# Зорька на яблочке

Иван Ермаков

ИВАН ЕРМАКОВ


Ермаков И. М,

Зорька на яблочке: Сборник сказов. Сост. и послесловие 3. Тоболкина.– М.: Современник, 1980. – 224 с. с ил.

В сборник вошли лучшие произведения самобытного тюменского писателя Ивана Ермакова, успешно работавшего в жанре современного сказа. Его герои – люди разных поколений, участники революции, гражданской и Великой Отечественной войн, наши современники.

70302–000 ББК84.Р7

М Л\106(03)–80 122–80 4 <02010200

©ИЗДАТЕЛЬСТВО «СОВРЕМЕННИК», СОСТАВЛЕНИЕ, ПРЕДИСЛОВИЕ, ИЛЛЮСТРАЦИИ, 1980 г.


Стоит меж лесов деревенька

Летописцем Илью Стратоныча недавно прозвали.

По выходе на пенсию задумал он историю родной своей деревни написать. Сорок лет бессменным сельсоветским секретарем отбыл – всякое событие на памяти, всякий житель перед ним как на блюдечке,– кому же, если не ему, этим делом заняться. Завел себе дюжину клеенчатых тетрадей, авторучкой вооружился, очки сменил, ну, а прозвище «Летописец» народ ему сочинил.

И скажите пожалуйста!.. Самое безвредное занятие себе старичок придумал, самую неответственную нештатную должность избрал: ни штрафа, ни взыскания от него, а на людей между тем сдействовало. Затревожились. Заподумывали: «А под каким видом-образом я в эту самую Стратонычеву летопись угадаю? А вдруг перед потомками и перед грядущими поколениями оконфузит?» С этой мыслью на свою жизнь заоглядывались, свои поступки-проступки применительно к летописи соразмерять начали.


Одна мудрейшая механизаторская женка, по прозвищу «Оксютка-барыня», дабы не ехать на сенокос, ногу сама себе гипсом вымазала. Кость, дескать, треснула. Ясное дело – разоблачили... Три раза к Стратонычу прибегала!

- Ты не пиши! – шепчет. – Вычеркни! – шепчет. – Я тебя, селезня белого, по смертный твой час мягким калачиком и яишней с салом кормить буду.

Всячески улещала. А только без воздействия.

Зря, дева, порох тратишь,– Стратоныч ей ответствует.– Что я действительно белый, это ты правильно подметила... А что история за яишню не продается – недоучла. Хоть жемчугами теперь корми селезня!.. Ни за птичье молоко!

Аксютке вычеркнуться надо было, а киномеханику Захарке Бадрызлову наоборот – вписаться. Этот, будучи навеселе, тещины иконы порубил и печку ими растопил. Теща в суд подала. За оскорбленные верующие чувства и стоимость двенадцати апостолов с Захарки взыскивала. Вот он и трактует Стратонычу:

- Ежель мне срок присудят, так и запиши: «А был он, Захарко Бадрызлов, воинственный безбожник. И не мог он, Захарко, терпеть под одной крышей всякого разного опиуму. И не водка на него окончательно совлияла, а антирелигиозный, про папу римского, кинофильм. За что и под кодекс угадал...»

Каждому свое, как видите.

Спешит деревенской улицей Илья Летописец. Согнули годы молодчика. Ноги хоть и проворят, а лысины обогнать не могут. На вершок, да впереди она. Как будто боднуть кого вознамерена. Загар по ней ржавыми пятнами лег. Вокруг белым оснежьем сияют остатки кудрей. И весь он, Стратоныч, белый. И борода, и усы, и брови. У Маремьяновны на что глаза ослабли, а его издалека примечает. Глядишь, и заторопилась навстречу:

- Ты, Илюшенька?

- Я, Маремьяновна.

- Вписал моих?

- Не дошел еще, Маремьяновна. Первые выборы описываю.

- Ты не забудь,– заторопится Маремьяновна.–

- Старший – Степан был, за ним – Кирилл, дальше – Егорушка, Вася, Алеша. Пять сынов, пять румяных груздочков, проводила на фронт Маремьяновна, и хоть бы один... Мнится ей, что вот впишет Стратоныч ее горьких солдат в свою летопись, и отнимется у праха-забвения какая-то сущая долька живого, не навсегда, не бесследно истребятся на земле ее Степа, Кирилл, Егорушка, Вася, Алеша. Хоть малой частицей воскреснут они из кругленьких буковок под дрожащим пером Летописца.

- Не позабудешь, Стратоныч?

- Как можно, Маремьяновна! Допишусь до этой страницы – всех поименно назову. У самого двое там...

- У Егорушки зубы рано прорезались. За грудь кусал... Все до болятки, все до болятки... Запиши для памяти.

Стратоныч достает из-под ремешка желтую клеенчатую, с самодельным алфавитом тетрадь, открывает ее на букве «М» – Маремьяновна. «У Егорушки рано прорезались зубы»,– записывает.

- А Степа, баловник, пистону деду в трубку заложил. Взрыв у того под носом получился,– поспешает Маремьяновна.

- И про «пистону» пометит Стратоныч.

Много исписалось у него тетрадей, много накопилось в них потешных и горестных, геройских и житейских деревенских былей, а конца летописи не предвидится. И не будет конца. Не вчерашней ли ночью вписал он на свежий листок тревожным бессоньем рожденные строчки: «Ребячье сердце в неправой обиде, что птичий подранок...» Так у Стратоныча начинается быль о Савостьке Горошке.

Шел он, Савостька Горошек, из школы домой. Не сказать, что веселый шел. Денек весенний, голубой да звонкий выдался, над пашнями маревца струят, скворцы кошек передразнивают, на дровосечных делянах сладкий березовый сок из каждой конурки цедится, а у него, у Савостьки, две двойки портфель отягчают:

Учительница опять рассердилась: Яровые принялся сеять?! Осенние Савостькины двойки она называет «озимыми». Все с подкусом да с подковыром!.. Эх, жизнь, жизнь третьеклассничья!

Домой Савостьке не к спеху. Не к спеху, не к радости. Он останавливается перед огромным тополем, раздумывает, вздыхает. От корней до вершины измеряет глазенками дерево. «Великанище. А когда-то ведь тоже лозинкой был. Прутичком. Желтых гусят таким в табунок сшевеливать».

Тоненький гибкий прутичек был высажен в честь рождения Савостькина деда. Тоже Савостьяна. Сейчас его так и зовут: «Савостьянов тополь». Вспушил под него прадед в давние года круговинку земли, нацелил тугой верхней почкой в апрельское солнышко – и расти тополек. Зеленая сказка сынку. Единственному. Долгожданному Сейчас этот бывший прутичек двум дядькам не обхватить. По чайному блюдцу листы выметывает. Пушить начнет – на полдеревни пороши наделает. И ложится от него на дорогу тень, как от черного, грозового облака. Солнечный зайчик не прошмыгнет. Корни наподвид толстых удавов вокруг по земле расползлись, извиваются. Сила дерево! У всех на виду, всем вприметку. А в честь кого посажено, в чью память цветет, того давно уж в живых нет. Пал Савостькин дедушка смертью храбрых у стен Кенигсберга. Пал, когда Савостьки Горошка еще и на свете не было. Только по чужим рассказам знает он своего геройского, отважного, таинственного деда-солдата. Он-то, пожалуй, не дал бы сегодня Савостьку в обиду. Не причитал бы, как мать, разные жалостные слова, не разыскивал бы, как отчим, некую вещь, имя существительное которой–троехвостка. Усадил бы старый Савостьян малого к себе на колени, щекотнул бы ему боевой бородой стриженую макушку, и запели бы они вдвоем какую-нибудь военную песню. Вот эту хоть:

Наши деды – бравые победы,

Вот где наши деды!

А потом шепнул бы ему дед скрадком на ухо некое курино-петушиное слово, и не стал бы Савостька носить в своем дневнике ни «яровых», ни «озимых». А что?! Старики, они много всякого-разного волшебства знают. Да опять та же беда... Нет деда у Савостьки. Только тополь. Летней порой взберется Савостька проворным соболькой под его лепетливую крышу, где ярко-зелено буйствует густой, непроглядный лист, взберется Савостька под лепетливую крышу и затаится неведомым мнру зверяткой. Укромна и обжита надежная развилка суков. Коль обидели крепко – горстку терпких слезинок на зеленую тополиную грудь прольет. Словно бы деду на гимнастерку... Не обижен–выдумывать, сочинять чего- нибудь примется. По тихой погоде рискнет иной раз на самую высь, на самую гибкую тополиную вершинку вскарабкаться.

«Не видать ли с нее Кенигсберга?»

Перелески да пашни, стога да стада, недальние соседние деревеньки, затемненная сизая крепь лесов, а дальше, до самой окоемочки неба, ширь да простор – песенные журавлиные угодья.

Не видать Кенигсберга.

Спустится Савостька до заветной суковатой развилины, обовьет ствол худенькими исцарапанными руками и опять надолго-надолго затихнет. И слышит, причуивает левое ухо, как от самых корней до вершины пронизывает тополиную сердцевину неумолчный печальный гул.

«Соки ходят,– догадывается Савостька.– А может, не соки? Может, плачет, тоскует по-своему? Конечно, тоскует. Ведь они с дедушкой как братья-близнецы росли. Перед фронтом, сказывают, обнял его старый Савостьян. В письмах упоминал...»

И еще крепче прижимаются Савостькины ребрышки к тусклой прозелени ствола.

Высоки тополя по Сибири растут. Через горы им видно. Через долы им слышно. И недремны их вещие зоркие очи. Тыщу дней и ночей да еще сотни дней и ночей неотступно глядели они на кровавый закат, где нещадно и смертно сражались сибирские грозные роты. Оседала одна пыль под их сапогами – вздымалась другая, истаивала одна лыжня – проминалась другая. Из-под огня на огонь, из огня да в полымя, из полымя в пекло – «Командир! Где геенна?!» По бессмертью шагали, на легендах венчались, с былинами махоркой делились, с преданиями по сто граммов наркомовских пили.

И все дальше и дальше, туда, на кровавый закат.

«Ты прости, мать-Сибирь, что не кажем лица, что спиною к тебе тыщи суток стоим – недостойно бесстрашным твоим сыновьям даже малым мгновением глаза от врага отвести».

Скольких же, скольких их, беззаветных, упавших лицом на кровавый закат, не досчитались вы, тополиные вещие очи?

Не видать Кенигсберга.

«Дом твой, дедушка, мама на снос продала. Иструхлявел снизу. Двор теперь бурьяном да крапивой зарос. Журавель у колодца сломался... А у меня все двойки, все двойки. И силы почему-то мало. Всякому поддаюсь. Кому не лень, щиплют меня. За вихорок. «Горошек, дай горошку». А еще девкиным сыном зовут. Потому что у меня не отец, а отчим. Когда любит, когда нет. Я его никогда не люблю. Боюсь. А еще...»

Все свои обиды-горести поведает дедову тополю Савостька. И никнет белая неприласканная головка. В синих глазах дальняя, дальняя, совсем не ребячья думка. Даже любопытной, рядом присевшей пичужки не замечают они. Вот задрожали, сломались вдруг губы, и гасит тополиный шелест их горестный шепот:

Дедушка, дедушка! Почему не дождался Савостьку? Вместе бы смертью храбрых пали...

Однажды по сумерочкам пригорюнился он вот так же, обнявши тополь, и не заметил, как подкралась к деревне гроза. Гулко и неожиданно рявкнул вольный гром. Поначалу Савостька от каждой внезапной, прострельно-огненной, яростной молнии сжимался в тугой обреченный комочек, жмурил до боли глаза, а когда приобвык – даже интересно стало, даже храбро и весело сделалось.

И привиделась ему тут Кенигсбергская битва.

Стенами вражеской крепости стал высвеченный молниями «Деньгин лес». Проголосные басовитые грома – тяжелой дальнобойной артиллерией. Молодые, суматошливые, дробные громочки – минометами, пулеметами, автоматами. Сами молнии – «катюшами». А теперь стоило только закрыть глаза, и вот он! Вот он! Савостькин дедушка.

«Вперед, сибирская рота!!» – покрывает грома, расстояния, года воскресший в грозе его голе.

Дед бежит по гремучему, жгучему полю, и с каждым шагом своим к Кенигсбергу высится, высится, вырастает. Вот уж вровень со стенами его борода, выше стен Кенигсберга его боевая пилотка.

«За мной, сибирская рота!!» – громогласно зовет он бесстрашных и верных товарищей. Бессчетно пуль пронзило дедову грудь, без числа снарядов и мин осколками дедово тело порвали – любой бы пал, но деду надо пасть «смертью храбрых».

Рядом стены, а не дошагнуть до них облитому алой кровью Савостькиному деду.

«Храбрая?.. Храбрая?.. Ага!»

Дед снимает сапог и бросает его через стены: «Я не дошел – мой сапог дошел!» Потом отрезает разведческой финкой половину своей бороды, наматывает ее на гранату и бросает гранату под стены: «Я не дошел – моя борода дошла!»

После этого пал.

И содрогнулась под ним вражья земля.

И рухнули стены Кенигсберга...

Да, да! Сапог бросал, бороду финкой обрезал... Так и рассказывает Савостька Горошек про храбрую, геройскую смерть своего неведомого, таинственного деда-солдата. Всем рассказывает. Даже Илье Стратонычу – Летописцу.

Погладит Стратоныч ему вихорок и приулыбнется чуть:

- Савостька, Савостька!.. Какой же ты, парень, выдумщик! Не было у твоего деда бороды. Двадцати семи лет на войну уходил. Медовый ус носил, сахарный зуб, бедовый глаз... С молодыми девчонками на круг плясать выходил!

Только не убедить Савостьку. Никому не убедить.

- Была борода! Была!

Стратоныч задумчиво щурится:

- Будь по-твоему. Твой дед – не мой...

- Мой. И была у него борода,– оставит за собой последнее слово Савостька. ...Скворцы кошек передразнивают, над пашнями маревца струят, на дровосечных делянках сладкий березовый сок из каждой конурки цедится, стоит перед тополем солдатский внук Савостька с двумя «яровыми» двойками в дневнике. «Залезть или не залезать?» – востроносенько принюхивает он первую смолку, источаемую побуревшими блестящими почками. Оглядевшись, Савостька замечает подвигающихся в его сторону Захарку Бадрызлова, с бензопилой на плече, и Володю Целинника, с топором.

Должность киномеханика Захар оставил по собственному желанию. Не могу! – убеждал он общественность в тайной надежде на смягчение судебной ответственности за порубленных апостолов и оскорбленные тещины верующие чувства,– Не могу! Насмотрюсь антирелигиозных фильмов, а после щи мне мощами пахнут и на тещу злостный рефлекц.– Сам между тем, дабы утихомирить истицу, раздобыл где-то ей завалященького Георгия Победоносца и для лампадки – веретенного масла чекушку.

