Окончил Рижское авиационное училище, Киевский институт инженеров гражданской авиации, Свердловскую высшую партийную школу и Академию Госслужбы при Президенте России. Образование радиоинженера и юриста, кандидат технических наук, действительный член Российской муниципальной академии. Трудовую деятельность начал в 1969 году радиотехником Салехардского авиаотряда. С 1973 года ― работа в комсомоле, прошел все ступени от инструктора до 1-го секретаря Ямало-Ненецкого окружкома BЛKCM. Работа в партийных органах. С июня 1993-го года возглавлял представительство РАО «Газпром» в Ямало-Ненецком автономном округе. С 1993 по 2002 год депутат ГосДумы Ямала, член Совета Федерации РФ. Возглавлял Думу Ямало- Ненецкого округа, а сейчас Тюменской области. Женат, сын, дочь, внучка и внук.

Омельчук: Ваша основная деятельность: формулирование областных законов. Скажите, как областные законы доходят до простого жителя области?
Корепанов: Механизм довольно четко выработан. Все законы публикуются в газетах «Тюменские известия», «Тюменская область сегодня». Но честно считаю, что разъяснительной работы проводится мало.
― Законы, которые инициируют спикер Корепанов, жизнь тюменского жителя осложняют, улучшают?
― По Конституции у нас запрещено принимать Законы, которые ухудшают жизнь населения.
— С Вами все согласятся?
— Кстати, некоторые депутаты федерального уровня пытались обратиться в Конституционный Суд: ряд Законов, действительно, ухудшает жизнь населения. Принимая Законы, мы пытаемся просчитать их последствия, Закон должен работать во благо человека. Иногда это получается, реже ― не срабатывает механизм реализации. В 1993-м году я был избран членом Совета Федерации, с того времени и занимаюсь законодательной деятельностью: на федеральном уровне, председателем Ямало-Ненецкой ГосДумы, уже два века возглавляю Тюменскую областную Думу. Определенный опыт есть. Тремя созывами областного парламента принято около тысячи Законов. Особого стыда за них не ощущаю.
― Тюменская область ― спокойный регион. Есть заслуга законодателей?
― По крайней мере, в областной Думе представлены все три субъекта РФ. Я бы не хотел подчеркивать свою личную роль, но что греха таить: когда меня предлагали председателем областной Думы, главная цель ставилась ― нормализация, упорядочение взаимоотношений между тремя субъектами Федерации. Я считаю, толика моего труда есть, эти отношения вылились в конструктивное русло. Имею в виду заключенное на пять лет Соглашение, программу «Сотрудничество».
― Трудно руководить такими разными, такими разнокалиберными людьми, такими эксклюзивными личностями, которые собрались в нынешнем составе областного парламента?
― Я ведь ими не руковожу.
― Это сразу облегчает задачу?
― Как председатель Думы, я должен координировать деятельность депутатов. Мы все равны. Я председательствую на заседаниях Думы, координирую деятельность комиссий. Не более. Я для них не начальник, координатор.

Кредо Сергея Корепанова: Будучи политиком, оставайся приличным человеком.