Теперь Захарка работает на разных работах в совхозе. Вот и сейчас куда-то с бензопилой поспешает. Толстые улыбчивые губы, как всегда, приоткрыты. Сверкают из-под них три «благородных» зуба – золотой, стальной да серебряный. Румянеет первым загарцем провисший долу нос. Не фуражку носит Захарка, а малиновый берет. На мизинце – перстень с голубым, как гусиный глаз, камушком. Поравнявшись с Савостькой, чего-то под нос посвистывая, сворачивает Захарка к тополю. За ним – Володя...

- Дяденьки! Вы зачем с топором... с пилой? – ознобило Савостьку.

Тебя, узкопленочного, не спросили,– лениво отстраняет его с дороги Захарка. Задрав голову, он поодаль обходит вкруг тополя.

- Куда его внаклон ведет?..

Примерившись, командует Володе Целиннику:

- Подрубай с той стороны!

- Дяденьки, не надо! – заметался от одного к другому Савостька.– Это дедушкин! Он смертью храбрых пал...

- Вот и этот сейчас хряпнется,– заприсмеивался Захарка.– Подрубай! – кивает он напарнику.

Володя Целинник медлит.

- Здесь, малый, на этом месте,– поясняет он Савостьке,– клуб наметили строить. Видишь, колышками размечено... Грунт вон из тех ямок на пробу брали.

- Не надо клуб! – заслонил тополь Савостька.– Это мой... Это дедушкин! – торопливо, испуганно бормотал он.

- Захарка отшвырнул Савостьку. Затрещала пила, и вот уже сотни стальных безжалостных молниек бензопилы готовы со звериным рыком вгрызться в податливую сладкую мякоть тополя. Вскочивший с земли Савостька кинул под зубья портфель. Взметнулись вспоротые лоскуты клеенки, спорхнули странички «Родной речи», от корки до корки сжевало железо Савостькин дневник. И все это в миг, в птичий пописк. Во второй миг увидел оторопевший Захарка в двух шагах от себя обескровленное, в темных искрах веснушек лицо Савостьки. Только на тоненькой шее дрожала синяя жилка да под белесым зализом вихра лоснился в потном туманце лоб. Неподвижно-большие глаза бесстрашно сближались с жаркой, гремучей россыпью солнечных зайчиков, искрометно сбегающих с яростных зубьев пилы.

- Обеспамятел, что ли? – схватил его за острые локотки Володя Целинник.

- А пу... пусть не трогает! Пусть не трогает! – заизвивалось в Володиных руках судорожное тщедушное тельце.

Напуганный Захарка заглушил пилу, коршуном налетел на Савостьку, скрутил в шершавых разлапистых пальцах парнишкины уши и, до хруста сдавливая хрящики, поволок его на дорогу.

- Рахитик несчастный! Ты чего?! Душа у тебя в самоволку ушла или вполкумпола работаешь – под самую пилу лезешь?

Боли Савостька не почувствовал. Он рвался к тополю. Рвался защитить свое маленькое счастье, приговоренное рухнуть, искорчеваться, осиротить и опустошить его и без того неласковую жизнь.

- Дяденька Захар! Миленький! Не пили. Это дедушка... дедушка мой!.. Подрубай! Я попридержу! – заторопил Захарка напарника. Володя, вяло размахнувшись, вогнал топор в землю и глухо проговорил:

- Не буду, Захарка...

- Чего?!

- Не буду... У меня тоже дед.

- Чего – дед? – все крепче досадовал Захарка.

- Тоже... там...– махнул Володя рукой в сторону Кенигсберга.

Захарка затейливо выругался и решительным шагом двинулся к пиле. Савостька обогнал его. И снова тоненьким жертвенным одуванчиком вытянулся вдоль могучего ствола дерева.

- Ну, не буду. Не буду,– заотступал Захарка. – Мы утречком. На коровьем реву...– донес ветерок до Савостьки утаенный Захаркин голос.

...Как известно, много позаписано в тетрадках Ильи Летописца веселых, грустных, геройских и саможитейских деревенских былей. Если бы спросить его сегодня, почему и отчего так яро дорывался Захарка со своею бензопилой до Савостьянова тополя, ничего, пожалуй бы, не ответил Стратоныч. Надел бы очки, разыскал нужную тетрадь, развернул ее на алфавитной букве «Б» – Бадрызловы – и предложил бы: «Читайте!» И вот что у него там записано:

«По деревенским преданиям, случай этот имел место произойти в средине примерно прошлого столетия. Некто зажиточный мужик Агафон Бадрызлов в один день и в один час поженил своих сыновей-близнецов Свиридона и Спиридона и, дав им родительское благословение, ушел в пустынь замаливать какие-то грехи.

Поначалу братья жили дружно. Дела у них по хозяйству спорились, жены подобрались работящие, скотинка велась, земля плодоносила. Все равно было – одно не равно. Прошло десять лет – вокруг Свиридона пятеро ребятишек щебечут-лепечут, а у Спиридона – ни дочки, ни сына. И купил тогда Спиридон борзенького щенка. Детному Свиридону братова прихоть-причуда не поглянулась. Есть на подворье Полкан, есть Жучка – на кой ляд борзенький?

- Дармоеда завел,– не раз и не два выговаривал он бездетному Спиридону.

И вот одно время исчез борзенький щенок. Неделю разыскивал его Спиридон – исчез.

И началась между братьями свара да грызня.

- Ты его невзлюбил, ты его погубитель! – резал в глаза Спиридон Свиридону.– Я на твоих пятерых наравне с тобой горб гну, кормлю, а ты мне щенёночка не дозволяешь!

Жены подключились. Такая растатурица пошла, хоть урядника зови. И порешили близнецы делиться.

Скотину поделили, инвентарь, землю, постройки, урожай, домашнюю утварь, птицу, кошек, собак – всё, кажись бы. Ан нет? Стояла у них в кладовке преогромнейшая, здоровенная кадка с квасом. Решили и квас поделить. Ковш Спиридону, ковш Свиридону... Ковш бездетному, ковш детному... Когда дочерпались до гущи – переглянулись братушки. Лежит на дне утоплый борзенький щенок.

- Гы! – сказал детный Свиридон.

- Ге! – сказал бездетный Спиридон.

И загрохотали, засмеялись они, может, до слез, а может, до болей в пупках...

Голого борзенького щеночка на соседнюю ограду подбросили. Глухонемому Евдокиму Горохову. Савостьке он каким-то прапрапрадедом доводится.

С той поры и повадились близнецы озоровать. Сдохнет курица – через тын-забор ее к глухонемому. Околеет поросенок – туда же. Гусенок – к нему же».

А что же глухонемой Савостькин пращур?

А вот почитаем, почитаем у Стратоныча.

«Евдоким Горохов – глухонемой – мелконький мужичонко был.

В ссору с близнецами не ввязывался. Подберет дохлого подброшенного курчонка, закопает его на задах, и вся недолга. Сам же молчун между тем готовил близнецам премудрую каверзу. Одну весну, как только оттаяла земля, занялся он копать на огородных межах хрен. Ведер шесть корневищ заготовил. Мелко-мелко, длиной в наперсточек, порубил их и одной ночью рассеял по бадрызловскому огороду. Близнецы этот хрен запахали, заборонили. Ну, а овощ известная... Дай только за землю уцепиться, а там и в корешки и в вершки пойдет. И не вытравить, не выполоть потом эту зловредную специю. С тех пор, с прошлого, сказать, века, в изобилии зарастает бадрызловский родовой огород непроходимым свирепым хреном. Люди по два раза картошку пропалывают, Бадрызловы по три да по четыре. В потомстве отомстил глухонемой Евдоким озорным близнецам. На века смех и горе заделал. И неистребима с тех пор неприязнь между бадрызловской и гороховской фамилиями, как неистребим хрен на Захаркином родовом огороде».

Понятно поэтому, с какой охотой и готовностью принял Захарка прорабское указание: спилить, искорчевать Савостьяна Горохова тополь. Хоть маленькая, да пакость. Хоть дереву, да отместка. Парнишка, жаль, помешал, ну да ничего. Утречком. На коровьем реву.

До позднего, темного вечера просидел голодный Савостька на тополе. Продрог – плечишки, как у плясовитого цыганенка, сотрясаются, зубы «Камаринского» отстукивают, а все ждет, когда погаснет свет в Захаркином окне. Погас – он еще с полчаса просидел, чутко подслушивая реденькие скрипы калиток.

Мать спала. На столе под полотенцем Савостька нашел горбушку хлеба и полкринки молока. Наскоро, жадно поел. «Что делать, как отвести беду?» – обжигал и студил мятежную ребячью головку недоуменный, немилостивый вопрос. Разбудить мать?.. Рассказать ей?.. Заругается, и все. Савостька знает. «Неужели же нельзя на другом месте клуб? Грунт им понравился... Дед! Дед! Что же придумать, дед?»

Далеки стены Кенигсберга. Сыра и нема земля. И безгласны цветы на могилах...

«Двустволку!» – выпрямила Савостьку отчаянная пугающая мысль. Отчим давал ему выстрелить... Знает, как переламывается, как патроны... как взводится... Чуть дыша, он прокрался к стене, снял ружье, вынул из патронташа две увесистые гильзы и на цыпочках отступил к печке. Нашарил на теплой печке дырявые свои валенки, надел телогрейку, неслышно выбрался в темноту.

Спит деревенька под звездами. Гладит мальчонка похолодевшие стволы.

«А как я ее на тополь подниму? Не залезть ведь...» Вернулся во двор. Отвязал и засунул в карман телогрейки бельевой шнур. Возле тополя присел. Расковырял ржавым гвоздем дробовой пыж, ссыпал в ладоньку дробь, разметнул ее. Второй патрон остался заряженным.

На зоревом журавлином рассвете скрипнула бадрызловская калитка, и заспанный Захарка с бензопилой на плече направился к тополю. Савостьку затрясло.

- Дядя Захар! Не подходи! Я стрелять буду!..

Захарка обопнулся, остановился, долго выискивал слившуюся, с серой корой тополя Савостькину фигурку.

«Из чего ему стрелять? – прикинул он в следующую минуту.– Кто ему ружье доверит? Стращает еще! От настырная порода!»

- Слазь! – зашагал смело к дереву.– Слазь, не то вместе с тополем загудишь!..

- Не подходи!! – зарыдал, заколотился на суках Савостька.

Захарка не остановился.

Деревеньку разбудил выстрел.

Сбежался народ.

Осмелевший, но все еще бледный Захарка, потрясая бензопилой, указывал на Савостьку:

- Одиннадцатый год, а он – пожалуйста! Под уголовный кодекс лезет. Убивством занимается! Ей-бо, мимо уха картечь мявкнула.

- Обманываешь, дядя Захар! – тихоньким прерывающимся голоском отозвался с тополя Савостька,– Я порохом стрелял. Если бы ты не остановился – тогда...

- Слыхали! – завертелся Захарка.– Видали, какой жиган растет? Что я, по своему личному желань-сердцу твой тополь пилить собрался? Прораб велел. Архитектором предусмотрено.

- А я и прораба... И архитектора,– снова заплакал Савостька.

Отделилась от толпы горькая вдова Маремьяновна. Раскинув руки, неверными шагами двинулась к тополю.

- Детынька ты наша храбрая,– заголосила старая.– Никто не трог его! – развернулась она к народу.– Никто! Он дедушкину память обороняет!

Рядом с Маремьяновной встала Савостькина учительница. Шагнул к ним Илья Летописец.

И зароптала, загневалась деревенька.

Вырвали вдовы у Захарки бензопилу, сорвали с головы малиновый берет, били Захарку вдовы.

- Вы же видите, видите?– оборонялся дюжий Захарка. – Колышки видите? Клуб на этом месте будет.

- Не будет здесь клуба! – властно выкрикнула Маремьяновна. – Другой пяди земли не нашли?!

Вытирал рукавом телогрейки похолодевшие слезинки Савостька.

«Ребячье сердце в неправой обиде, что птичий подранок,– впишет потом в свою тетрадку Илья Стратоныч. – Отчаянным становится оно, отважным, неустрашимым. Отвага та чистая, безгрешная, неподкупная... Вспыхнет ею сердечко и так воссияет враз, так озарит окрест, что много других, все изживших, изведавших, до нежданной и тайной слезы обожгет...»

- Слазь, Савостьюшка, слазь, голубок! – звала деревенька солдатского внука.

Приняли двустволку, бережно подхватили мальчонку, и поплыл, не коснувшись земли, на горячих людских руках. От вдовы ко вдове, от вечной невесты к невесте, под седые бороды, на хриплые груди солдатских отцов, на жесткие протезы сельчан-инвалидов, в крепкие порывистые объятия учительницы.

«Народ мой,– запишет потом в тетрадку Стратоныч,– не исцвела твоя память, не изболела боль, не исплаканы слезы о грозных сибирских ротах. Слышишь, слышишь братских могил голоса: «Ты прости, отчий дом, отчий край, отчие звезды и солнышко... Ты прости, мать-Сибирь, что не кажем лица. Не летают от нас самолеты, и не ходят от нас поезда».

Удивительное дело, но никто за последнюю неделю не дернул Савостьку за чубчик, не попросил «горошку». Ребятня стайкою вокруг него обитается. Вот и сейчас. Сидит Савостька под тополем, строгает тросточку, а с ним рядом: Колька Третьяков, Васька Петелин, Женька Суковых – да много.

- Савось! – подтолкнул локтем его Женька.

- Чего? – отозвался Горошек.

-У тебя дед му-у-у-удрый был...

- Почему – мудрый?

- Тополь тебе оставил...

- А мой ничего не оставил,– вздохнул Колька Третьяков. – Не знал, что на мину наступит.

Замолчали ребятишки.

Через минутку опять Женька:

- Савось!

- Чего?

- Я посажу своему тополек рядом с твоим?

Савостька перестал строгать. Просияли веснушки.

- Это ты мудрый! Конечно, посадим! Ведь они в одной роте были.

- А я, Савось?– поддернул штанишки Колька Третьяков.

- И ты... Все садите! Пусть у нас тут будет дедушкина роща.

Разбежалась ватажка по дворам за лопатами. Полетели с Савостьянова тополя черенки с тугими клейкими почками.

На шум-гам да галдеж подвернул сюда вездесущий Стратоныч.

- Это что за воскресник, ребятушки?

- Мы... дедушкину рощу! – доложил-выпалил ему чумазый счастливый Савостька.