― Когда сомневаюсь ― сомневаюсь сам лично? Или приятней колебаться вместе с генеральной линией партии?
― Не единожды говорил: у меня настороженное отношение ко всем партиям. Линий-то партийных толковых нет. Нет толковых программ. Полагаю, если и стоит депутату колебаться, только с позиций собственных избирателей. Задача депутата: учитывать мнение избирателей в большей степени, нежели партий. Я не скрывал и не скрываю свою позицию: я противник, чтобы 50 процентов депутатов избиралось в парламенты субъектов по партийным спискам. Не приветствую, что республиканская Дума формируется полностью по партийным спискам. В этом случае депутаты отрываются от нужд своих избирателей.
Омельчук: Можно, хотя бы теоретически, представить, что спикер областного парламента ― по какому-то из законов ― в оппозиции к большинству?
Корепанов: Можно.
― Были случаи?
― Были, я воздерживался, голосовал против. Но, если это превратится в систему, большинство просто переизберет спикера.
― Спикер об этом всегда помнит?
― Разумеется.
― Перед тем, как поднять руку?
― Мы руки не поднимаем, а нажимаем на кнопки. Но это не меняет сути.
― Как оцениваете качество тюменского парламента ― хорошего калибра? солидного масштаба? высоких планок?
― Я не объективен.
― Давайте не объективно.
― Я могу сослаться на мнения о нашей работе…
― А свое мнение, честно?
― Я считаю ― он квалифицирован, он компетентен, более половины депутатов ― кандидаты и доктора наук. Не говорю о том, что два ректора ведущих ВУЗов тоже депутаты. Наши Законы воспринимаются и на федеральном уровне, и нашими коллегами из субъектов Федерации, как высокопрофессиональные, многие берут их за основу.
― Публичный политик придает значение своим костюмам?
― Наверное, должен. Больше этому внимание уделяет моя жена.
― Используете непарламентскую лексику?
― Крайне редко, на охоте, на рыбалке, в кругу близких, друзей. Не допускаю ярких выражений, разумеется, с подчиненными, тем более, с женщинами. Не допускаю таких выражений в семье. Но иногда люблю, что называется, травануть анекдот, а любой анекдот ― на грани фола, между строчек прочитывается все, что угодно.
― Не соленый анекдот ― не анекдот?
― Точно.
― Отличаете хорошенькую избирательницу, от, скажем, не очень симпатичной?
― Анатолий Константинович, как будто я не мужчина. Как любой мужчина…
― Электорат ― не обязательно: на одно и очень! ― строгое лицо?
― Если говорить о моем электорате в моем избирательном округе, я считаю, очень доброжелательные лица, красивые.
― Когда доброжелательные ― особенно красивые?
― Для депутата, понятно.
― Никогда, Сергей Евгеньевич, не возникало чувства, что абстрагированная депутатская деятельность ― просто напрасный труд?
― Мартышкин труд?
― Я такого не говорил.
― Абстрактный, неэффективный. Ощущение недостаточной эффективности работы есть. Не всегда видишь результаты работы. Я работал и первым секретарем райкома партии, окружкома партии. Шел и видел, что приложил руку: построена больница, построен спортзал. Сейчас такого ощущения нет. Мы конкретно чувствуем свою пользу, когда люди говорят «спасибо» за то, что помогли конкретно из фонда депутатских наказов. Допустим, мы приняли Закон о бюджете и повысили зарплату не на 20 процентов, а на 36 процентов с учетом разовых выплат, по восьми категориям ввели дополнительные льготы ― это реальные Законы. Мы видим, что они работают.
― А давно убедил себя: важно мне ― важно другим?
― Параллели между тем, что важно для меня и что важно для каждого человека ― я не провожу. Я не знаю таких законов, таких нормативно-правовых актов. Я могу быть кровно в них заинтересован, а народу это безразлично.
Омельчук: В Шурышкарском районе Вы пятилетку отстояли?
Корепанов: Пять лет был первым секретарем райкома партии. Неописуемой красоты места. Самое интересное, что, когда работал, знал, что есть очень красивые места на Сыне, на Танью, Куноватский заказник, на реке Войкар. К сожалению, нигде в этих местах не побывал. Уже работая в Тюмени, выехал на базу отдыха «Озеро Варчато». Был поражен красотищей, великолепные места для рыбалки, полярные горы, снежные шапки, невиданная морошка, для охоты великолепные места. Очень сожалею, что в свое время до этих мест не добрался.
― Скажите, как урожденный северянин, Север ― чудо из чудес или, все-таки, наказание человечества. Исчадие планеты? Божье наказание или божественная земля?
― По климату, наверное, ближе к Божьему наказанию. Если судить по недрам ― ближе к божественной земле. О чудесах. С человека чудо начинается. Для меня человек ― чудо, ведь он действительно может свершить близкое к чуду. Вот на месте старого Салехарда появился новый город, очень интересный, компактный, красивый. Это чудо! Оппоненты скажут, что таких чудес много, тот же Ноябрьск, Надым, Уренгой. Это тоже чудо. Но дело в чем? И Надым, и Ноябрьск, и Уренгой, да и Муравленко с Губкинским нужны были государству. Государство заинтересовано их построить, потому что нужны нефть и газ. По Салехарду ситуация другая. От имени государства иногда говорили: зачем строиться в непонятном этом городишке, газ-то не добывается. Мы с Вами вместе были на железнодорожном мосту, который построен в пойме реки Юрибей. Тоже чудо. Летишь над тундрой, абсолютно голой, вдруг перед тобой появляется такое строение, которое поражает воображение. Мне очень нравится вид в Тюмени рядом с Архитектурной Академией, где Мост Влюбленных, храм виден. Это визитка Тюмени. Для меня в Тюмени более красивого места нет.
― Есть единственное место в Тюменской области ― Шурышкарский район, именно из этого района чаще всего поступают сведения о снежном человеке. Следы большие, нечеловеческие, местные жители чуть ли не сталкиваются с йетти, гоняются за ним, скажем, в районе рыбацкого поселка Азовы. Перед партийной организацией района не стояла….
― …задача принять снежного человека в партию?
― Примерно.
― Нет, такая задача…
― …в Вашу бытность этим не занимались?
― Слухи ходили не только про снежного человека, но и про Золотую Бабу. Но это слухи. Шутников в Шурышкарском районе много.
― В снежного человека Корепанов не верит?
― Абсолютно.
― А в Золотую Бабу?
― И в Бабу. В пришельцев иноземных тоже не верю.
― Но золотая-то у нас в Сибири ― каждая вторая. В Сибирскую бабу не только верю ― люблю?
― Если из этих соображений исходить.
― Энтузиасты не искали Золотую Бабу в Шурышкарском районе?
― Экспедицию организовывали на Сыню, в районы отдаленные. Но, насколько знаю, поиски не дали никаких результатов. Кстати, у нас и золото Колчака пытались искать. А вот в Лопхарях нашли древние интересные изделия ― шедевр из серебра, сейчас эти экспонаты хранятся в Эрмитаже. Может, нет дыма без огня? Чем таежные боги не шутят? Особенно про Золотых Баб…
― В истоках рек в Шурышкарском районе золота не моют?
― Есть старинные карты, там обозначено, где есть золото. Реализация программы «Урал промышленный ― Урал Полярный», скорей всего, подтвердит золотые проявления. Но речь о том, есть ли хорошие промышленные запасы.
― Сергей Евгеньевич, в детстве мы все немножко идеалисты, а по жизни приходилось встречать идеальных людей?
― Одна из заповедей Христовых: не сотвори себе кумира. Кумиром для меня является Владимир Высоцкий. Я не провожу параллель с образцом, идеалом, он человек сложный. Идеальных людей, я считаю, в принципе нет и быть не может.
Омельчук: Сложный человек ― не идеал.
Идеал должен быть прост, как правда?
Корепанов: Идеал ― человек безгрешный. Все люди, считаю, грешны.
― Разве наши грехи не возвышают нас?
― В большей степени мешают.
― В Тюменской области для Вас есть авторитеты?
― Не так давно вышла Большая Тюменская энциклопедия, там все люди, которых я знаю, для меня являются авторитетами. Валерий Грайфер из деловых кругов, Владимир Богданов из Сургутнефтегаза. Сулейманов Рим Султанович, руководитель Уренгойгаздобычи. Из старой гвардии ― Геннадий Павлович Богомяков (очевидно!), Миронов Константин Иванович, Шмаль Геннадий Иосифович. Не приведи Господь, кто обидится, не назвал. Таких людей очень много. Правда, сейчас в термин «авторитет» стали вкладывать иной смысл.
― О Вашем времяпровождении, когда Вы позволяете употреблять непарламентскую лексику: какую рыбу люблю, а какую ― ловлю?
― Я вырос на сёмге, на Печоре львиная доля семги вылавливалась в стране. Больше всего люблю малосольную семгу. Салехард меня приучил к муксуну и строганине. Честно говоря, люблю и хека, и минтая, с удовольствием ем морскую рыбу. Люблю ловить спиннингом. Ловил приличных щук, нельму ловил. В раннем детстве сёмгу.
― Царская попадалась?
― Попадалась.
― Где и когда?
― В интервью журналу «Дождь», по-моему, я говорил, что не единожды ловил экземпляры весом 10–15 килограммов: это и нельма, и щука, и сёмга. Правда, сёмгу я никогда не блеснил, что касается щуки и нельмы ― блеснил.
― А пуд где выловился? Пуд рыбы за один раз?
― Пуд рыбы за один раз? Это было на Оби. В Обском бассейне, будем так говорить.
― Места не выдаем?
― Не выдаем, кто ж сокровенным поделится?
― Уху варить никому не доверим?
― Я бы не сказал, но не люблю, когда уху превращают в рыбный суп, напичкают всякой ерунды, крупы и прочее. Для меня уха ― рыбацкая уха, я люблю сам варить, но знаю, что есть знатоки, которые варят лучше меня. Помню единожды мы ездили осенью, варили тройную уху с добавлением максы (это печень налима), перетертой со снегом. Это что-то невообразимое: не только на всем судне, по всей пойме реки слышен запах этой ухи. Ух… я уху люблю варить, но не считаю себя исключительным знатоком.
― Уступлю человеку, который, знаю, сделает лучше?
― Наверно, так.
― Где свою царь-рыбу поймал Корепанов?
― Я рос под Нарьян-Маром. Рядом с нашей деревней, километрах в трех, перекрывали Малую Печору. Все рыбколхозы собирались и именно здесь ловили семгу. Отец мой ― профессиональный рыбак, мы плавали, ловили семгу. Но это массовый лов, промышленный. Без индивидуального азарта. С азартом ― только под Салехардом. Ездил как-то зимой, выловил щуку килограммов, наверное, на 15. Может, даже побольше. На пуд ловил.
― Один тянул?
― Один. Кстати, пострадал. Щука чуть не сорвалась у меня: стал вытаскивать из лунки, она огромная, как теленок, через лунку не пролазит, я бросился к ней и в пасть ей попал нечаянно пальцем, вот этот палец у меня весь в крови был. Чтобы не считать, что это мои фантазии, есть фотография: я с этой щукой зафиксирован, мой окровавленный палец забинтован.
― Я доверчивый, со снежным человеком с Вами не соглашусь, но в щуку, которая укусила будущего спикера тюменского парламента, обязательно поверю.
― А чего ехидничать? Так и было.
― Щуку можно называть царь-рыбой?
― Не стоит. У любого северного народа есть коронная фраза. Спрашивают: «Рыба есть?» ― «Рыбы нет, щука есть». Я жил под Нарьян-Маром, у нас щуку совсем не ели, называли «черная» или «серая» рыба. На Оби зовут ее сорной. Окуня, сорогу, язя, щуку ловили для корма собак. Нельму и семгу ловили на Печоре для себя и для страны.
― Сергей Евгеньевич, что особо цените в себе?
― Я такой, как все, грехов много.
― Грехи ценю особо?
― Может. Но одно достоинство есть точно: я никогда не курил, не курю и, наверное, уже курить не буду. Явное преимущество.
Омельчук: Можно считать счастьем, что житейская дорога привела в Тюменскую область?
Корепанов: Это безусловно. Наверное, я бы не пропал в любом другом регионе. У меня был выбор: Рижское авиационное училище окончил с красным дипломом, мог ехать в любой город Советского Союза. Я выбрал Салехард, и ни разу никогда не пожалел. Абсолютно.