- Тогда вот что... – облизнул белый ус Статоныч. – Тогда вот как... Порядочком надо. По шнуру. Пусть, как в строю, стоят ваши дедушки.

И опять забелели вокруг Савостьянова тополя колышки. А к вечеру на место их ровненькими шеренгами выстроились тополиные черенки.

Наутро Савостьку подняла Маремьяновна:

- Срежь мне пять черенков, Савостыошка.

Ладят Колька, да Васька, да Женька помочь Маремьяновне ямки вспушить.

- Я сама, я сама, голубятки...

Набежали с подмогой к Стратонычу – тоже всех отстранил.

- Сам, сам осилю.

Назвались Аграфене Кондратьевне, Савостькиной учительнице, и эта «сама».

- Дедушка Илья,– зашептал Савостька Стратонычу.

– Кому она сажает?

Стратоныч тоже вполголоса:

- Ее тогда Груней звали... Связала она одному пареньку перчатки... Ему и сажает. До самого Берлина чуток только не дошел.

Третий день режет черенки Савостька Горошек. Дедам, мужьям, братьям, отцам, сынам, женихам зеленую память творит деревенька. Пришел и Захарка. Помялся, помялся – сообщает Стратонычу:

- У меня ведь тоже дед был. Тоже под Великими Луками...

- Обращайся к Савостьке,– указал костыликом Летописец.– Он комендант...

- Обидел я его,– вздохнул Захарка.

- У них сердечки чуткие, праведные,– кивнул опять на ребят Летописец.

Выслушали ребятишки Захарку – порешили солдатские внуки: «Дед не виноват. Да! Дед не виноват.»

Стоит меж лесов деревенька, зеленеет в ней роща героев. Сегодня стар и млад огораживают ее штакетником. Одной Маремьяновны нету. Зато голос слышен. Она привязала и шлепает по лукавым губам свою единственную животину – козу Машку:

- На святынь? На святынь покусилась, фашиска!

Илья Стратоныч развернул тетрадку и аккуратной стопочкой складывает в нее трешки, пятерки, червонцы. Это деньги на камень сносит народ. Скоро поедет Савостька со Стратонычем на Урал. Подойдут к горам, поклонятся низко и скажут:

«Урал-батюшка! Ровная у нас земля. Далеко окрест нет на ней ни галечки, ни плитнячка. Дай нам, Урал, камня. Камня белого, крепкого, вечного».

Даст Урал камня, и пойдут Савостька со Стратонычем к Старому Мастеру: «Мастер, Мастер! Дал нам Урал камня. Камня белого, крепкого, вечного. Выбей, высеки, Мастер, на нем имена:

Савостьян Горохов – под Кенигсбергом. Маремьяновнин Степан – под Варшавой.

Егорушка – в Сталинграде.

Кирилл – на безымянной высоте.

Алеша и Вася – в танке сгорели.

Захаркин дед – под Великими Луками.

Кому Аграфена Кондратьевна – Груня – перчатки связала,– под Берлином.

Всех обозначь на вечном камне, Мастер. Никого не забудь».

Привезут Савостька со Стратонычем камень в родную деревню и поставят они его в дедушкину рощу. И на вечную перекличку с людскими сердцами и памятью встанет грозная сибирская рота.

Стоит меж лесов деревенька.

Спит деревенька под звездами.

На петушиной зорьке приходит к Савостькиному изголовью кенигсбергский дед. Огнем, дымом и порохом от него пахнет. Видит Савостька каску, может потрогать автомат, причуивает запах последней грозы от мокрой плащ-палатки, но только лица... не кажет дед лица. И бормочет в раскиданной дреме солдатский внук:

«Дедо! Была у тебя борода? Стратоныч в летопись безбородым тебя записал...»


Соколкова бригада

Фамилия-то ихняя не Соколковы – Елкины они. А «соколками» – это уж по отцу зовут. Отец был «Соколок»...

Вот, говорят, что человек делами красен. Верно говорят. Только я бы к делам-то и детей еще добавил. Другого по делам впору на божницу посадить, а детки с конфузом получаются. Бывают и от здоровой яблони с изъяном яблочки. А Соколки!.. Ну, да про молодых сказывать – со старых начинать. А старый Соколок – о-ох! – сокол был! На смешинке, видно, парня замесили, да чуток переквасили. Ухарь был, покойная головушка! Скажи в те поры кто-нибудь, что из него плотник будет,– засмеяли бы начисто: «Андрейко-Соколок плотник? Вот спеть, сплясать, на гармошке сыграть, словцом кого огреть, отчебучить чего посмешнее – это его дело».

Чуб смоляной. На ветру из кольца в кольцо завивается. Глаза, что два вертучих беса, а зубы вечно наголе. Идет, бывало, по деревне – не одна занавесочка на окнах заколышется. И цветы-то у девушек не политы, и иголки куда-то запропастились... Удалой был! Так его Соколком и прозвали. Оно известно – молодо-зелено, кровушка-то бродит, силушка-то играет... Кому этакие годочки не красными были? Гуляй пока. Жизнь – она тебя на свою точку определит.

Так и с Соколком случилось.

По порядку сказывать, то и именитых покойников потревожить придется. Колчак еще тогда у нас по Сибири толокся. Верховный правитель – кость ему в горло, куриному адмиралу. Ну и правил! Мобилизовал всех, подчистую. И молодняк по семнадцатому – восемнадцатому году, других уж в годах, грыжа на виду, все едино – примай присягу. Только мало охотников находилось... Богатенькие – те, верно, шли и сынов вели, а насчет прочих – сегодня присягу, а завтра – тягу.

Твердого фронту не было. Наша деревня раз семь из рук в руки переходила. Красные займут, день-два постоят– дальше. Глядишь, колчаковцы налетают. А там опять... Чуть не каждый день власть менялась. Да и два раза на дню когда. А старостой все меня назначают. Я так-то три раза белым старостой был и четыре – красным. Раза два, верно, меня вгорячах чуть ли не к стенке ставили – ну, да народ не выдавал. Да и сам я – не ухо от лоханки... Белые придут – я при всех «Георгиях», красные – я им, пожалуйста, человек пяток колчаковских дезертиров приведу. Принимай, мол, пополнение... Ну, а все же стерегся! Кто его знает – какая наутро власть? Попадешь еще как кур во щи. Вот я и наказываю Никишке– звонарь он при церкви был:

- Ты вот что... Глядеть у меня в оба! Красные будут идти – давай звон этакой, с подголосками, а белые – бей редко, да гулко. Да веревку с колокола до земли опусти, не лазить бы тебе за каждым разом на колокольню. С твоей-то прытью, пока до колокола доберешься, и власть переменится.

Так и повелось.

Ударит Никишка на колокольне – в другой избе какой нынче день, середа или пятница, не знают, а какая власть на деревне – известно. Благодать! Только однажды под утро такой звон раздался, такой шальной да бестолковый, ровно три власти враз нагрянуло. Чисто – пожар. Повскакал народ, огляделся – нет, не горим. А звон того тошнее. Давай это мы, всем скопом, осторожненько к церкви подвигаться. Идем – а шаг у нас все короче, короче делается. Хоть бы и совсем остановиться.

А звон – ну чисто сбесился кто! Церковь-то на пригорке стояла, а все равно не видать, что там деется. Не рассвело еще как следует. Обменялись мы мнениями, да человек шесть, которые побоевитей, решили идти. Была не была!.. За нами и остальные любопытствуют. Подходим – тю!.. К веревке, которая с колокола спущена, конец нарощен, а к этому концу бабки Марфин козел Борька за рога привязан. И сколько ему свободы есть от веревки – носится да трезвонит. Разбежится в один конец, как бахнет в колокол, перевернется – да вдругорядь.

К этому моменту Никишка на звон прибежал. По морде видать – со здоровой похмелюги. Заслонил я от него козла – спрашиваю:

- Про какую власть звон идет?

Он у меня рваться.

- Я,– кричит,– сейчас разберусь! У меня поозоруют!

Пустил я его, скакнул он шага три – и поджилки зашлись... Чего-то горлом забулькотал, закрестился и взад пятки. Смотрю, а он к натуральному бегу изготовился. Схватил я его за скуфейку, удержал.

- Чего ты? – говорю.– Опомнись!

А на нем лица нет. Заика напала. Еле-еле он с языком совладал.

- А-а-анчихрист...анчихристова власть.., пришло число шестьсот шестьдесят шесть!..

Тут и бабенки закрестились, и старики...

- Да какой,– говорю,– тебе анчихрист мерещится? Не видишь – козел Марфин! А он свое:

- Пришло его царствие!.. В козлином образе явился...

- Не мути,– говорю,– народ, глиста такая. Бабка Марфа! Где ты! Иди, вызволяй свою скотинку!

Та за спины прячется и, подумай-ка, от козла отрекается.

- Провались он,– говорит,– сквозь тартарары, когда так! Я его с рожочка вспоила, а он нечистиком оказался.

Тут Михайло Громов говорит мне:

- Иди сам, Пантелей. На георгиевских кавалеров чертям меньше власти отпущено. К тому же – староста...

Быть – идти... Боязно, слушай-ко! Анчихрист не анчихрист, а козел-то возмужалый! И рога, что стоговые вилы. А тут еще Никишка под руки орет:

- Не опущай, Пантелей! Не бери греха на душу! Видишь, ему святая церковь воли не дает. Господень аркан ему на рога накинула.

Стал я все-таки его ловить. А у него глаза кровью налились, по бороде пена и мемекает не по-домашнему, Изловчился я, резанул по веревке складнем, вызволил козла. Взрявкал он от радости и, как был – к народу мордой, так и закопотил в улицу. Народ от него во все подворотни щемится. Никишка на тополь полез. Заметил оттуда, что поп наш, отец Гавриил, калитку открывает – ревет ему с тополя:

- Упасись, владыко! Анчихриста спустили!

Тот на ухо сильно тугой был, почему и на трезвон опоздал, ладошку насторожил да на середину улицы подвигается. Козел как двинул его под седалко, так батя и кувыркнулся. А тут собаки налетели... За Борькой гнались... Вовсе свалка пошла. Не поймешь, где собачья шерсть, где козлиная, а где от попа клок.

Я поспешать на свару. Разогнал собак, гляжу, батя навалился на Бориса и сует ему под дыхало. Бьет да приговаривает:

- Скотина бесовская! На кого рога поднял?! На кого рога поднял? – А у самого из носу юшка каплет. Ну, я тут ввязываться не стал. Домой пошел.

А там гостенек. Андрейко Соколок сидит. Разодет – во всю колчаковскую! Мундир английский, погон нет, табаку – тоже.

- Или сдезертировал? – спрашиваю.

- Так точно, Пантелей Ильич! Прибыл на твое довольствие и в полное твое распоряжение. Где прикажешь красных дожидаться?

- Ну, это,– говорю,– определим. А ты вот что... С козлом ты напрокудил? Смеется.

- Я,– говорит,– дядя Пантелей. Опасно было в деревню заходить, не знамши, что у вас за власть, пришлось Борьке разведку сделать. Я с мельницы глядел... Колчаков нет – тихонечко задами к тебе. Живой он хоть – козел-то?

-Живой, если батя его не ухристосует,– говорю. С полчаса мы с ним не перемешкали – глядь, вступают в деревню красные. Командир к моему дому подъезжает.

- Ну, вот,– говорю,– Андрюха... Видал, как ловко? И прятать мне тебя не придется. Сдам с рук на руки.

Доложил я командиру про деревню, а после про Соколка.

- Конь есть? – командир спрашивает.

- Нет, коня нету. Гармошка есть,– отвечает Соколок.

- Что ж нам с тобой делать, с безлошадным... Отряд-то ведь у нас конный. Опять же гармошка...– задумался командир. Потом позвал кого-то, посоветовался и говорит:

- Вот что, парень, забирай свою гармошку да прихвати какой ни то топоришко. Будешь пока при кашеваре состоять, а там видно будет.– Вижу, не по ноздре Андрюшке такая должность. Последнее дело дрова рубить да кашевару подтаскивать. Выбирать, однако, не из чего. Отзывает он меня в сторону и говорит:

- Дядя Пантелей, ты мне дашь топор?

- Неужто,– спрашиваю,– у тебя дома не найдется?

- Дома как не найтись... Найдется. Да зазорно мне с ним через всю деревню тащиться. Смеяться ведь будут. «Андрейка Соколок под кашеваровым началом». Проскулят на все лады. А я, может, в первом же бою и коня, и оружье добуду. Ты, дядя Пантелей, уж пожалуйста, не говори никому про кашевара-то. А то на всю жизнь присохнет...

- Ладно,– говорю,– беги за гармошкой, а топор найдем.–Ну, дал я ему топор да, можно сказать, на топоре и женил. Колчака тут вскорости кончили, а действительную Соколку пришлось в саперах служить. Там он и вник... И домой с топором явился. Только уж не с моим. Черен такой легонький, фасонистый, с загогулинкой на конце. Лезвие аж горит – да звонкое, звонкое.

Мать у него к той поре умерла – один парень остался. Насчет земли не тревожится, насчет покоса – тоже.

- Куда мне,– говорит,– с землей? Лошаденки нет. Так перебедую. Один топор, один сапер – не пропадем. Минеич, который сейчас за Соколками приглядывает, тогда в самой силе мужик был. Дока по плотницкой части. Одна беда – молчун несусветный. Баба попервости уходить от него собиралась из-за этого.

Вот Андрейко и вступил с этим Минеичем в компанию. Кому домишко, кому амбарушку срубят. Внедолге школу затеяли строить, а тут колхоз организовался – вовсе дела хватает. Так они с топора и кормились. Что и говорить – мастера отменные, да и дело свое любили.

Я нет-нет да и напомню Андрейке про кашевара. Смеется. Не бывает, говорит, дядя, худа без добра. А сам ноготком лезвие топора пробует. Женился он, дом себе сгрохал пятистенный, ребятишки пошли. Живет полной чашей. На народе ему уважение, на гулянье первый запевала, гармонист – самый компанейский мужик, одним словом. Шутки свои не забывал. Так и жил с задиринкой.

Помню, до колхоза это еще было... Завел себе Тихон Огнев–кулачок он у нас был – орловского рысака. Гоняет по деревне из конца в конец, гикает, ухает, кур, поросят топчет – любуйся, мол, православные, как я свою натуру распотешиваю. Андрейко с ним и заспорь:

- Твой,– говорит,– орловский ни за что так не побежит, как я побегу. Меня,– говорит,– в армии ни один конь не мог обогнать, а твой – тьфу.

Тихона заело, хоть и посмеивается. А Андрейко свое толмит:

- Ноги у него еще не так вставлены, чтоб меня обогнать... Как раз воскресенье. Народу тут порядочно набралось. Неужто, думаю, и верно рысака обгонит? А Андрейко зудит:

- Двухколодешных обгонял, а этого...