Владимир КРУПИН:

Образ России
Надежный остров настоящей литературы в болоте литературной современности.
При них, живых, плохо писать стыдно. Конечно, пишут и не стыдятся, но все-таки этот нравственный ориентир присутствует. Там, где без него легко обходятся. Обойти можно, но не заметить нельзя.
Их совсем немного. Русские писатели. Можно их называть совестью русской литературы. Можно ― совестью русской нации. Валентин Распутин. Василий Белов. Владимир Личутин. Владимир Крупин.
Он ― Сибирской губернии. Может, единственный, кто помнит ― его родная Вятка в свое время, во времена Осьмнадцатого века, входила в состав великой Сибирской губернии. Губернии на трех континентах ― приуральской Европы, азиатской Сибири и американской Аляски.
Родова.
И при первом же случае ― ходоком в губернскую столицу. Воздух Тобольска — аромат Российской империи.

Омельчук: Владимир Николаевич, Ваш визит в Сибирь ― случайный? Интерес к Сибири?
Крупин: Нет, что Вы? Я рад и благодарен судьбе, что она меня давным-давно свела с Валентином Распутиным. Вот уже лет 35 дружны с ним, я часто бывал в Иркутске, жил у него подолгу на Байкале. Бывал в Красноярске, Барнауле, Новосибирске, Омске. В Омске ставили мою пьесу, она там заняла первое место на фестивале-форуме всемирной пьесы. Это не моя заслуга — заслуга театра. И, разумеется, как исключить из познания Сибири Тобольск?
Омельчук: Большой грех?
Крупин: Большой. Лет восемь назад первый раз меня пригласил архиерей на празднование Святителя Иоанна Тобольского ― Всея Сибири чудотворца. Я приезжал со старшим братом владыки Димитрия. Отец Николай ― сельский священник, но старший брат. У него еще один брат ― архиерей, архиепископ Климент. Я видел, как старший брат учил двух архиереев. Это я ради мягкой улыбки сказал. Тобольск. Я гордился тем, что и моя родная Вятка тоже была в Сибирском наместничестве. Входила в Пермскую губернию. А наместничество Сибирское. После Пугачевского бунта стали делить, чтоб более управляемой была Россия. Тогда образовалась Вятская губерния. Народ-то хитрый вятский. Вдобавок через мое село как раз проходил Великий Сибирский тракт. Меня однажды поразило, вся Россия, особенно Радищев, прошли декабристы, каторжники шли, жены, к декабристам я отношусь более чем негативно, но жены их свершили великий подвиг.
― Любую мужскую неловкость женщина сгладит?
― Они-то заслуженно сидели в Сибири, а жены-то бедняжки добровольно страдали.
― Сибирь декабристов переделала, сделала их хорошими, не бузотерами?
― Да, Волконских и других. Поэтому Тобольск ― город районного масштаба, как-то не по чину. Ощущение Тобольска ― ощущение столицы. Когда открывали выставку в храме Христа Спасителя, я не утерпел, сказал: надо было украсть Тобольск у Сибири. Я бывал в его монастырях. Тобольск мне очень нравится.
― Это второй визит в Тобольск?
― Жалко, пока второй. Привело сюда приглашение попечителя городского, печальника, заботника ― Елфимова Аркадия Григорьевича. Я выступал перед деточками в детской школе, ездили в монастырь. Туда приехал хор духовной светской музыки «Пересвет», привез Георгий Георгиевич Поличенко. Он ведет на радио «Орфей» «Крестьянский час» ― замечательное радио классической русской музыки.
― Чем занимается писатель Владимир Крупин? Пишет в стол, ищет спонсоров?
― Спонсор у меня жена. А в стол зачем писать?
― Богатая жена?
― Она ― главный редактор журнала «Литература в школе». Журнал держит тираж, зарплата побольше. У меня пенсия только, я не жалуюсь, просто объективно. Когда Кудрин долго начинает упрекать меня, благодетели прибавляют мне 200 рублей и я должен тысячу раз сказать «спасибо», но я иду в магазин, а эти двести рублей цены уже сожрали. А квартирные цены? В Москве это огромная проблема. Считают, Москва зажралась, там невозможно богатые люди. Неправда. Москва ― город контрастов.
― Что написал в последнее время Владимир Николаевич?
― Вот жалко, не знал о нашей встрече заранее, последние книги оставил в Тобольске. Вышло у меня «Освящение престола» ― небольшая книга, безгонорарная в «Русской миссии». Издательство оно хорошее, но нищее. Меня однажды поразило, на НТВ сидели два холеных, сытых юриста и учили, как закосить от армии. Не стеснялись жаргонных слов. Меня это ужасно возмутило и потрясло. Мы-то в свое время рвались в армию, звание защитника Отечества было высоким, святым. Я и написал повесть «Освящение престола». Написал о юности, о любви, о девчонках, о друзьях, друзья юности ― на всю жизнь воспоминания.
― Вас в армию откуда брали?
― Из моего родного села Килимесь. У меня отец из Уржума, мать из Маломыжа, «Мальчик из Уржума» была известная книга про Сергея Мироновича Кирова.
― Кострикова?
― Конечно, этот Костриков не бывал ни разу в Вятке, а Вятку обозвали псевдонимом Кирова. Это меня ужасно ранит. В Киров приезжают старые большевики, подстерегут, загонят в угол: что Вы имеете против нашего дорогого, незабвенного Сергея Мироновича? Я говорю: да вы его хоть золотом осыпьте, но Вятка-то причем? Удивительной красоты слово Вятка. Вятский народ ― хватский. Я бы даже сравнил вятских по солидарности с нашими младшими братьями израильтянами. Друг другу помогают, когда живут на чужбине, так и вятские. Приедешь куда за границу, а там вятский. Он все бросает и ― с тобой. Нашел в Тобольске прекраснейшего вятского человека ― Зырина Виктора Владимировича. Он начальник порта. Удивительно сохранивший говор, юмор, сразу мелькают знакомые названия. Вятский ― народ хватский. Семеро одного не боятся, один на один ― все котомки отдадим. Семеро на возу, один подает и кричит, не заваливай. Вятский ― рот хватский, столько семеро не заработают, сколько один пропьет. Шутки не угасают.
Омельчук: Владимир Николаевич, чем труднее времена, тем красивее литература?
Крупин: Как сказал поэт: чем ужасней бешенство стихий, тем сильнее гром на колокольнях. Надо сопротивляться. В России никогда не было легких времен.
― Совершенно?
― Может, при Иване Третьем.
― Когда Крупина в армию брали, он девушку любил?
― Было.
― Они прощались?
― Хорошие в России были времена. Жили, может быть, беднее. Я еще застал лапти, застал глиняные стаканы, лучину, но ощущение солнечного сияния идет ко мне из отрочества, из детства, из юности. Не знаю, как мои внуки будут детство вспоминать, оно стало более трудным, более нервным, дерганым. Наши тела это еще могут вытерпеть, но нашим душам тяжело выносить.
― От нас же, дедов, зависит, какое детство мы организуем нашим внукам?
― Зависит, но не в моих силах убрать этот страх, когда все меряется на деньги, когда простые понятия душевности, чистоты, святости, любви к Отечеству заменяются голым расчетом. Вторглись в мир деньги.
― Кое-кто торопится объявить поминки по великой русской литературе?
― Вы знаете, примерно в 1951-м году Бубеннов и Кочетов объявили, что кончилась, русская литература. Они объявили, а русская книга тут и народилась. Появлялись и появляются…
― Закончилась на Кочетове?
― Вроде, на Кочетове. Но появлялись Тендряков, Абрамов, Астафьев, Белов, Распутин, Лихоносов, Потанин Курганский ― прекраснейшие писатели. Как же можно говорить, что кончилась? Мое поколение назвали «поколением сорокалетних». Теперешнее поколение сорокалетних ― очень хорошее. Козлов, Сегель, Трапезников, Попов Михаил, Артемов, Хабаров, пришли прекрасные крепкие люди. Они уже пишут не как мы, по-стариковски, от руки, а на компьютерах, иногда во вред эта компьютерная скорость. Сегель написал романов восемнадцать, но я говорю: Саша, у тебя романа два-три останется. Это великое для нашей литературы счастье. Даже у Шукшина мы не можем убрать его «Любавиных» или «Я пришел дать вам волю», но оно уже отходит, тускнеет. А скажем, «Чудики» ― это замечательно.
― Что литература теряет ― вот Пушкин писал гусиным пером? И это было самое естественное? Слово теряет?
― Я пишу от руки. Я думаю, теряет. Писал «Поезд в сороковой день» в свое время, тоже осмелился, охамел, на машинке. Механически. А уж компьютер… А еще раньше писали тростником. Один старец сказал, что литература, когда перестали писать тростником, закончилась. Конечно, что-то теряется. Перо, бумага, сердце, душа, голова, от сердца к сердцу, пролагают путь к будущей тайне, тайне общения читателя с книгой.
― Про Сибирь никогда не писалось?
― Я писал. Осмелился написать поклон Иркутску «Далеко в стране Иркутской». Это, конечно, мало, о Байкале надо бы иначе писать. Но опять же, как после Распутина? У меня жена из Тамани, но написать о Тамани мешает Лермонтов.
― Все кто-нибудь мешает: то Лермонтов, то Распутин?
― Распутин. Вы знаете, когда о чем-то написано, это брошена перчатка следующим поколениям. Попробуй написать, похуже нельзя.
― А забыть Тамань?
― Как забыть, я наизусть знаю ― «…вошел в хату, на стене ни одного образа ― дурной знак…». Повесть-то внутри очень православная. У меня есть своя полоса в «Литературной Вятке». В последнем номере «Нашего современника» напечатал рассказ «Отец, я еще здесь». Про отца, как ссылали в Сибирь.
― Ссылали Сибирь?
― Да.
― Есть в Сибири кусок родовой истории? Крупины в Сибири бывали, да?
― Семью ссылали, дедушку моего Якова Ивановича сослали, всю семью увозили в Сибирь. Его реабилитировали где-то после войны, дети раньше вернулись, а он потом. Якобы он, ямщик, вез прокламации, «Искру», из-за этого. Не знаю. Он держал почтовую станцию и конный двор. По тем временам ― кулак. Он шутил: у меня, говорил, подушки не было, спал на кулаке, вот кулаком и стал.
― Куда ссылали?
― В Нарымский край, учились они все в Томске. У меня десять теток по отцу, они все учились там. В Томске оставили детей. В Нарыме дедушка Яков Иванович. Я надеюсь побывать, хотя годы, здоровье… Вообще, когда про Сибирь что-то пишут, меня ужасно оскорбляет. Например, сибирские куски «Детей Арбата» Рыбакова мне очень не нравятся, очень там неловко описаны туземцы. До сих пор Россия держится Сибирью. Несмотря на то, что все раскопано, расхватано, уворовано. Даже при таком состоянии Сибирь держит Россию.
― У писателя Крупина читатели остались?
― Вы знаете, да. Поредело, понятно, но это совершенно, естественно. Но читатели у меня остались, я сужу и по почте, и по тому, как книги, слава Богу, расходятся. Это огромное счастье.
― Что сегодня на Вашем столе? От руки написано?
― Я человек малоорганизованный, разбросанный. Надо успеть судорожно закончить книгу странствий «Люди-голуби». Люди-голуби ― это паломники. Про Ближний Восток, Ерецию, Египет, Палестину, Синай, Израиль, книгу странствий закончить. Я шесть раз бывал на святой земле, на Афоне четырежды. Хочется и написать, и издать хочется.
― Сегодняшнее православие. Нет ощущения, что многолетняя рана настолько глубока, столетняя рана атеизма, что трудно оправиться?
― Это да. Рухнул Советский Союз, Варшавский договор. Все рухнуло. Но сохранилась вера православная. Благодаря вере сохранилась Россия.
― Странствия, Владимир Николаевич, всегда урок?
― Прежде всего, для себя. Это поклонение святыням, уже не молод, молишься за родных, близких, за матушку (она у меня, слава Богу, жива), за внуков, за детей. Паломничество очень древнее. Первой паломницей называют святую равноапостольную Великую княгиню Ольгу, которая крестилась в Константинополе. Хождение игумена Даниила. Афанасий Никитин, по сути, паломник. Когда читаешь его записки «Хождение за три моря», он очень боится, что потерял ориентацию в календаре, думает: я ем, а вдруг сегодня пятница, пост Великий наступил. Он продолжает быть православным, его хотят в ислам склонить, в буддизм, но он выстаивает в этой борьбе.
― А нашей большой обширной Родины для странствий разве маловато?
― Места, Богом возлюбленные. О родине Иннокентия Вениаминова ― апостола Америки и Сибири, Амга родина его, довольно далеко от Иркутска ― об этом месте написал. Написал, конечно, о святынях Вятской земли. Работать нужно. Поездки помогают находить силы, теперь мне только здоровье нужно, больше ничего.
Омельчук: Следующее паломничество в Нарым?
Крупин: Хорошо бы. Там много косточек лежит наших страдальцев.


Татьяна КРУПИНА:

Сложное счастье
«Железные леди», как правило, чертовски обаятельны. Не сразу поймешь ― крепкий орешек. В наступление идет решительно, оборону держит прочно, и, всегда улыбаясь, согласна на компромисс. В свою пользу.
Деньгами тюменского правительства заведует Татьяна Крупина. Деньги солидные, мощные. Тюменская область ― живая точка роста России. И в годы испытаний, проблем и кризисов. Социологи высчитали: в Тюмени живут самые счастливые граждане России. Они сами так считают. Счастья по приказу не бывает.
И еще: область ― лидер России по потенциалу человеческой личности (рейтинг ООН). А по объему ВВП на человеческую душу занимает в мировом рейтинге почетное место между… Германией и США.
Какое отношение это имеет к Департаменту финансов тюменского правительства, который возглавляет Татьяна?
Наверное, прямое.
Счастье, понятно, вещь эфемерная, но его база насквозь материальна. Значит, фундаментальный бюджетный процесс-манёвр осуществляется грамотно и целеустремленно.