Поспорили на четверть вина. Бежать от Тихонова дома до молоканки.

Оседлал Тихон рысака.

- Ну,– говорит,– захлебывай ветерку, Андрюха!.. Прочертили черту – стали перед ней.

Раз, два, три!.. – скомандовали.

Тихон как даст шпоры–конь змеем взвился, из милости земли копытом касается, а Андрейко повернулся да задом к молоканке трусит.

Тут народ и грохнул... Сообразили, почему он говорил: «Твой конь так не побежит, как я побегу». Поставил в дураки Тихона. Тот после от досады да от смеху людского и рысака куда-то сбыл. «Нечистых кровей»,– говорит. Андрейка и тут ему подпустил:

- Точно, дядя Тихон! Разве это кровя? Чистокровные хвостом впереди бегают! Мда-а... Так все было бы ладно... Жили люди, радовались, а тут бац – война! Пришел черед Соколку идти. Жена, известное дело, ревет, ребятишкам тоже мало веселого... Три сына у него осталось. Сам-то, хоть и сумно на душе, однако крепится:

- Брось,– говорит,– Аленушка, сырость разводить, а то я, до военкомата не доехавши, заржавею.

Отшучивал ее от слез Соколок.

Служил он опять в саперах. Года три писал – все в порядке было. За границей уж случилось... Рассказывал это его сослуживец, сапер же, из одного с ним взвода. После войны специально Андрееву семью разыскал... Стала молодежь у них во взводе роптать. Чертова, дескать, служба... Славы тебе никакой. Оружье за плечами таскаешь, а топор да пилу в руках. Воюешь холодным способом с чурбаками да со сваями... А фриц как засекет, где саперы копошатся,– всей нормой выдает. То артиллерией пугнет, то самолетов нашлет, а то и из пулемета обгавкает. Сверли, сапер, пупом землю!

Служба эта, что и говорить, опасная. Переправы-то под огнем другой раз наводили. Опять же мины... Сапер их ставит, сапер их снимает. Оплошает рука, да что там рука, палец – и найдут от сапера одну пуговку да хлястик. Но больше всего собственные погоны молодежи не нравились. Топор на них обозначен. Расскажи-ка спробуй какой кареглазой, что ты на «ура» ходил! Сапер, верно, что крот. Молчком да ощупью работает. Но случается и «ура». А какое этому подтверждение топор может дать? «Натеши-ка щепочек»,– скажет кареглазая.

Андрей в ту пору командиром отделения у них был. Слушал он, слушал эти разговоры и не вытерпел: «Раскукарекались,– говорит,– петушата, раскудахтались... А того не соображаете, что нет оружия сильнее да ловчее, чем топор в руках у человека. Он, топор,– наместник бога на земле».

Вон он куда им закинул! Так и сказал. Ну, тут и молодые и бывалые уши навострили. Как так – наместник бога?.. Наместником, дескать, папа римский числится, а ты – топор...

- Папа это так,– продолжает Андрей.– А настоящий наместник – топор, и больше никто!

Ну, зацепил за интересинку... Как, да что, да почему – пристают. И повел им Соколок рассказ из Ветхого завета:

- Первый человек, прародитель наш, Адамом звался. И была ему дадена жена – Ева. Поселил их бог в раю – живите на полном довольствии. Ну, Адам был мужик степенный – непьющий, некурящий и прочее, а Ева со змеем шашни завела. Попользовалась яблочком – сама оконфузилась и Адама в конфуз ввела. Бог видит такое дело. «А ну-ка,– говорит,– шагом марш из рая! Блюсти себя не умеете. Я на вас как на себя надеялся, а вы семейственность в раю разводить?! Ать-два отседова!» И вытурил их на землю.

- И вот представь,– обращается Андрей к одному молоденькому саперчику,– что ты тот Адам. Как бы ты жил на земле, не будь у тебя топора? Избенку какую- нибудь срубить надо? Загоны для скота загородить надо? Соху сделать надо, кнутовище вырубить надо? Еву пристращать надо? А чем? Без топора, дружок, человек как без рук... А с топором – бог! И все, что на земле построено – города, деревни, мосты, кресты, коробок спичек, сапожная колодка, приклад винтовки,– все это от топора свое начало ведет. Недаром ученые определяют, что первый инструмент был у человека – топор. Пушка – дура, на войне голосит, а топор, что птичий звон, никогда на земле не смолкает. Самый способный инструмент! Я им дерево свалю, и обделаю его, и гвоздь забью- вытащу, и колодец выкопать могу, и фашиста раздолбаю, и твоему сыну люльку смастерю, и даже, если командо- ванье дозволит, Гитлеру гроб спроворю. Топор, можно сказать, сынок, человека в люди вывел. Вот и получается: бог землю сотворил, а топор – все остальное. А раз так, то и выходит, что он наместник богов...

Ну, посмеялись. А молодежь дальше любопытствует:

- Товарищ сержант, бог Адама с топором выгнал или Адам его сам изобрел? «Надо думать, сам.»

- А пилу?

- Пилу?.. Пилу, должно, Ева сконструировала...

- Неужели баба дойти могла?

- А вот женишься–узнаешь!

- Да! Тут пока до женитьбы доживешь, пять раз туда попадешь, откуда Адама вытурили.

- А ты не унывай! Случится–дак топор не забывай. С ним и в раю надежней... Я свой, в случае чего, обязательно захвачу. Посмотреть, как там мосты-дороги...

Все шутил...

А наутро наводила саперная рота мост. Семь осколков пронзили Соколка. Пал он на белые бревна и залил их алой кровью. Подскочили к нему и, должно, первый раз тут не пошутил: Топорик-то мой сынам отвезете. Пусть помнят...

После войны вспомнили это Андреево завещание. Сапера командировали, сослуживца. Привез он топор, подарки семье от командования и рассказал, как сложил свою удалую головушку наш Соколок.

Ребята Андреевы уж большененькие стали. Петьке – пятнадцать, Володьке – двенадцать, а младшенькому, Егорке, седьмой пошел. Ребята славные росли. Учились неплохо... Мамке помогали. Петька с Володькой летом в колхозе работали. Волокуши там возить, картошку полоть-копать, веники овцам ломать – да мало ли что! Глядишь, за лето трудодней двести набежит. Подспорье матери.

Егорка – тот больше с коршунами все воевал. Оборужится рогаткой, сядет середь колхозных цыплят и стережет. Поглядеть – сам чисто цыпленок. Головка белая, пушистая, шея тонкая, носик востренький, голосенок писклявый. Кто мимо идет, возьмет пошутит:

- Доглядывай, Алена, как бы твоего караульщика коршуны не унесли. Алена-то птичницей работала.

Старших с годами к машинам потянуло. Петька еще до армии на трактор сел, Володька об том вздыхал. Егорка рогатку бросил, в школу пошел. Тоже при исполненьи! обязанностей оказался. Только нет-нет да и к матери:

- Мама, я возьму тятин топор построгать?

У той слезы на глаза. Погладит она ему головушку, заглянет в личико, а оно у него все капельки отцовы подобрало. Только взгляд строгий какой-то, без озорства: «Возьми,– говорит,– сынок. Только не оставь, сама опять на работу» Ласкать-то некогда было. А Егорушка за топор да к плотникам на стройку. Другие ребятишки сладкий луб с берез скоблят, а он все норовит потесать чего-нибудь. Обрезок какой-нибудь ошкуряет, досочку ровняет. Приметит его Минеич и начнет за ним наблюдать. Глаза поволгнут, не заметит, как на усы слезинка скатится. Напоминал ему Егорка Андрея. И стал Минеич его отличать. То отпилить его позовет, то по доске прочертит, потесать даст, то покажет, как с удара гвоздь забить,– полюбился ему Егорка.

Как-то обчертил он выем в бревне:

- Ну-ка,– говорит,– Егорушка, выбери это топориком.

А сам куда-то отлучился, Егорка сперва с одного боку за черту ушел, а потом и с другого стал так же направлять. Когда расчухал, чего натворил, носишко-то и свесил. Минеич приходит, видит мальчонка вне себя. В чем дело? Разглядел когда – хлоп Егорку по плечу:

- Не горюй,– говорит,– когда б не клин да не мох, дак и плотник бы сдох! Дело поправимое. И тут же показал, как исправить. Одним словом, исподволь стал приучать парнишку к отцову ремеслу. А тот и рад. Так и пропадал в плотницкой бригаде.

Когда кончил семилетку, по-настоящему стал там работать. Минеич на что молчун, на что скупой на слова был, а тут разговорился:

- Ты, слышишь, Егорка, брось силой баловать... В нашем деле взмах да глаз нужен. Глаз соврет – не в ту чатинку попадешь, взмах соврет – то перерубишь, то недорубишь. Вот ты и лови... Замечай, когда у тебя взмах и точный, и в силу. Тут и добывай привычку. И к дереву привыкай, приглядывайся. Оно, сказать, хоть и бревно, а тоже свой секрет имеет. Есть прямослойное, есть свилеватое, а то и с заворотом. Станешь сколок делать, не доглядишь и напортишь. Где сук попал – тут и разговор другой... Тут добавь удара. На вершину идет полсилы, на комель – полторы... Вот оно и равно, вот оно и славно!

А то тешет-тешет, остановится вдруг и спросит:

- Чуешь, Егорка, какой дух от дерева растворяется? Нюхает Егорка.

- Хороший! – говорит.

- То-то – хороший! Славный дух! Природой пахнет. Ну-ка, закрой глаза.

Егорка защурится, а Минеич насбирает щепочек и заставляет его носом угадывать, какого дерева щепка. Сосна там, или береза, или осина...

- Ох и люблю же я, Егорка, этот дух! Такой он тревожный да здоровый. Слыхал я, что плотники да столяры дольше всех на этом свете живут. Потому – деревянным духом дышут. Душа, значит, размягчается и сосуды всякие. Жить задорит он, этот дух!

Ну, и всякое. Про любимое дело любой молчун столько наговорит – в рукавицах не унесешь. Идут деревней с работы – Минеич Егорке дома показывает, которые вместе с Андреем рубили.

- Видишь, Егорушка. Стоят! Нет Андрея, а они стоят... В них сила его живет, мастерство его. Нет Соколка, а сила его на тепло да на радость людям жить оставлена. Да на добрую память еще. Мастерству, Егорушка, смерти нет. Два глаза, две руки да десять пальцев на них человеку дадено, а если к этому еще и мастерство – другой вечно у людей на памяти останется. Я вот, видно, на спокой скоро пойду, а охота напоследок для памяти себе чего-нибудь потесать. Клуб вам, молодым, что ли... Вы дольше помнить будете. Да и дети ваши... Ты, Егорка, затрави-ко холостяжник! Теребите правление, председателя – давай, мол, клуб. Мне уж по годам неудобно, да и не мастак я разговаривать. Самое ваше дело...

И провернули, слушай-ко! Председатель сперва было ни в какую. А молодежь чего удумала... Соберутся напротив председателева дома, да до вторых кочетов – гулянку. Гармошек натащут, пляс учинят, песни опять же – разлюлюшеньки-люли! Тот было им выговаривать, а они в голос:

- Давайте клуб! Иначе до утра плясать будем. Посменно.

Председателю они, верно, не так уж досаждали. Намается за день – до подушки бы добраться. Да и спать здоров. А у супруги неврозы врачи подозревать стали. Не знаю через чего, а только клуб построили. Егорка с Минеичем отличались. До темного темна на лесах, бывало, торчат.

Так-то вот, года через два получился из Егорки плотник. На отличку по колхозному обиходу.

Старший-то, Петька, в ту пору как раз отслужился. Домой пришел. Перво-наперво женился. Зазнобушка его тут ждала. Потом строиться задумал. А топор в руках держал, когда кол тесал да отцу табак мельчил. Егорке повиниться зазорным ему показалось. Пошел к Минеичу.

А тот ему:

- Чего я у тебя оставил? В плотницкой семье – чужой топор ни к чему.

Он, видишь, недовольный был, что старшие Соколки отцово ремесло обошли. Ну так и ответил. Петька к Егорке. А тот без слова:

- Ну-к, что, братка... Сегодня после работы и начнем.

Рубят. У Егорки горит дело! Петька глазом косит, пыхтит, тоже присноравливается. Смелеть начал. Один день даже самосильно простенок собирать принялся. Егорка пришел, поглядел и говорит:

- Напортил, братка...

Заскреб тот затылок.

А Егорка ему:

- Ничего, братка! Когда бы не клин, да не мох, дак и плотник бы сдох. Поправим.

Петька глядит да дивится: «Вот тебе и меньшенький». И заразился. Присох к топору... Тоже плотничать пошел. А тут Володька из флоту подоспел. Исполнил присягу. Морскими лентами с месяц девкам мозги позаплетал и тоже к братьям подался. Где двое – там и третий.

Которые ребята смотрят: «А мы чем хуже!» И тоже к ним. Так она и образовалась Соколкова бригада. За бригадира – Минеич. Сам не работает, правда, сил нет, а догляд нужен. Да и учить ребят кому, как не ему. Другие колхозы телятник там, свинарник ли построить, на стороне плотников ищут, «дикими бригадами» не гнушаются, ну и бедствуют. Рубли длиной с топорище выкладывают, а построечку получают тяп-ляп. Глаза замазать... А у нас – Соколки. Соколки! Заметьте!

Вот я и говорю... Дети красят человека не меньше, чем его славные дела. За что помнит народ Андрея Соколка? За шутку веселую, за ремесло доброе, за службу верную, за смерть праведную, а пуще того, что у всех на глазах отцову славу несут дети его – Соколки.

Как ударят, как ударят в топоры – перестуки-стуки - стуки!

Щепа брызжет, дерево поет – перезвяки-звяки-звяки! Весело в деревне: шумит Соколкова бригада!

У Егорки в руках искрит, гудит, звенит, зайчиками играет отцов топор – боевое благословенье Андрея Соколка. «Пушка-дура, на войне голосит, а топор, что птичий щебеток,– никогда на земле не смолкает»,– говорит он.

- Крепче держи его, Егорушка, и, может, не придется тебе менять топорище на приклад.


Сорок седьмая метка


Кешка – он кому сын? Андрею Куроптеву! А внучек кому? Старому Куроптю! Фамильные, можно сказать, волкодавы.

Деда он не помнит совсем, а отца – смутненько так. По четвертому годику оставался, когда Андрей на войну уходил. Чего он может тебе рассказать?.. С мамкиных слов разве...