Омельчук: Татьяна Львовна, разве деньги — женское дело?
Крупина: Зарабатывать деньги ― удел мужчин, считать и тратить ― женское призвание.
― Финансист ― всегда осторожный человек?
― Осторожнее финансиста должен быть только сапер.
― Женщина осторожнее мужчины?
― Риск с бюджетными средствами просто не обсуждается. Можно рисковать со своим личным бюджетом, но не с бюджетом области.
― Вы давно на этой работе. Были расхристанные российские времена, когда не существовало рамок?
― Инструкций, порядка? Было такое.
― Рисковали?
― Была житейская логика, во всех подходах это выручало.
― Стабилизационный фонд России ― очень осторожные люди с ним работают?
― Там несколько иные причины на осторожность. На таком высоком серьезном федеральном уровне резкие движения могут повлечь очень серьезные последствия, иногда непоправимые. Это, безусловно, требует очень внимательной финансовой политики.
― Рисковать ― никогда?
― С бюджетными средствами ― нет.
Омельчук: А когда же «риск ― благородное дело» начинается?
Крупина: Можно поимпровизировать со своими деньгами, если есть на то желание, на фондовой бирже.
― Сама могла бы зайти в казино?
― Нет. Не заходила. У меня ни желания не было, ни позыва.
― Но натура-то азартная?
― Скорее ― нет, чем да.
― В Вашей семье кто расчерчивает семейный бюджет?
― Решение принимает коллегиальный орган.
― Коллегиальный орган зовут Татьяной?
― Нет. Супруг, ребенок, наша мамочка.
― Подход к семейному бюджету как к областному?
― Достаточно осторожный. Но риски позволительны.
― Статья на женские безумства предусмотрена?
― Что касается моего гардероба ― расходы утверждаются моим супругом.
― Правда?!
― Конечно. Все в рамках семейного бюджета. Финансовая дисциплина должна соблюдаться всегда и во всем.
― А если у Александра нет настроения ― а вещь хорошая?
― Он благосклонен в этих вопросах, у нас никогда не было проблем по женским статьям расходов.
― Не безумство ― система?
― Может быть.
― Выбор у вас осознанный? Есть такое девичье призвание ― всю жизнь работать с деньгами?
― Выбор получился случайный. Но как показывает опыт ― случайностей в жизни не бывает.
― Интересно, были другие замыслы и задумки?
― В девичестве ― да.
― Не девичий секрет?
― Все в прошлом и не очень актуально.
― Космонавткой?
― Все по-земному ― технологом. Меня интересовала химия.
― Помочь развитию нефтехимического производства в Тобольске ― рука охотнее выводит крупные цифры?
― Рука уверенно выводит цифры.
― Какая-то приязнь осталась? Скажите, Татьяна Львовна, у Вас же были матерые учителя?
― Мне действительно повезло, замечательные учителя. Мой первый наставник ― заведующая финансовым отделом Тюменского райисполкома Надежда Дмитриевна Штурн. Незаурядная личность, научила ответственности к порученному делу, научила пониманию, что второстепенных вещей в профессии финансиста не бывает. Я с теплотой вспоминаю Караметдина Фазлеева: то, что сейчас мы ― сплоченный коллектив, команда единомышленников-профессионалов, безусловно, его заслуга. Я благодарна своим учителям, они учили меня жизни. Низкий им поклон, дай, Господь, здоровья.
― Мужской подход к областному бюджету отличается от женского?
― Нет индивидуализма мужского либо женского ― обстоятельный взвешенный подход.
― Финансист ― это склад характера?
― Думаю, да. Случайных людей среди финансистов не остается.
― С министерством финансов Вы постоянно, системно работаете?
― Мы отчитываемся перед ними.
― Там не случайные, системные и очень осторожные люди?
― Там работают профессионалы.
― Областной бюджет ― это народные деньги. Осторожность по отношению к народным деньгам?
― Да. Все деньги, все государственные ресурсы должны быть потрачены эффективно, с пользой, каждый житель нашего региона должен почувствовать: все, что он вложил ― все возвращается.
― Для олигархов деньги зарабатывает народ?
― Почему? Олигархи зарабатывают, а народ тратит.
Омельчук: Вы рассматриваете областной бюджет: только цифры, четкие цифры, и ничего кроме цифр?
Крупина: Бюджет, наверное, самый политизированный закон среди всех законов. Безусловно, это цифры, но это еще и очень большая работа, это эмоции, это холодный расчет, иногда жесткий, но всегда бескомпромиссный.
― За каждой цифрой ― будущее дело?
― Безусловно, выстраивая финансовую политику на очередной год, определяются приоритетные, значимые задачи.
― Какие бюджетные статьи расходов Вам особенно по душе?
― Для финансиста нет такого, что очень сильно нравится, второстепенного не бывает.
― Сохранился ли советский «остаточный» принцип?
― При социализме в первую очередь финансировалась оборона, экспорт социализма. Что касалось благосостояния собственных граждан, действительно, это в остатке. Сейчас приоритетные задачи, миссия правительства ― улучшение жизни каждого проживающего на территории региона тюменца. Социально ориентированный. Расстаться с пресловутым «остаточным принципом» позволила общеэкономическая ситуация ― российская и региональная. Остаточные принципы ушли в небытие, сейчас программно-целевое бюджетирование.
― Бюджетная система кардинально изменилась? Или постепенно, мелкими шажками? меняется?
― За последние восемь лет произошли принципиальные изменения не только в структуре расходов, это сразу бросается в глаза, произошли изменения в идеологии. В период социализма финансировалась численность. Сейчас идеологически изменился подход. За счет бюджетных средств должна предоставляться бюджетная услуга, услуга хорошего уровня, хорошего качества.
― Вы признаете, что каждый человек может ошибиться?
― Безусловно, никто не застрахован от ошибок.
― Бывают ошибки в бюджете?
― Бюджетный процесс ― очень большая работа, задействовано много людей: это работники органов государственной власти, члены правительства области, депутаты, работники службы областной Думы, очень много людей. Они отрабатывают, чтобы бюджет был полновесный, решал все насущные задачи. Безусловно, все работают так, чтобы ошибок в бюджете не было. Депутаты постоянно вносят поправки в Закон об областном бюджете.
― Обиженных всегда больше, чем довольных?
― Обижаться можно только на себя. Почему? Каждый распорядитель проводит защиту своей программы, если какие-то вещи подаются не очень аргументированно, не обстоятельно и расчетно не обоснованы ― значит, не очень приоритетно.
― Кто определяет, кто выстраивает приоритеты в официальном областном бюджете?
― Губернатор и законодательное собрание. Владимир Владимирович Якушев ― финансист, все эти вещи он знает изначально.
― Бюджет-2008: задача номер один?
― Улучшение жизни каждого тюменца. Это миссия правительства. Безусловно, задача без обеспечения конкретными ассигнованиями невыполнима. Но все 107 миллиардов рублей работают на благосостояние тюменцев.
― Особенно на севере можно услышать, что областной бюджет слишком зависит от доходов северных округов. Это так?
― Что касается бюджетной системы Тюменской области, включая автономные округа, ― это самодостаточная, устойчивая, сбалансированная, в некоторых случаях ― интегрированная система. Безусловно, наша область отличается от других субъектов, наш бюджет ― бюджет сложнопостроенного субъекта, он уникален, как наша Тюменская область. Но бюджет всех трех субъектов, входящих в Тюменскую область, ― самостоятельный.
― Зависим друг от друга, а не кто-то от других?
― Есть интеграционные отношения, есть областная целевая программа «Сотрудничество», она объединяет нас в решении общих вопросов. Но все самостоятельны.
Омельчук: Татьяна Львовна, заканчивая рабочий день, смотрит, как закончились торги на нефтяных биржах?
Крупина: Безусловно, этот вопрос всегда в поле моего зрения.
― Наш бюджет нефтяной области связан с мировыми ценами на нефть? Дрожит, шатается, колеблется?
― Зависимость серьезная, я бы сказала, ровно на одну треть, именно столько наших доходов приходится на долю налога на добычу полезных ископаемых.
― Областной бюджет из года в год даже кратно растет ― это всегда хорошо?
― Недовольных пока не было.
― Что стимулирует финансовую активность: профицит? или дефицит?
― Задачи финансовой политики, выполнение текущих государственных задач. Важно, чтобы на это имелись средства.
― Денег в бюджете всегда должно быть много, лучше с избытком? Или в меру?
― В идеале денег должно быть столько, сколько нужно на выполнение обязательств государства.
― Хотя бы гипотетически существует опасность: мы можем не осилить годовой бюджет?
― Слишком много людей задействованы в процессе исполнения бюджета, работают профессионально, они, понятно, не волшебники, безусловно, случаются ситуации, которые объективно сложно изменить. На практике все возможно.
― Для Вас: учителя, врачи, работники культуры и искусства ― бюджетники? Или ― интеллигенция, по-советски выражаясь?
― Для меня врач ― специалист, к которому я обращаюсь, когда нужна медицинская помощь. Учитель ― тот человек, которому я доверяю самое ценное, что у меня есть ― ребенка.
― Негинскому что доверяется?
― С помощью Евгения Семеновича все мы культурно растем, это нас обогащает. Духовно.
― Ваш первый самостоятельный областной бюджет. Год?
― 2002-й. 23 миллиарда.
― Нынче ― 107?
― Больше, чем в четыре раза.
― Живем в четыре раза лучше?
― Мы решаем задач в четыре раза больше.
― Татьяна Львовна, Вы дочь Льва?
― Абсолютно верно.
― Львица?
― Сама не знаю, со стороны виднее. Но, что касается государственного дела, наверное, соглашусь. В этих вопросах не могу оставаться равнодушной.
― Бюджет защищаю, каждую цифру, как яростная львица?
― Стараюсь защищать аргументированно. Но, безусловно, наверное, и львицей приходится поработать немножечко. Это моя работа.
― Депутаты догадываются о Вашем темпераменте?
― Депутаты подходят очень серьезно, конструктивно, нужно отдать им должное. Каких-то нападок от львицы не требуется.
― В Тюмени маловато светской жизни? Женщина-Крупина как считает?
― Если честно, я не очень искушена в светских вопросах.
― Светская львица ― это в будущем?
― Это не мое.
― А какой вид досуга предпочитаете?
― Все свободное время я посвящаю своей семье. Ходим на лыжные прогулки, смотрим фильмы, нам очень хорошо вместе.
― Постряпать любите?
― Мне очень нравится запах пирогов. С яблочками, с капусткой, с картошечкой, с грибами. Запах хлеба. Запах хлеба ― это такой уют, ощущение мира, спокойствия. Замечательно готовит наша мамочка, живет с нами, она профессионал, у нее очень хорошо получается. Я помогаю.
― А какое блюдо удается лучше других?
― Наверное, блины.
― Тот же запах хлеба?
― Тот же, но не так.
― Скажите, Татьяна Львовна, сложно быть женщиной в XXI веке?
― Наверное. Если одновременно пытаешься быть замечательной мамой, очень хорошей хозяйкой, заботливой женой, профессионалом на службе с ненормированным рабочим днем. Не всегда идеально получается. Сложно.
Омельчук: Это счастье ― быть женщиной?
Крупина: Когда все это получается ― тогда и счастье. Но счастье быстротечно.


Евгений КУЙВАШЕВ:

Прошлое — разведка будущего
Сегодня он мэр областного центра. Мэром исторической столицы Сибири ― Тобольска Евгений Куйвашев поработал около трех лет. Но, может, именно в эти его годы Тобольск ощутил, что возрождение, ренессанс ― не пустые слова, а вполне реальны. Если город захочет ― это реально. Мэр Куйвашев все сделал для тобольского ренессанса.

Тобольск. Кремль. Софийское подворье
Омельчук: Евгений Владимирович, Дмитрий Хворостовский будет петь здесь?
Куйвашев: Да, здесь. В прошлом году здесь был поставлен Новой оперой «Борис Годунов», а нынче будет петь первый баритон…
― …мира?
― Конечно. Дмитрий Хворостовский дал согласие дать концерт в Тобольском Кремле.
― Тобольск аншлаг обещает?
― Все билеты, которые выделены на Тобольск, реализованы, хотя стоимость билетов соответствующая, коммерческая, но по карману.
― Даже Тобольску выделили квоту?
― Обещают гости быть ― Тюмень, Сургут, Москва, Питер. Специально едут.
― Пойковский?
― Да, оттуда тоже.
― Самый первый театр в России появился именно здесь, на Тобольском холме?
― Да.
― Ярославль через 60 лет очнулся?
― Традиции здесь серьезные. Убеждать меня в том, что мы ― театральная столица первоначальной России не нужно. С того времени прошло почти 300 лет, город испытывал разные времена, соответственно, где-то театр помогал городу или город помогал театру. Сегодня театр существует и достаточно представительно, прекрасная премьера «Конька-Горбунка», комедии. Все спектакли ― тобольский аншлаг.
Омельчук: Сам глава города заглядывает в театр? На регулярной основе?
Куйвашев: Заглядывал и буду заглядывать.
― На «Таганку» или в родной театр?
― В «Таганку» не всегда получается. Вообще, наш театр люблю. Когда знаешь актеров, любуешься, как умеют перевоплощаться, как играют, как отдаются, это ж гораздо интересней смотреть. Они роднее. Родня на сцене.
― Ходите на спектакль, на драматурга, на актеров, или на актрисок?
― Всего понемножку.

Тобольск. Кремль. Софийская площадь
― Евгений Владимирович, Тобольск ― столица изначально православной Сибири. Как живете с епархией?
― Конструктивно, по-деловому. Я видел и другие, Тобольско-Тюменская ― одна из ведущих епархий всей патриархии. Она так же живет судьбой города, участвует в его судьбе. С архиепископом владыкой Димитрием постоянно встречаемся и по жизни города, и по жизни епархии. Хорошие отношения.
― Без противоречий?
― Гладко в любом деле никогда не бывает.
― Когда взаимодействуешь с церковниками, наверное, надо быть особым тонким, может быть, даже изворотливым дипломатом?
― Я бы не сказал. Мы все хотим сделать жизнь города краше, лучше, но каждый идет своей дорогой, и желательно, чтобы мы шли рядом, помогали друг другу. В любом случае, всегда можно найти компромиссное решение.
― Компромисс по Тобольскому музею ― удалось прийти к взаимовыгодным соглашениям?
― Вопрос на повестке дня. Мы работаем над решениями, первая точка хорошего соприкосновения уже есть. Скажу точно, конфликта нет. В принципе его и не было. Пока.
― Когда возникает противоречие «церковное ― светское» ― у мэра обязанность защищать светскую сторону?
― У мэра обязанность защищать город, горожан. Мы позиционируем Тобольск, как туристический центр, мы должны защищать и гостей нашего города. От каждого шага городу не должно быть хуже. А об остальном всегда можно договориться.
― Лично всегда удается притулиться к истине?
― Не помню, кто из великих сказал: в споре рождается истина.
― Куйвашев ― спорщик?
― Нет, переговорщик.
― Переговоры могут вестись день-ночь? Утро-вечер?
― Могут вестись и неделю без перерыва.
― Аргументы у оппонентов посильнее ― Куйвашев примет другую точку зрения?
― Безусловно.
― Натура протестует?
― Здесь не должно быть иных амбиций. Дело ― во главе угла.