Старый-то Куропоть – он бы еще поторил волчьи тропки-то... Не с одним серым бы еще за лапку поздоровкался – здоровенный еще чалдонище, с каленым румянцем на щеках ходил, а скопытнулся, слушай-ка, за «тьфу». Скажи вот, пожалуйста?.. Ни ночь, ни непогодь, ни стая волчья, лютая февральская, устрашить его не могли, а через несчастных зайчишек смерть принять пришлось. Оно по правде если сказать, то и дивиться особо нечему: уж больно он всякие охотницкие приметки соблюдал. Чертовщинке тоже в вере не отказывал. Через это и с попом не в ладах был.


Пошел он раз капканы доглядеть, а поп ему повстречайся да усмехнись... Куропоть – домой! Худая, дескать, примета – попа повстречать. А тот себе это на усок и замотай. Нарочно стал попадаться навстречу, как Куропоть в лес направляется. Отприветствует его по отчеству, про здоровье спросит... Куропоть аж зубами скорготнет. Сосверкнет глазищами да и назад... Плюется потом в малушке-то, честит духовенство. Другой бы на эту приметку наплевал пять раз, а он так и не переступил. Ночами стал уходить или по воскресеньям, когда поп в церкви.

Как надел лыжи – слово ему сказать не моги про волков. Обругает! А уж если с добычей идет – вовсе прищеми язык... Прибить мог. Сестра родная, годов, поди, двадцать не виделись, приехала погостить, а брата нет – на промысле. Елфимьевна – ее Куроптихой же прозывали – и без хозяина золовку приветила. Родню созвала, ну, там, наливочки выставила, самоварчик, вареньица – сидят, довольствуются. Куропоть середь пиру-то и зашагнул в избу с волками на плечах. Пусть, мол, туши оттают. Ну, свои-то знают порядки – сидят безо всякого вниманья, а гостья, от долгой разлуки да от наливок, и возликуй:

- Ба-атюшки! Поглядите-ка!.. Да ведь он с волками, с добычей! Пару принес... Охотничек ты наш разудалой, дай-кось я тебя расцелую!

И уж губки груздочком сложила, в Куроптеву бороду ими целится. Тот как шмякнет волками об опечек да как рявкнет на гостью:

- Черви тебе на язык, полоротая!

Одной Елфимьевне, жене своей, только дозволял волчье имя упоминать. Та их, волков-то, до двенадцатого колена клянет, бывало, а Куропоть ничего, молчит.

Помер он вот как.

Истопила однова Елфимьевна баньку.

- Иди-ка,– говорит,– старик, прогрей суставы... Все на морозе да на морозе – не волчья кость, чай! Я малинки заварю, чайку попьешь. Держи веничек, чтоб им от чумы переколеть, волкам твоим. Ступай, угар-то, поди, вышел...

Ворчит эдак ласковенько на манер самовара откипелого, а сама бельишко тем временем собирает.

Куропоть и пошел.

А через промежуток время залетает в избу – лица нет на мужике. Пал на лавку и квакает: «Ква... ква... ква...» Елфимьевна в понятье взять не может, что со стариком стряслось, а ему, оказывается, квасу надо было. Сгреб он со стола крынку и до дна ее опростал.

И тут же грохнулся.

Пока Елфимьевна за сыновьями бегала – он уже остывать начал. Обсказала она про баню – ребята туда. Там оно и объяснилось дело-то...

У нас тот год зайцев, слушай-ка, развелось – коробами возили. Вот тут, в Дунькином овраге, бывало, полазишь часок-другой – весь ими увесишься. На огородах, на гумнах, таких по порошке кружев наплетут, сороке негде след оставить. Совсем зверь истварился, всякий страх и стыд потерял. И под амбары лазит, и до того обнахалел, что собак на собак натравливать приспособился. Один с одного конца деревни забежит, другой – с другого, и несутся повдоль улицы друг дружке навстречу. За тем и за другим, ясное дело, собаки стаями увяжутся. На встретенье-то зайцу деваться некуда – он через изгородь, значит, и сиганет. А собаки сшибутся – и ну свою братву потрошить.

Вот и с Куроптем они же напроказили... Елфимьевна баню открытой оставила – не угореть бы, а они и попользовались. Запрыгнули на полок, сажей там припудрились, дымку нанюхались. Уши у них от жары обвянули, повисли, разбери-ка, не приглядевшись, что за порода. Куропоть их в таком виде и застал. Ну, в бане известно какой зверь, по тогдашнему понятью, жительство себе облюбовывал. Всякая нечистая сила. Куроптю, значит, и сдействовало... Где таз, где веник, где подштанники растерял. И на квас поманило.

Вот и вышло, что трус храброго одолел. Покойника, конечно, за эту слабинку не повинишь сильно-то. На славе тогда черти были. Все на них валили. А с черта взыск известный. Ребята, верно, этим зайцам уши пообрезали, а толку-то?.. Ушами отца не воскресишь, быть самим за главных оставаться.

Андрей – это старший – при отце охотой не занимался, по хозяйству пособлять надо было. А при таком случае не бросать же капканы в поле. Пошел по отцовской лыжне. Пошел да так ее и уминал, можно сказать, всю жизнь. Этот уж другого закала Куропоть получился.

Ни от попа, ни от черной кошки не воротил, ни в чох, ни в сон не верил... А промышлял ладно. Палочку выстругал, слышь... Как взял волка, так мету на ней зарежет. До войны сорок пять волчьих душ он на этой палочке пометил. Он бы, ясное дело, за всю-то свою жизнь еще бы не одну палочку изрубцевал, да, вишь, понадобился на другое. Вызвали мужика в военкомат, машинку в кудри запустили, с солдатством поздравили– и в путь. Сын Кузьма у него в ту пору на фронте был, девки до волков неохочи, а Кешка, говорю, по четвертому годику оставался.

Прошло эдак года два, пожалуй... Воротился в деревню Тимофей Латынцев. Ему по ранению отгул дали. Через денек, два ли приковылял он к Куроптевым и передал семье боевой привет от Андрея. Кешке поглянулось, слышь, что привет «боевой»... Забрался к Тимофею на коленки, глазенки горят:

- Расскажи, дядя, как наш тятька воюет?

Тот, видно, пошутить хотел, ну и подзанозил парнишку.

- Какой,– говорит,– из твоего тятьки вояка?! Он и там охотой да рыбалкой занимается.

Кешка на печь, да и в рев. Обидно, вишь, молодцу стало: все фашистов бьют, а его тятька – вона что. Тимофей и шутке своей не рад. Кое-как отвел парня от слез и давай рассказывать:

- Так и так... Разведчиком твой тятька состоит, Иннокентий Андреевич. И охотничает он не на волков да на зайцев, а на самых настоящих фашистов. Проходили,– говорит,– мы один раз деревушку брошенную... И вот в той деревушке нашел твой тятька, где-то на чердаке, волчий капкан. Пристроил его к вещмешку и дальше замаршировал – «ать-два»! Мы дивимся... Поход ведь... В походе каждый фунт пуд тянет, а он несет да посвистывает. Командир приметил капкан и спрашивает:

- Ты, Куроптев, зачем эту премудрость тащишь?

А он:

- Пригодится, товарищ лейтенант!

«А будь ты,– думаю,– неладен мужичок! Никак и здесь волков ловить собирается. Вот заквасочка».

Встали мы вскорости в оборону. Между нашей и немецкой высотами каких-нибудь полторы сотни метров наберется. Оборона старая, укрепленная. Тут тебе и колючки в три кола понавито, и мин в земле присекречено, и каждая кочка пристреляна – жесткая, словом, оборона. Дает командование разведчикам задачу: взять «языка». Попробовали раз – не вышло, в другой раз–тоже неудача. А «язык» позарез нужен. Вот и примечаю я, что тятька твой о чем-то с командиром совет держит. Краешком уха слышу – «старинку» Андрей вспомнить хочет. К вечеру приволок он на передний край свой капкан – тут-то я и догадался, что у него за «старинка». «Языка», видно, капканом брать будем.

Ну, ладно. Сдавили, значит, пружины, развели дуги, вставили между ними деревянную распорку, чтобы до поры капкан не сработал, и за другую снасть принялись. Одну пружину намертво стальным тросиком обмотнули, а к дуге телефонный проводок приростили. К чему такая механика – не пойму.

- Зачем,– спрашиваю,– трос-то?

Андрей поясняет:

- Это заместо лески штука будет. Добычу тянуть – вываживать.

- А проводок?–

- А это вроде поплавка послужит. Пока не «клюнет» – он спокойно лежит, а как «клюнет», сработает, значит, капкан, его и подернет. «Сторожок» вам такой...

- Нам?! А ты куда?

- А я с «крючком» туда подамся,– показал на капкан.

Тут же и саперы стараются. Вкопали два столбушка в дно окопа, установили барабан и тросик на него сматывают. В деревнях такой системой воду из колодцев достают.

«Ах ты, чудак-рыбак,– думаю,– чего умудрил!» Дождались ночи. Андрей уж в полном боевом у нас: автомат взял, гранат пару, финку, а за плечами капкан настороженный. Только на распорке пока... Помогли мы ему из окопа выбраться – пополз. Саперы тросик потихоньку с барабана разматывают – тянется наш «крючок» к немцу. Вспыхнет ракета –замрет тросик, сгаснет – опять зашевелится. Огонь с обеих сторон сильный. Побольше полчаса прошло, совсем остановился трос. Дрогнет чуть-чуть, а вперед не подается. Командир сосчитал витки на барабане и говорит:

- Ну, Куроптев у места. Становись на обратную тягу, ребята, а я за «сторожком» следить буду. Я не вытерпел, спрашиваю:

- Товарищ командир, неужели он капкан в окоп к ним спускать будет?

- Нет,– говорит.– На тропке поставит. На той, что торфом у них на болотце примаскирована...

Немного отлегло у меня от сердца... А ежели бы, скажем, в окоп, то наш Андрей натуральная наживка для немца. Сглотнут, как червяка... Стоим, глядим в ночь... Ждем. За каких-нибудь семьдесят сажен уполз Андрей, а что с ним – неизвестно. И не крикнешь.

Вдруг тросик подернулся.

Возвращается,– сказал вполголоса командир. – Знак дает. Ну, теперь, ребята, доглядывай в оба, а слушай в два!..

Вот казарки прогоготнули – старым путем-дорожкой на юг летят. Под крыльями ракеты пыхнули – эх, всполошились! Пролетела казарка, немец на пулемете мотивчики завыстукивал. Минут несколько потренировался, вдруг – «сторожок» у нас...

- Тяни-и! – аж зашипел командир.

Как налегли саперы на рукоятки барабана – вот тут и началась несусветная. Немец, который в капкан попался, дурнинушкой взревел. Чисто боров недорезанный голосит. И главное, в понятье не возьмет, какая его сила к «русю» тащит. По крику ракеты пускают, стрельбы густенько поднялось, кое-где гранатки закрякали и «языка» нашего не слышно стало.

«Уж живой ли?» – думаем.

А сами, знай, на барабан налегаем.

Немец, однако, такой пронзительный попался, что и сквозь всю стрельбу повизгивает. Ну, нас и бодрит: «Жив, значит!» Мертвый-то он на кой нам?.. Нам немец с разговором нужен. Доволокли все-таки... Подхватили его на руки вместе с капканом да скорей в укрытье. А туша добрая попалась. Тащим ее, берегем, псюку, собой прикрываем – «язык» ведь. А немцы – ровно повзбесились: как принялись по нам из минометов да орудий вкладывать – жарковато стало. С сердцем огонек... Часа полтора гвоздили, все досаду избывали.

А Андрея не слышно. Ребята уже поползли было разыскивать его, слышат – постанывает кто-то в воронке неподалечку.

- Ты, Андрей? – спрашивают.

- Я,– отвечает.– Помогите, братки, до траншей добраться. Раненый я в ногу... рановато герман в капкан влез.

Опускают его в траншею, а он все ворчит:

- Ишь, какая буча поднялась из-за мазурика. Где хоть он есть?

- В штаб повел его командир,– отвечаем.– А тебя, друг, в санбат придется доставлять.

- Нет, братки! С докторами погодить надо... Сорок пять волков я таким манером кончил и каждому перед смертью в глаза посмотрел! С этим не знаю как начальство решит, но желательно мне,– говорит,– и на сорок шестого взглянуть.

Что тут делать? Положили мы его на шинелку, понесли. Докладываем часовому: главный ловец прибыл и желает лично осмотреть добычу. Тот мигом к начштабу. Через минуту сам начштаба, капитан Лихачев, распахивает землянку и кричит нам:

- А живо его сюда! А подать мне молодца! Внесли мы Андрея, положили на топчан, а начштаба стакан водки ему...

- Погрейся-ка,– говорит,– сибирская душа! Андрей опрокинул скляночку и спрашивает:

- Где же он – пленный, пойманный этот?

Капитан откинул плащ-палатку, и мы увидели «языка». А божинька ты мой! Ну и «язычок»... Одежда – лоскут на лоскуте, по морде ровно корчеватель прошелся: пугало нераспятое стоит.

Гмыкнул Андрей и говорит:

- Ну, с этого шкура последним сортом пойдет. Против шерсти оглажен. Спортили мех.

Капитан заспорил.

- Зря вы его, сержант Куроптев, задешево отдаете... Зверь что надо: обер-лейтенант, фашист с билетом – волк, словом, форменный.

Андрей привстал чуток и так говорит капитану:

- Так бы оно так... да жила в нем, товарищ капитан, не волчья. Тот лапы своей не щадит, отгрызет напрочь. Волк – он, можно сказать, гордый зверь. Молчком умирает. А этот на расплату – подсвинок визгучий.

И рукой махнул.

А немец ровно подтвердить Андреевы слова захотел. Как подхватило его, как залопотал он что-то переводчику, забил себя в грудь, завсхлипывал – вот-вот на него родимчик накатит.

- Чего это с ним? – спрашиваем.

Переводчик смеется. Обижается, что неправильно воюем мы. За все века, во всех державах не было, говорит, случая, чтобы офицерьев волчьими капканами ловили.

- Ну, это ты врешь, карась чешуйчатый! – осердился на обер-фашиста Андрей. – Всяко мы вашего брата ловили. Попытай кого постарше. Те тебе и про капкан, и про аркан, и про бороны вверх зубьями и даже про медвежью рогатину расскажут. Русской смекалке, карась, предела нет! А что она неправильная, говоришь, то тут уж даже пардону не просим... Мозги у нас так устроены, чтобы врага-захватчика любым средством в царствие небесное представить.

Капитан Лихачев аж засиял:

- Верно говоришь, сержант Куроптев! Благодарю за службу, сержант, жди награды. А пока выздоравливай, друг. Доставьте его в санитарную часть.