Тобольск. Нагорная часть. Исторический угол города
― Вы ― мэр исторического города и мэр современного Тобольска. Прошлое, великое прошлое Тобольска его не обременяет?
― Сегодня мы нашли некий баланс. Помимо того, что это город исторический, я бы хотел еще напомнить, что здесь серьезное высокотехнологичное производство углеводородного сырья, это крупнейший терминал, транспортный узел Тюменской области. Понятно, коммунальное хозяйство требует постоянного внимания, социальная защищенность людей.

Тобольск. Вид на нефтехимический комбинат
Омельчук: Тобольский нефтехим свои проблемы развития решил?
Куйвашев: Проблему мы решим, когда все построим. Буквально вчера состоялась презентация проекта американской компании «Флюор». У меня есть все основания полагать, что проект будет реализован в намеченные сроки. Намерения компании «СИБУР» к Тобольскнефтехиму очень серьезны, мы, администрация города, выполняем свои договоренности, прописанные в Соглашениях. Тобольскнефтехим ― градооборазующее предприятие, он прошел первый этап развития, на очереди строительство 2-й и 3-й очередей. Большие надежды на туризм, но не туризм ради туризма. Туризм должен приносить городу и людям радость, финансовые средства, повышение средней заработной платы, конечно, есть еще и социально незащищенные слои населения, но в целом наблюдается положительная динамика и в росте заработной платы. Чем больше заработная плата у работников Тобольскнефтехима, тем больше налогов в городском бюджете. На комбинате работает почти шесть тысяч человек, при средней заработной плате там 18–19 тысяч, это ощутимо для города.
― У современного Тобольска нет «исторического» бюджета. Дорого обходится понимание прошлого, внимание к прошлому, сохранение прошлого ради будущего?
― Безусловно. Здесь, конечно, сложнее, чем в современном городе. Потому что прежде, чем принять какое-то решение в отношении, допустим, формирования городской среды, постоянно нужно залезать в историю, дабы дух исторического Тобольска не потерял смысл.
― В Пойковском у Куйвашева голова о прошлом не болела?
― Нет, не болела. Пойковскому всего лишь 35 лет, первооткрыватели живы и здоровы, и сейчас им желаю здоровья. Хотя мы и там попытались найти ниточки прошлого, того дорогого, о чем болит душа у людей.

Тобольск. Вид на Подгорную часть с Кремлевского холма
― Евгений Владимирович, можно считать, что Подгорная проблема Тобольска начинает решаться?
― Безусловно. Большая часть проблем, а именно ― водопонижение и мелиорация, решены. Я говорю о водопропускном сооружении, из углубленных русел мелких речек перекачивают воду в русло Иртыша. Но, естественно, работы еще масса. Почва должна принять первозданный вид, она должна осушиться, уровень грунтовых вод должен понизиться до проектных. В целом, нам понятно, куда мы идем.
― Прощай, допотопный Тобольск?
― Неправда.
― Неправда?
― То, что мы снесли, никакого отношения не имеет к истории. Это бараки. А здесь появятся новые дома. Они утверждались на градостроительном Совете с участием интеллигенции, историков. Новый вид, старый дух. Здесь будет квартал для молодых семей, квартал городских домов и кирпичный квартал, квартиры с прекрасным видом на Кремль. Это достаточно выигрышное место проживания. Понятно, еще масса проблем, работаем.

Тобольск. Губернаторский дом — нынешнее здание районной Администрации
― Тобольск помнит, что он дал последний приют последнему российскому императору?
― Помнит, гордится. Будет гордиться, поскольку вся семья Романовых причислена к лику святых. Тобольск ― это город, не убивший царя, этим уже стоит гордиться. Многие, наверное, и гордятся. Я уверен в этом. Часто встречаюсь с интеллигенцией. В планах у нас создание музея Дома Романовых. Мы в этом направлении уже достаточно серьезно продвинулись. Если говорить о Тобольске туристическом ― это один из основных брэндов.
Омельчук: Вы часто употребляете забываемое слово «интеллигенция». В Тобольске интеллигенция сохранилась?
Куйвашев: Да. Ее здесь много, разная, интересная. Задиристая, вредная. Противная, ершистая. Всякая, но это интеллигенция. У нас институтов интеллигенции достаточно много, это и преподаватели, и работники музея. Писатели, художники, скульпторы. Мы недавно создали исторический Совет, куда входят именно представители интеллигенции. В устройстве городской среды мы всегда стараемся опираться на мнение интеллигенции, людей, которые по-настоящему любят Тобольск и гордятся Тобольском. А людей, гордящихся Тобольском, на мой взгляд, становится все больше и больше.
― Тобольск позиционирует себя, как крупный российский или мировой туристический центр?
― О мировом, пожалуй, говорить преждевременно.
― А чего стесняться?
― Мыслить можно, безусловно. У меня нет ни капли сомнения, что это сбудется. Это будет. Но сегодня должен развиваться региональный туризм. Очень много рядом регионов, которые хотят знать свой край. По истории Тобольска можно читать всю историю России.
― Путин ― человек неожиданный. Возьмет да проревизирует, как выполняются его тобольские замыслы.
― Все идет по плану. Формирование туристической инфраструктуры ― это и правильное позиционирование себя, пиар-кампания, огромный пласт работы. Если официант очень плохо обслужит туриста, он же больше сюда не вернется, расскажет другим, как здесь плохо. Действительно, огромная работа.
― О чем бы поплакался в президентскую жилетку глава Тобольска?
― Плакаться? Не стал бы.