Андрей хоть и на одной ноге, а отрапортовал:

- Служу Советскому Союзу!

- Вот такие-то дела, Иннокентий Андреич! – запустил Кешке в волосенки пятерню Тимофей.– Зря,–говорит,– ты ревел... Хорошо твой тятька воюет! Блюдет сибирскую славу! Так что расти в батьку – не прогадаешь.

Кешке этот Тимофеев рассказ, почитай, на все ребячество слезы высушил. Когда через год с чем-то прислали на Андрея похоронную – слезинки не изронил парнишка.

- Чего же ты не поплачешь, Кешенька? – спрашивают.– Тятьки-то теперь нету у тебя?.. Засопит, а выдюжит:

- Тятька гордый был! Он, поди-ка, умирал – не плакал...

Достал только отцову палочку и застрогал на ней сорок шестую метку. Фашиста, значит, того пойманного причислил.

После по-другому сообразил. Проснулась как-то мать, а он сидит, с палочкой возится.

- Ты чего, Кеша, делаешь?

- Фашиста,– говорит,– перечеркиваю.

- А к чему ты это?

- Тятька его карасем называл, чешуйчатым, да и жила у него не волчья. ...Сейчас погляжу на него –вылитый Андрей! Что как жук черный – это всякий видит. А вот непоспешливость отцову, прищурку в глазу, походку с подкрадочкой – это уж, кто Андрея хорошо знал, заметит за ним. Усов только нет... Ну, да то не порок. С годами просекет. Увижу его в отцовском кожушке, на лыжах – въяве мне старый Куропоть, въяве Андрей...

Он мне, Кешка-то, стареть не дает.

Народ на похвалу да добрую память не скуп. Как, бывает, где поозорничают волки, так люди и вспомнят: «Эх, нет Андрея Куроптева!»

А Кешке каково слушать? И погордится, и растревожится, и неловко-то ему – винят будто малого...

Дедова да отцова слава, когда своей не нажито, она для гордой души, хоть бы и ребячьей, тяжела часом бывает.

Придет после этих разговоров домой, ружье отцово, как сумеет, вычистит, с палочки пыль обдует, повздыхает, да и за книжку. Мал еще. Ну, да все до поры! Повадилась одно лето волчица на деревню набегать. Нам ли уж волки в диво, а такой бандитки даже дед Михайла не упомнит. Ну, были волки... Задерут там овцу, телка – так их припугнут, и делу конец. А эта чуть ли не каждую ночь проведки справляет. У Обуховых всех гусей кончила и копёшечкой сложила. То там, то гут свиньи спросонок впроголось ревут... Телятишки бедные и мукнуть не успевали – за один щелк зубов голоса лишала. И хоть бы жрала либо волчатам таскала, а то как будто скуку сгоняла с себя.

Однова на глазах у сторожа в загон к овцам заметнулась и в каких-то две минуты двух ярок и трех маток прикончила. Олена Стружкова – она при овцах сторожем была – закинулась в малушке на засов и мелким крестиком крестится, да приговаривает:

- Чур меня... Чур меня... Пастух уж народ всколготил. Чуть не весь колхоз сбежался: стоят, судят кто во что горазд. Дед Михайло тоже приковылял. Глядел, глядел да как ахнет картузом об землю:

- Ета што жа за порядки пошли! На одну волчиху укороту нет! В аккурат она скоро самому животноводу горло порвет.

Захар Бурцов, животновод, оправдываться:

- А что ты с ней сделаешь. Была б она белая – видней, а то серая. Сегодня три засады сидело, а толку? Так вот каждую ночь и проведет. Ты ее здесь караулишь, а она где-нибудь делов натворит.

Олена отошла на народе – тоже голос подала:

- Э-эх, нет Андрея Куроптева... Он бы ее, покойная солдатская головушка, приструни-и-ил! Давно бы она у него на пялах шкуру сушила.

Захар, животновод, с досады на нее:

- Ты бы сама поменьше в малушке сидела, а побольше бы общественный скот обороняла... Сторожа аховые!..

Тут и увидел дед Михайла Кешку.

- Ходи-ка сюды, Кешенька!

Кешка подошел.

- Видишь?! Нет, ты видишь, чего вытворяет тварь эдакая!

- Вижу, дедушка Михайла... Дед раскрылатился, развернул, насколько дозволяли позвонки, сухонькую грудь, морщины на лице будто колдовской ветерок тронул: залучились они ласковыми соцветьями, желтенькими пчелками заворошились маленькие брови.

- Ну, когда видишь, то еще спрошу. Не пора ли тебе, Кешенька, вспомнить, чей ты сын да чей ты внучек?! Старый Куропоть – он тебе с того света благословенье сошлет... Добудь ему, Кеша, шкуру серую! Он сейчас хоть и в раю должен пребывать, а все одно ему, на мой резон, улежней волчьей шкурки ни серафимы, ни херувимы постелю не найдут.

- Я бы рад, дедушка, да поучить меня некому.

- Как это некому? Это как некому! А я на што? А ты сам на што? Берись за дело – дело медведя учит. Охотой - то балуешься?

- Хожу. На тетерь, на зайца...

- Тетеря – тьфу! Ее сонной зовут. Заяц – тоже тьфу, корм зверев!.. Ты за волка берись – волк один заячьего табуна стоит! А такая ведьма... ну, да сам видишь, какую она волю взяла. Эх, Кеша, кабы у меня ноги, давно убрали овец, давно народ по своим делам разошелся, а Кешка все сидел с дедом и слушал волчьи побывальщины – «Ты, Кеша, суди волка, суди и по волку. Какая у него жизнь? Ведь самый разнесчастный зверь, ежели размыслить! Про него даже сказочки хорошей не сказано. Все царства его ненавидят... И степное, и лесное, и летучее, и людское... А он, сирота-бедняга, пожаловаться толком не умеет даже. Как взвоет – всему живому жутко делается, аж по спине мураши пойдут. Проклятый зверь!» Неизвестно, сколько бы времени старый еще жалел и клял волка, кабы Демьяныч не подъехал.

- Тпру-у-у! Здравствуйте, Михаил Тихонович! Дед ладошку козырьком:

- А, Демьяныч! Здравствуй. Далеко ли бывал?

- В лесхоз ездил, за дегтем. В соседнем районе ящур, слышно, появился – решил, вот, деготьком подзапастись... Далеко ли до случая?..

- Беспокоисься, значит? Молодец, Демьяныч! Деготь при ящуре – старое средствие.

- А это кого у вас тут резали? – заметил кровь Демьяныч.

- Резали, да не мы. Гостья опять нас попроведовала... пять овечек кончила

- Волчица?! Она, стерва зверояростная... Демьяныч – пружинкой из коробка на землю...

- Тэк, тэк, тэк...

Поглядел кругом и опять:

Тэк, тэк-и-тэк...

Кешка мало знал Аркадия Демьяновича. Жил тот в совхозе, в двух километрах от их деревни – видал в лицо, и все. Зато в совхозе, где Аркадий Демьянович работал зоотехником, его знали и стар и млад. Другой человек кругом, смотришь, хорош – ни сучка, ни задоринки на нем нет, а живет почему-то непримечен. Про Демьяныча же слава да молва во все концы проникает. Оно, конечно, иная слава хуже поношения, да куда от нее уйдешь? Что бы, например, особенного в том, что человек пошел на охоту? Иди. Ни пуха ни пера!.. Ан нет! Стоило Демьянычу взять ружье, перепоясаться патронташем – попробуй-ка он пройди по совхозу, чтобы из каждого окошка улыбочка к нему на мушку не слетела?

Начало своей славе сам же он и положил. Ну, посуди... Человек принимает работу – какой у него должен быть интерес? Ясно – работа! А Демьяныч с первых же дней два фронта открыл. Покажет молодой доярке, как корове вымя разгладить, намять, и тут же про тетерь зачнет ее расспрашивать. С конторскими то же самое: кривой график по удою вычертит – и за дичь. Какая, значит, она у нас ведется, много ли, есть ли охотники, ну и прочее... Попервости-то все решили: не иначе с ружьем повитуха мужика приняла, бывалый, видать, но, когда он раза четыре без пера, без хвоста, без заячьей лапки воротился с охоты, тут уж точно его определили: «Пу- стострел». У нас ведь живо с этим... народ глазастый. Другой дедок вроде только в бороду себе и смотрит, а приметит, во сколько рядов у тебя дратва по подошве пущена.

Ну, пустострелу жизнь известная: бери, значит, ружье за ствол и бей его об корягу. Бей до тех пор, пока ложе не измочалится, винты не разлетятся и сам ствол в загогулину не свернется! Посля – брось. Не сделаешь так – свой же брат, охотник, печенку тебе испортит. Ни чина, ни седины не пощадят, в потомство пустят славушку...

Бывалое дело.

Демьяныч, однако, не пошатнулся. Где бы ни зашел мало-мальский разговор про охоту – его ухо тут! Начнет разговор перемежаться – его язык тут! Он знал обо всем: и у какой собаки нос вострей, повадку всякой лесной твари знал, богиню охоты по имю-отчеству называл, только вот, какова дичь на вкус бывает, не мог доложить.

И вот здесь, возле деда Михайлы, у окровавленной земли, он чуть ли не носом запричуивал зверя:

«Была! На следу стою! А если бы ее жаканом!.. Ухх!!» Сам глазами по колкам, по плетням шарит, во-вот, кажись, самое волчицу узрит. Зрил, зрил – не узрил. Только кнутовищем округе погрозился:

- Ну, ничего, серая синьора... От меня-то ты не уйдешь!.. Ночь, три ночи, неделю буду сидеть, а шкуру я тебе издырявлю!

Дед Михайло – сам простота – глазами запомигивал, момент еще – и, гляди, слеза пронзит.

- Пожалуйста уж, Демьяныч! Вся надежда на вас... Займитесь вы ей, окаянной. Ведь никакого сладу...

А у самого от улыбки под усами щекотно.

Кешка, тот, верно, все за чистую монету принял.

К вечеру весь совхоз знал, что Аркадий Демьяныч идет в засаду.

Оно бы, может, и без большей огласки обошлось, кабы не теща. Демьяныч, видишь, решил поросенка для приманки взять, а теща напоперек:

- Люди – в дом, а ты – из дома... Охотничек, чтоб тебя собачки по мелкому клочку растаскали!

Да поросенка-то нарастяг: Демьяныч – к себе, теща – в свою сторону.

Ну, крик с визгом и перемешался. А тут уж сам догадывайся...

Опять, значит, потеха будет. Только Демьяныч в этот раз оберечь себя малость решил. Надоело ему одному в пустострелах – прораба Щеняева с собой сманил. Тот парень молодой, недавно только из училища, не знавши то Аркадия Демьяныча, и рискнул: поучусь, мол.

Пошли. Только до плотины добрались – навстречу им Кешка с ружьем: «Возьмите меня с собой! Я сорок восемь из пятидесяти возможных весной выбил... Все патроны сегодня картечами зарядил. Десять штук с картечами.»

Аркадий Демьяныч оглянулся на всякий случай через плотину, поросенка наземь опустил и Кешке напрямую:

- Вам что, юноша, жить надоело?! Да осмысливаете ли вы, со своим понятьем, что такое вол-чи-ца?

Сказал эдак-то и замолчал: ощути, мол.

- Что – волчица? Зверь волчица...

- Нет, юноша... Нет и нет! Волчица, допреже всего, самая свирепая и самая верная мать... Она без пощады, обчертя чем попало голову, не исповедывая ужаса, мстит за своих детенышев. Это, так сказать, рядовая волчица. А у этой, с которой нам сегодня предстоит посмотреть в глаза друг другу, у этой волченят или цыгане забрали, или они сгорели, когда весной палы шли. Она сейчас в таком обескуражье находится, что не только вы, добрый охотник у нее нижайшего пардону запросит. Она отчаянная, клыки крови жаждают, пепел волченят сердце ей жгет.

- Да уж не заест, поди...– перебил его Кешка.

Прораб Щеняев то ли алебастр как следует с лица не отмыл, то ли Демьяныч его отбелил своей речью эдак. Стоит – ровно из монастырской кельи выпущенный.

А Кешка снова просит:

- Так у нас ружья, Аркадий Демьяныч!

- Что ружья?! Ружья ружьями, а где порука, что завтра из этих стволов мы не будем палить над вашей молодой могилой?

- Да уж не заест, поди...

Демьяныч в этот момент взглянул на прораба Щеняева:

- А вы даже после работы не умылись, Геннадий. Все лицо в алебастре.

- Нет, я умывался...

- А-а-а...– протянул Демьяныч.– Тогда ясно... Так, говорите, не заест? – повернулся он опять к Кешке,– Так-так, молодой человек. Вон и известный охотник, профессор Мантейфель, такое же ручательство дает. Волк, пишет он, за всю предбывшую историю настолько затравлен человеком, что не смеет на него нападать. И я тому Мантейфелю обязан верить. Я его лично знал. Но волк- то Мантейфеля не читает! Здесь у вас, в Сибири, я слышал громадную массу рассказов, что он все-таки нападает. И даже кусаных лично встречал.– Демьяныч, не останавливая речи, взглянул опять на Щеняева. – Как это объяснить? Так это объяснить! Сибирь заселялась позднее, и сибирский волк меньше террору перенес, чем, скажем, подмосковский, кругкиевский, древний греческий, царьгородский и других держав волки.

Колесил, колесил так-то, растолковывал Кешке, как волка на иностранных языках величают. А подвел все- таки к тому:

- Нет, юноша. Живите, резвитесь, как говорится, на воле... Рисковать вашей свежей юностью я не могу.

Поросенок на этом месте схрюкал, а Демьяныч такое на лице изобразил – действительно поверишь, что он на верную смерть идет. Морщины на лбу до того напружинил, что аж загар на них побелел. Залысины отпотели, блестят, белесые брови двумя колосками над переносицей легли, шевелят усиками-то. Скулы отвердели, подбородок вовсе завострился, губы в червячков истончали и огорчились вниз хвостиками – совсем человек к голгофе изготовился.

Постоял он, постоял с таким видом и вялым голосом Щеняеву:

- Идемте, Геннадий. Берите свинтуса.

До колхозных амбаров вместе дошли. А можно мне посмотреть, как вы засаду будете устраивать? – спросил Кешка.

- Это – пожалуйста, юноша... поучитесь.

Прошли еще немного. Демьяныч углядел ловкое место, разложил снасть и начал:

- Что нужно для засады? Ружья, поросенок, мешок с дырочкой, длинная веревка, короткая веревка и бесстрашность. Делаем мы что? Нашариваем в мешке заднюю поросячью ножку, обвязываем ее длинной веревкой... Тэк-и... Другой конец этой веревки пропускаем через дырочку мешка наружу. Ясно, для чего мешку нужна дырочка? Вижу, что ясно. Дальше... Короткой веревкой завязываем мешок и подтягиваем его под застреху навеса. Помогите, Геннадий! Тэк-и... На весу поросенка держим для чего?! Чтобы не страшны ему были ни волчий клык, ни огненный картечный бой. После этого охотник через промежутки времени подергивает длинную веревку. Получается что?..– Демьяныч дернул длинную веревку, мешок качнулся, поросенок вякнул.– Получается визжание натурального поросячьего голоса. Ну вот, теперь все в порядке. Милости просим, голубушка... Запоминайте, юноша. Сгодится при возмужанье.

Кешка видит, что заделье к концу подошло, еще раз попытал:

- Я останусь, Аркадий Демьяныч?!

- Нет, молодой человек, и нет! Детям, как говорится, школьного возраста...

- Да я уже не учусь... нынче семь классов кончил...

-.Все равно! Все равно. Идите к Морфею, как говорится...

- Куда?

- К Морфе-е-ю!

- Это в «Союзохоте», что ли?

- Тьфу ты, господи! Ну, молодняк пошел... Морфея не знают... Сонный бог это! Кешка двустволку через плечо переметнул, крутенько эдак завернулся и ушел.

«Сам ты иди к Морфею!..–думал он.–» Если так, я и один сидеть не струшу. Правду, видно, дедушка Михайла говорил: «Берись за дело – дело научит».

Сяду-ка я у запруды не здесь ли у нее переход облюбован?

Нашел потаенку, устроился в ней половчей:

- Ну, Кешка! Доглядывай теперь в оба, а слушай и вовсе в два!

Эх, гармошки-то как развоевались... Плясу там сейчас, веселья!.. Частушки поют. Мастерица эта Анюта частушки складывать... Ишь, звонкая... Чу! Гуси загоготали! Стихли... Спросонок они. А перепелка старается: «Спать пора – трактора». Ну и спи. Иди к Морфею! А туману-то вот не надо бы. Ишь, на стволах капельки собираются. По туману ей, серой, ловко... Поросячье визжанье... Подергивают, видно».

Лежал Кешка, лежал – озяб. Плечишками впередерг работает, зубы «туторки-матуторки» отчакивают... Зорить уж стало – лежит парень, только и согрева у него, что пальцами в сапогах шевелит. Вдруг на деревне взахлеб, с подголошеньем взлаяли собаки. Кешка вскочил, прислушался. Лай был злой, но с жальбой... «Так лают, когда взять боятся»,– подумал он и бегом бросился туда, где брехни было гуще. Собаки завидели человека, осмелели, стаей за огороды. Отбегут немного и сгрудятся – Кешку ждут, а тот вперед – ног не чует.

На малоезжей, поросшей конотопом дорожке, он увидел след. Конотоп-то от росы высветливается, а где она стронута, там гуще цвет. Кешка но следу. Собаки мечутся да лают – пришлось прогнать. Вот она узенькая, темная полоска, живая еще от звериных лап. «Труском, видно, уходила... Гордость не дозволяет перед собаками шагу добавлять».

Совсем уже рассвело. Проснулись пичужки, голоски пробуют, а Кешка все идет и идет. След, что магнит, тянет его. Вот и солнышко брызнуло... Ветерок зашептал... Березовые рощи, как зеленые корабли, стоят... Море вокруг них живое. Туманы солнышком выкрасило, а ветерок барахтается с ними, таскает их за розовые гривы. Силенки у ветерка с заячий чох, а озорства, что у пастушка-первогодка. Вот полянка... Здесь, видно, радуга плясом шла, рукавом трясла, цветным платочком взмахивала, да и обронила его. Каждая травинка в посверке от росных капелек, в искорках от солнечных лучей – миллионы звездочек опустились на землю. У цветов головки алмазами полыхают... Земляничка, бедная, застыдилась таких соседей, чуть румянчик из-под листка кажет.

Осинка стоит на отшибе.

«Чего закраснелась, девушка? Или молодой утренничек поцеловал?»

«Ой, что вы, что вы... Это я алой зорькой умывалась. Студеная она... дрожу вот...»

А щебету-то! А гомону-то! К самому небу тот гомон из горлышек звонких взвивается. С каждой ветки живой колокольчик на тугих крылышках «серебрень-цвень» выговаривает. Это, на птичьем наречье, земля радостная солнышко славит: «Серебрень-трень-цвень, солнышко!»

Но Кешка не замечает ничего вокруг. Это мне вольно по сторонам носом водить, а его след держит! Это мне некому подсказать – ставь, мол, точку, дед, или крой дальше, а ему за каждым шагом слышится: «Правильно, внучек!», «Не робей, сынок!».

...Колки, полянки, мочежинки – след не кончается. И вот, в реденьком обгорелом лозняке, Кешка увидел ее. Тетеревиный выводок давила. Тетеревята по росе вымокли, на крыле плохо держатся, а ей и подай... Подблизится к которому, он взлететь-то взлетит, а садиться на волчью пасть приходится. Задавит одного – другого ищет... За этим занятием и не предостереглась.

Кешка за куст, за кочку, опять за куст, а дальше некуда. Травка невысокая... Покажись – увидит. И стрелять– далеко... Сердчишко тотокает: на виду зверь, да возьми его! Тут тетеревенок и выпорхни в Кешкину сторону! Волчица в четыре скачка настигла его. «Эх, поближе бы!» Кешка до сей поры не помнит, как это пришло ему в голову, не иначе старый Куропоть шепнул. Сгреб он с себя фуражку и запустил ее в волчицину сторону. Та прыжками к ней... тетеревенок, мол. В фуражку-то уткнулась, шибануло ей человеческим духом – она и замерла на момент. Кешка ей и отсалютовал. И не колыхнулась...

С полчаса он около нее сидел. Клыки считал, лапы щупал, шею обмерял: в радость-то поверить – время надо. Попробовал поднимать, да где там! Туша такая, что и доброму мужику загорбок намнет.

«Идти, видно, за лошадью».

Собрал он подушенных тетеревят и в деревню. Бежит, что на крыльях летит... У скотных дворов увидел животновода Захара.

- Дядя Захар! Дай мне лошадь ненадолго!

- Зачем тебе?

- Да мне всего на часок... съездить надо в одно место.– Робеет Захару про волчицу-то сказать. А вдруг, мол, она ожила да ушла. А вдруг мне пригрезилось.

- Ну, ежели на часок,– звонко засипел Захар,– то запрягай Упертого–как раз часа за четыре спроворишь.

- Ладно, Упертого запрягу.

Захар повострей на Кешку глянул: тетеревята, ружье, штаны мокрые – шутить ли тут?..

Да что за дело у тебя такое срочное?

Глянул Кешка на тетеревят, а один ему подмигивает маленьким глазком: убил, мол, точно, чего ты?! Уверил его тетеревенок.

- Волчицу надо привезти... Убил я ее.

У Захара запоспешали ресницы:

- Значит... постой-ка... Не врешь?

- Нюхай стволы!

Захар понюхал:

- Пахнут... Истин бог пахнут! Только не волчицей – стреляным пахнут... Постой-ка.., Ты, может, это тетеревят стрелял?

-Честное слово – волчицу!

- Убил?!

- Убил.

- В таком разе мы племенного Орла запрягаем! Кони-то еще в ночном... Сей момент,– запоспешал Захар. Дорогой спросил Кешку:

- А у колхозных амбаров не ты стрелял?

- Нет! А что?!

- Стрелял кто-то под утро... Семочкиной Лютре лапу отнизали напрочь.

- Это этот!.. Мантейфель... Лютре лапу?! О - ох!!! А еще Морфеем упрекал!.. Ха-ха! – раскатился на весь светлый лес Кешка.

Еле-то у него Захар суть дела вызнал.

До работы у Кешкиного двора вся деревня перебывала. Ребятишки в то утро не умывались, собаки лай потеряли, только звонкий Захаров сип не умолкал. Без конца повторял он всем и каждому:

- Тогда я, значит, решаюсь запречь Орла! На кой нам Упертый!

Часу в девятом с двустволкой в руках появился здесь и Демьяныч. Поглядел на волчицу:

- Тэк-тэк-и-тэк...– И больше слова не говоря, подошел к Кешке и подает ему свою двустволку.– Держите, юноша. Дарю. Три кольца... смертельный бой... Покойному брату по личному заказу делали.

Кешка отказываться:

- Что вы, Аркадий Демьянович?.. Зачем? У меня есть ружье.

- Ни слова, юноша! Виноват я перед вами, недооценил.

- Держите все три кольца! Да как это?.. А как же вы без ружья?..

- Обойдусь, и отлично даже! У меня ведь, молодой человек, если откровенно вам сказать, правый глаз всего сорок процентов видит. Я больше по чутью бью... Оружье, как говорится, обязывает. Про Лютру-то слышали? Окалечил собачку, по слепоте. И поросенка судорогой сводит.

Кешка, однако, ни в какую! Совестится.

- Так вы продайте ее кому-нибудь, Аркадий Демьянович. А то и сами когда постреляете.

- Ни, ни, ни! Заклятье теще дал! Мне с этой машинкой опасно ходить. На браконьерство можно нарваться.

Уговорил-таки он Кешку! Потом волчицу начал расхваливать. Прекрасного, дескать, вида зверь... Кземпляр!! Кешка уж и так соображал, как бы ему отдариться, а тут такой случай:

- Берите ее, Аркадий Демьяныч, на память. Зверь – первый сорт.

У Демьяныча от волнения из сорокапроцентного глаза слеза случилась: «Спасибо, молодой человек, спасибо! Век ваш должник... такой трофей... Вот только ободрать я ее ке сумею. Все больше падеж вскрывал... Ну, эта беда небольшая!.. Дедушка Михайла нам хоть сейчас укажет.»

В тот день Кешка застрогал на отцовской палочке сорок седьмую метку. И пошел!.. Ночь ли, непогодь ли, мороз ли трескучий – выглянь за околицу. Вот он–на лыжах, в старом отцовском кожушке, с капканами, с приманками, пошагал в леса Кешка Куропоть. Волкодав в третьем колене! До десятка уж добирает. Свою палочку завел, теперь не свернет уж... А с Демьянычем они великие друзья стали. И так встречаются, а бывает, и на охоте. Демьяныч зайцев петлями ловит... «Мудрейший,–» говорит,– зверь! Талантливый!» Недавно он подарил Кешке заячьего пуха шапочку. «Теща,– говорит,– вязала».

Все может быть.


Дымково бессмертие


Счастье-то люди по-всякому понимают. Один берет бессмертную, скажем, свою душу, кладет ее на пачку трехпроцентных облигаций, накрывает сверху сберкнижкой, стягивает все это хозяйство резинкой, приставляет к нему волкодава поклыкастей – и комплект. Весь апогей и перигей тут. Другому опять апрельская зорька, журавлиный клич да непойманный пескарь спать не дают. Третий – картавого лепетка-щебетка не наслушается, чем ребячья теплая головка пахнет, не надышится. У четвертого – любовь...

Я не про такое счастье начал...

Проживает с недавних лет на центральной усадьбе нашего совхоза некто Ефрем Матвеич Тилигузов. В запенсионных годах уж... Одинокий. Путевки никакой не предъявил, подъемных не требовал. «Печник я»,– и все тут. Ну, печник на целине – должность громкая... Дали ему сразу же квартирку – живет. Кладет в новых домах печи да плиты, без останову при этом громадную с крышкой трубку сосет да бессловесные какие-то песенки себе под нос мурлычет.

В конце первого месяца вызывает его прораб в контору.

- Сколько,– спрашивает,– сработали, Ефрем Матвеич?

Другой блокнотик бы там развернул или – невелика цифра – по памяти ответил, а этот вдоль окна по конторе ходить принялся. Ходит, свежие трубы на домах определяет и нараспев ведет:

- Дымок... другой... третий...

В двери даже выглянул, чтоб досчитать.

Отпроцедурил так-то и докладывает:

- Шесть дымков пишите... Шесть дымков над вашим Сибирем засмолил.

Сказал так и трубку набивать принялся.

Строителям, которые тут случились, и потешно немного, что он дымами перед прорабом отчитывается, и опять же уловили: со своей гордостью старичок, с загадкой. Поначалу на кисет все уставились. Не поступит ли, мол, оттуда какого разъяснения... Потом самого разглядывать принялись. Каждую морщинку на лице испытывают. А они умные высеклись, морщинки-то, приметные... Смешливая. Гневливая. Для задумчивого часа... Каждую определишь. По нужде пролегли, а не как у другого: от сна – всмятку, от верхоглядства – вразбежку. Стоит сивенький, присугорбленный, шоферской комбинезончик на нем, бородка – на клинышек, усы – без затей, трубку свою расчмокивает. Табачинки стреляются. Добился настоящей затяжки, помохнатей да покудрявей папаху дыму выпустил, голицами тут же его разогнал – и на выход. И вот так в конце каждого месяца.

- Шесть дымков пишите... Шесть дымков над вашим Сибирем засмолил.

И сочинилось ему на эту его особинку милое такое прозвище – «Дымок». Дымком стали звать. Хоть и позаглаза, а с почтеньем... Так он благополучно да нетревожно и до последней переписи населения дожил. Переписчиком по ихней улице Антошка Мандрыка угадал. Завклубом наш. Он, этот Антошка, до нашего совхоза и до своего завклубства в зенитных войсках служил. Видом боевой, грудь кочетком, ерш на голове, румяный, белозубый, голос старшинский... Пальцы по баяну пустит – ровно чертики вприсядку заскачут. Колеско- парень... Солдатского присловья этого принес–короб! Ко всякому случаю присказулька. Задумает в песенники какого призывника завлечь, тот отказывается: «Голосу нет». А он: «Сорока не присягала, да поет, волк не служил, да воет – какой же ты солдат будешь?!» Про себя особо любил подчеркнуть, что он, Антошка, на три метра в землю видит. Девчата его за это «геологом» прозвали. А впоследствии по совокупности– «Ветру брат». Напроказил он им, видимо...

Ну и вот, ходит, стало быть, эта военная косточка из дома в дом, перепись ведет. Вопросы задает круто, ответа требует, чтобы «четко, ясно и коротко», а ведь народ- то не все под его началом «действительную» служили.

- Верующий? – у Дымка спрашивает. Тому бы уж без задержки отвечать: грешен, мол, или – «Никак нет!», а он закашлялся, слезы завытирал. «Геолог» кинул взгляд в передний угол – небольшой божок на полочке стоит. «Ясно»,– думает. А что в божка шило было воткнуто и три пачки махорки рядом лежали – внимания не обратил.