Тобольск. Главная улица. Место будущего памятника Петру Ершову
― Евгений Владимирович, это место связано с Ершовым? Или случайное?
― Не случайно, но не ершовское. За Вашей спиной ― музей книги. По проекту реконструкции на улице Ремезова будет сквер Ершова.
― Петр Павлович будет смотреть на музей книги?
― Музей будет смотреть на Ершова.
― Как возникла несовременная идея ― музей книги? Вообще в России такие существуют?
― Безусловно, существуют.
― Почему бы не соврать и сказать: единственный ― в Тобольске?
― Врать не умею. Но как не иметь музей книги, если и Ершов здесь учился, и родился великий химик Менделеев, уникальный зодчий Ремезов. Это музей истории книги, истории тобольской книги.
― Ведь сибирское книгопечатание пошло с Тобольска? Вы с президентом Российской Академии наук Юрием Сергеевичем Осиповым знакомы?
― Конечно.
― По ручке?
― Юрий Сергеевич очень прост в общении, всегда интересуется, как идут дела в Тобольске. Часто приезжает сюда, встречаемся. Я бываю в Москве ― обязательно созваниваемся, но стараюсь не докучать.
― У главы Тобольска есть академические интересы?
― У нас действуют биостанции, ячейка Российской Академии наук, они достойно работают, занимают свое место в науке. Видимо, все должно илти своим чередом и не все сразу. Тобольск ― родоначальник сибирского образования ― и светского, и духовного… Как здесь не иметь научную ячейку Российской Академии наук! Тобольск ― родина. Это целый пласт. Здесь много очень родилось, выросло или воспиталось выдающихся людей. Архитектор Николай Никитин, который построил и спроектировал Останкинскую башню. Масса ученых химиков ― вторая волна менделеевская, уникальные художники, композиторы.
― Мы с Вами вспомним, сколько сейчас элементов в периодической таблице Менделеева?
― По-моему, 119. Хотя не буду…
― Давно не заглядывал?
― Давненько.

Тобольск. Мыс Потчеваш
― Евгений Владимирович, у Вас собрались снимать фильм под многозначительным названием «Ермак и Кучум». Придется строить декорации где-нибудь в европейском городе, или в Тобольске сохранилось много сибирской натуры?
― Когда воевали Ермак и Кучум, здесь был только ландшафт. Место, где происходила битва, практически в первозданном виде существует.
― Но вот сибирской деревянной старины в городе все меньше и меньше.
― Мы боремся за сохранение каждого деревянного дома, хотим, чтобы и новое строительство украшали классические наличники, резьба. Недавно утвердили положение о проведении конкурса на лучший наличник. Поэтому будем всячески поддерживать, грантово поддерживать людей, которые украшают свои дома, частные дома с сибирским характером.
― Плавный вопрос ― как относитесь к тоболячкам?
― Ко всем женщинам отношусь хорошо.
― Относитесь ко всем женщинам хорошо. Как относитесь к тоболячкам?
― (Смех). Прекрасно.
― Тобольский женский тип отличается от сибирского, общероссийского?
― Наши русские, российские женщины ― самые красивые женщины. Всегда об этом говорил, говорю и буду говорить. Конечно, в каждом регионе есть…
― Бог с ними, с регионами. Тоболячки?
― Красивые.
― И умные?
― И умные. Есть.
― Но вредные?
― Всякие попадаются.

Тобольск. Вид на Иртыш — слияние с Тоболом
― Евгений Владимирович, что в Тобольске Вы открыли для себя лично?
― Я учился здесь 15 лет назад в медицинском училище, многого не знал о Тобольске. Два с половиной года учился. Тобольск действительно завораживает своим духом, не каждый город сможет вот так заразить стариной, придать энергии.
― Есть место в Тобольске, где душа кайфует?
― Подгорная часть. Как ни странно. Я, кстати, со многими тоболяками говорил ― аналогичные чувства. Именно Подгорная часть. Слияние Иртыша и Тобола.
― Особая аура? Особая мистика?
― Да, да. Когда идешь на катере, на лодке, слияние двух рек тоже чувствуешь. Знаменательное место, это мыс Потчеваш, место битвы Ермака и Кучума. Дух захватывает со смотровых площадок.
― А где душа летает? Отдохнула и полетела?
― На работе. По делу летает.
― Тяжело везти тобольский городской воз, возище?
― Легко только бездельникам. Самое главное, работать интересно. Как правило, с утра, на утреннем объезде обязательно кто-нибудь из современников возбудит чем-нибудь. У нас в Тобольске свои преимущества перед другими городами, есть и слабые стороны, но самое главное ― знать эти слабины, работать над их решением.
Омельчук: К вечеру или ближе к ночи бывает ― устал, как черт?
Куйвашев: Конечно, бывает. Но семья ― это… Отдушина. Конечно, сын.


Геннадий КУЦЕВ:

Человек ― университет
В истории Тюменского университета его ректор на переломе двух столетий, двух тысячелетий, сам ― эпоха. Бешеная целенаправленная энергия. Лично общественное ― общественно личное. Современный классический университет с достойными рейтингами мирового уровня ― его заслуга. Он превратил глухое университетское захолустье в мировой город с мирового ранга университетом. Может, еще не Кембридж, но уже ― Тюмень. По некоторым честным рейтингам ― в первой сотне. И в России звучит.
Тюмень ― мировой нефтяной брэнд, но без приличного классического университета он, все-таки, выглядел неполноценно. Куцее заполнил брешь.
Ему не так много и потребовалось: пара не советских пятилеток.
Что в импульсе, что в фундаменте? Все-таки, наверное, невероятное честолюбие. Он не умеет быть не первым. Только лидер, только на рывок, но ― впереди.
Тюмени на Куцева повезло.

Омельчук: Из крепких напитков, какие предпочитаете?
Куцев: Чай по-французски.
― Это как?
― Берется бутылка коньяка и чашечка чая. Доливаешь в чай ― отпиваешь, доливаешь коньяка ― отпиваешь, и так пока не кончится чай.
― Рецепт Сорбонны?
― Точно.
― Студенты или профессоры?
― Профессоры. Коньяк во Франции дорогой. Хороший коньяк.
― Геннадий Филиппович, в этой жизни мало смысла, но это, наверное, к лучшему?
― Да ну! Как мало смысла? Другое дело, что мы не всегда осознаем, что делаем. Смысл жизни есть. Есть самое высокое предназначение человека ― украшать землю, оставить после себя детей, внуков на земле. Оставить свое дело на земле, остаться в памяти человеческой. Раз уж так природа завела часы…
― Верите в бессмертие человека?
― Нет, конечно.
― Так безапелляционно?
― Я материалист. Человечество существует миллионы лет, эволюция так устроила часы, что каждое следующее поколение на земле должно совершенствоваться, появляются новые виды, более приспособленные и адаптированные. Старый биологический материал просто должен быть списан.
Омельчук: Материалисты не отрицают мысли, что материя не исчезает никуда. А почему мы исчезаем?
Куцев: Материя превращается в другую форму, так же, как и мы беремся из другой формы.
― Разве это не формула нашего бессмертия?
― В известном смысле. Как форма бессмертного существования материи.
― После рождества можно подумать, что мы бессмертны?
― Конечно. (Смех).
― Переживаете кризис желаний?
― Надо уточнить понятие, как советуют философы. Что значит «кризис»? Кризис самих желаний или кризис возможности реализации этих желаний?
― Уточним: мир движется человеческими желаниями и наша жизнь движется к совершенству собственными желаниями. Кризиса совершенствоваться не случается?
― Думаю, у нормального человека, если он физически здоров, нравственно состоятелен, таких кризисов не должно быть. Они у него всегда присутствуют, если он к чему-то стремится. Это пружина, заведенная в человеке, она все время подталкивает. Другое дело, что желания могут быть самые примитивные, достаточно облагороженные, достаточно перспективно-крупные.
― Цели, которые ставил себе молодой Куцев, но до сих пор не достиг?
― Человек, по мере взросления, все время уточняет цели. В молодости у меня было желание побыстрее стать взрослым. С одной стороны ― быть самостоятельным, с другой ― помочь семье. Она у меня в трудном положении находилась. Затем ― выбор профессии. Я перебирал и хотел стать идеологом, охотоведом. Эти поиски всю молодость продолжались. Я ве