Месяца через три приготовилась у него в клубе лекция с концертом. Сам же Антошка и лектор. Для неверующих объявление выкинул, верующим персональные приглашения разослал. В том числе и Дымку. Все как у добрых людей... Ну, собрались! Взошел Антон на трибуну, пальцы по-под ремнем просмыкнул и приступил. Бога, говорит, дикарь изобрел... Грозные силы природы его к этому понудили. Гром с молнией, ураганы, землетрясения. Робел он перед такими явлениями, не понимал их, в бессилье впадал. Рухнет эдак ничком на мамонтовую шкуру, уши заткнет – и черт-те что ему в дикие неразвитые мозга заползает! После бедствия барана освежует, сожгет его в отблагодаренье, что живой остался, и опять злаки собирать. Или пещерных медведей бить... Кратенько ведь и излагал, а через двадцать минут ни на пророках, ни на апостолах живого места не оставил. Куда Савел, куда Павел... Под конец для оживления рассказал еще, как один зенитчик роту чертей огневой подготовкой замучил. Потом воды выпил и спрашивает:

- Вопросы есть?

Ну а как без вопросов?!

Стали интересоваться, из какого рода войск происходил тот солдат, который целый год черта в табакерке протаскал. И какой тогда был год: нормальный или високосный... Народ молодой большинство. По комсомольским путевкам приехал. Местных сибиряков взять, да к тоже забыли, когда в последний раз крестом осенялись. Погоготали, и сошло. Только поднимается посреди хохота Дымок и спрашивает у Антошки:

- А вы, молодой человек, сами лично Библию читали?

- Нет,– Антошка отвечает.– Я на политподготовке, да вот популярную книжечку разыскал... Отсюда почерпнул…

- Тогда я к вам больше вопросов не имею,– Дымок говорит.– Политподготовку я тоже проходил. Без пригласительного билета даже...

Заявил так – и к выходу. За ним старушек божьих несколько. Антошка забегал: концерт, мол, православные, еще будет, а они: «Спасибо, сынок. Насмотрелись».

До Антонова начальства эта история дошла.

- Я,– поясняет Антошка,– не начетчик какой, а зенитчик. Мое дело – ориентир солнце, на два лаптя вправо, бе-е-глы-ы-ым!..– На одном только стоит, что эту «ехидную специю» – Дымка – он еще в перепись раскусил:

- Кашель, видишь ли, его пронял! Сектант, наверно, запрещенный... Он и парнишку к своей присяге приведет.

- Какого парнишку?! – встревожилось начальство.

- Подсобником у него, Невидимка. Огурцы воровал...

Ну, у Антона коротко все. Я вам поподробней.

Этому Невидимке, ввиду переезда родителей, одна свободная зима выпала. Не учился – баклуши бил. На другую зиму опять переезд. Учителя сменились, пропуск у него образовался. Парнишка и расклеился. Приле- ниваться начал. Первые годы, верно, переползал из класса в класс, а потом и застревать начал. В школе – улита, а на улице – первый прокурат. В огород к кому забраться, из чужих мордушек карасей вытрясти – это он, поискать умельца. Отец разъездным механиком работал, мать – телефонисткой, догляду нужного за ним нет. «Невидимка» – себе прозвище дал. Так, значит, свое шкодничество оборудует – ни одна душа... На плесах проказит – медная трубка при себе. На случай, если в воде придется отсиживаться. В огородах ужом-ежом совьется, проползет – поискать, говорю, разведчика. Ни чистый, ни грязный ходит, как жучок, загорелый, нос облупленный, глаза – бесенята, ватажка за ним неотступно следует. И вот наметилось этому Невидимке к Прохору Суковых в огуречник забраться. Наши сибирячата, хоть и поменьше, а отговаривают командующего:

- Не надо, Бориска... Дяденька этот быстроногий, волчий охотник, хитрый! Приезжие тоже остерегают.

Не послушался. Ватажка за частоколом прячется, а он – в гряды. Сколько-то огурцов спровадил за пазуху и поймался. В волчий капкан ступил. От капкана, от дужки, звонок к Прохоровой кровати был проведен. Когда рванулась дужка, ему подъем и сыграло. Определил он, какой зверь в гряды наведался, кричит жене: «Давай, Марья, двустволку! К нам волк в капкан попался. Достреливать сейчас будем!..»

- Где ты его видишь? – та подыгрывает.

- А вон между гряд сидит... Вон!

- Ой, батюшки. А глазищи-то как горят! – ужасается Прохориха.

- И зубами клацает,– подсказывает Прохор.

А Невидимка и в самом деле клацает.

- Сейчас я его с обоих стволов полысну,– Прохор проектирует.

- Да бей перво с одного...– Прохориха советует.– Во-первых, шкура целей, а во-вторых, пешней добьем.

- Д-дяденька, н-не стреляй! – заверещал Невидимка.– Я не волк... Я – Бориска Курочкин...

- А зачем ты, Бориска Курочкин, здесь очутился?

- Огу-у-урцы ворова-а-ал.

- Дело! – протянул Прохор.– Пойдем, когда так, в казенку, добрый молодец. Пересидишь до утра...

Капкан, хоть он тряпьем был обмотан,– «ноги бы не перешшолкало варначатам» – Прохор с Невидимки все же снял. Пожалел. В остальном же – под замок кладовку запечатал и даже фуфаечки под бок не бросил. А утром подогнал телегу, на которой известку возил, в волчью «обувку» опять Невидимкину ногу заправил и в сельсовет его повез.

У всех на виду Невидимка.

- Ай, варвары же вы, сибиряки! – качает головой- Дымок.– За несчастный огуречик дитенка так истязуете! А кто же из нас яблоков не крал?

- Я не крал,– Прохор говорит.– У нас ведь цитрус – огурец. А кроме того, я не первого таким макаром воспитываю... Люди потом получаются.

У Невидимки дома скандал. Мать к отцу приступает:

- Говорила тебе – надо его в пионерские лагеря отправить!

- В награду за второгодничество?..– бухтит отец.

- Он голенастый у нас, он малокровный у нас... На днях футболом в нос попало – кровинки не высеклось...

- Ценный, значит, нос,– повеселел механик.– А что голенастый, говоришь,– стать у них, тринадцатилетних, такая. Самые журавлики... Работать его надо, чертенка, заставить! На прополку его!..

А вечером к ним зашел Дымок.

- На однолетках сейчас нехорошо ему быть,– говорит.– Просмешки пойдут, да и самому пареньку совестно... Давайте его мне.

Стал Невидимка у Дымка подсобником. Заберутся вдвоем в дом, и вся тут бригада.

Вот Антоново начальство и затревожилось. С одной стороны, по Антошкиным словам, неизвестно, какой масти «трясун», а с другой – молодая душа на ущербе. Нто может получиться? Нехорошо может...

А Антон знай нагнетает:

- Таких сам Емельян Ярославский от суеверства не отрекет.

Походит, походит и опять:

- Копыта откину, а разоблачу! С катушек собьюсь! Ну и, конечно, упоминает, что на три метра в землю видит.

А заведующий отделом культуры – Помпей Помпеич он имя-отчество носил – такая перина по комплекции был: на один вздох две лошадиные силы тратил. Вот ему, значит, до некоторой степени и приятно, что кадры у него такие... Ну, настырные, зоркие, юркие. «Он, может, от своей живости и беседу запорол,– думает.– Потом опыта нет,–размышляет"–А парень–колобок! Живчик парень!» «Ладно,– говорит,– наблюдай там пока... А вскорости я сам подъеду.» В уборочную и подъехал. Уполномоченным от района к нам был назначен. Ну, совхоз большой, обязательства взяты высокие, директив много, а тут еще погода гадит – он даже похудел несколько. Впрочем, чтобы нашего директора, извечного хлебороба, заставить семенное зерно сдавать – тут, я думаю, не один Помпей похудел. Дар речи все-таки надо было иметь... Получилось как? Квитанции от Заготзерно авансом взяли, а в бункерах пусто. Была одно время такая система. Только когда приказал наш Петро Васильевич, со всякими матерками, семенные амбары выгружать, тогда только вспомнил Помпей про свои прямые обязанности: «Посмотреть, однако,что за старик».

Ну, поздоровался. Недокладенную печь пошлепал. Про свод, под, дымоход кое-что разведал, обогревательными оборотами поинтересовался. А когда этот разговор иссяк, спрашивает:

- Вы, папаша, как пожилой человек, не смогли бы пояснить...

- Что изволите? – отозвался Дымок со стремянки.

- Непонятное мне место есть в Библии, в самых заповедях... «Не убий», «Не укради» – это ясно. Это даже в уголовном кодексе подчеркнуто... А вот как понимать «Не вари козленка в молоке его матери» – ума не дам.

- Не вари, значит, козленка...– задумался Дымок.– В материном молоке, значит... Хм... чего ж тут мудрого.., У козлухи-то сколь чаще всего козлят нарождается?

- Два или три бывает...– предположил Помпей.

- Ну-й вот... Тут всякому Авелю ясно... Если я выдою козлуху и сварю в еёном молоке козленка, то второй козленок не сосамши останется. Верещать будет...

- Не-е-ет...– протянул Помпей.– Тут другой смысл должен быть... глубокий какой-нибудь, в другом надо зерно искать.

У Дымка и стремянка скрипнула:

- Зерно, говорите? Можно и к зерну применить... Семенное вот сдаем... Ведь это же истинным образом козленка в молоке его матери кипятят! То же... в уголовный бы кодекс...

- Это как же. понимать? – колыхнул грудью Помпей.

- Землю примем за мать, за козлуху, значит... Семенное зерно – это молоко. Директор наш – козленок...

Тут он не то что позапутался, а Помпей его обезъязычил.

- Вы, может, и повара назовете? – с загадом спрашивает.

«Болтаю,– мелькнуло у Дымка.– А чего знаю, болтаю... Может, сорта меняют. Может... да мало где меня не спросили».

Ну и – воды в рот.

Помпей, однако, на ус себе:

«Вон ты как трактуешь?.. Действительно – спецчя!»

С тем и уехал.

Остался Дымок при собственной трубке. Сосет ее до свисту, молоточком по кирпичам постукивает. Постукивает, потесывает их, бессловесные себе песенки под нос мурлычет. Антошка прислушивается другой раз: «Псалмы – не псалмы, лявониха – не лявониха. Пожалуй, псалмы. Потому что – без слов. Замаскированным образом. Так, так...» А тут еще, как на притчу, после Невидимки подсобника Дымку немого дали. Поговорить бы Антошке, а как? На пальцах-то про бога поди-ка размаячь.

Подошло опять лето. Невидимке – каникулы... Снова он к Дымку. Сам пришел, попросился. Матвеичу, конечно, приятно это. Стал он по-настоящему паренька к мастерству приучать. Даст ему урок и наблюдает. Видит, ладно дело подвигается; кирпичиков поднесет мастеру, глинки замесит. Не отвлекает. Так они обороты прошли, два свода парнишка своими руками поставил, к другому приглядывается. Чуть минутка посвободней – чертежики себе для памяти чертит. Затронуло парня. Не торопится с себя глину отмывать.

- А что, Бориска...– завел как-то Матвеич.– Почему это печи другой раз очагами называют?

Парнишка задумался.

Вот еще говорят: защитим родные очаги. Умрем за них...

Это, наверное, в стихах так да в песнях,– задогадывался Бориска.– Ну да... Неудобно же запеть: умрем за родную печку. Смешно получится.

- Действительно – неудобно... – согласился Дымок.

- Ну, тогда вот так скажем... Вот стоит дом,– повел он вокруг себя рукой.– Проконопачен он, покрыт, оштукатурен, застеклен, пусть даже будет побелен и покрашен – печи только нет. Дом это? – прищурился старый.– Нет, скажу я тебе, не дом. Сарай покуда... гараж, склад! Разоставь ты в нем красивую всякую мебель – зеркала там, диваны, шторы повесь, ковры постели, цветами убери, музыку даже включи – все тебе удовольствия, кроме тепла. Что получится? Неуют. Дикая красота получится. Ко всему этому печи именно и не хватает. Мы души с тобой в дома вставляем. Веселые, добрые души... Семейные такие солнышки! Вставим, а потом человек всю жизнь вокруг него свою орбиту и водит.

Бориска губешками дрогнул.

- Не так, думаешь, сказал? – дернул усом Матвеич.– А ты погоди... Купали тебя маленького где?

- В ванне, наверно... В жестяной.

- Правильно. В ванне. И обязательно, заметь, поближе к печке ее придвигали. Тебя чтоб, поросенка, не застудить. А кашку где варили?

- Кашку на керогазе можно...

- Х-хе, хлопчик!.. Керогаз-то он чуток тебя постарше. А тысячи лет до него за все печь отвечала. И за баню, и за квас, и за Бородинское поле. Да и сейчас... Три раза за стол садишься – с кого спрос? С нее. Озябнул, измокнул – где грудку, спинку погреть, где одежонку просушить? Откуда угольков взять штанцы погладить? Даже пустяк–ус побрить-поголить, и то горяченькой водички надо. Это не говоря про каждодневное ее тепло. Оно незаметное нам, а в лихой час... Ой, парень! Почему солдату, когда он на боевом поле лежит, неотступно печка грезится?.. Запеть неудобно... А только в нашем краю люди свои пепелища по печам определяли. У кого петушками была раскрашена – по петушкам, у кого цветиками – по цветикам, у кого ничем не раскрашена – все равно свою печь узнавал. Падал с нее, от тятькинского хлыстика на ней хоронился, дедовы сказки слушал, ягняток обсушивал, тысячу, может, коржиков из нее съел. Каждая царапинка... Главную-то присягу, Боренька, человек возле родной печки принимает. Здесь его родина начинается, отсюда!.. А ты говоришь запеть неудобно...

Вот так, где прямиком, где обходами, а подведет парня. Укажет ему звездочку на ремесле. А это великое дело – звездочку увидать. И в мраморе, и в глине. Кро- товья без нее жизнь.

Парнишке и засияло. Две смены готов передник не снимать. И все сам до всего дорывается, сам, своими мозольками надо. И хорошие эти Матвеичевы слова напеваются: «...Души в дома. Семейные солнышки...» А тут еще со штукатуром у Дымка схватка произошла – вовсе...

Случилось как-то в одном доме, что и штукатурили его тем же часом, и печи ставили. Народишку густо... В таком разе без перекура редко случается. И вот разлакомился один штукатур веселые истории про печниковское сословье рассказывать. С очерненьем авторитета все. Ну, там, как печник фуражку у генерала напрокат брал. Не Бориске бы, верно, и слушать, да куда ты его подеваешь. А штукатур завернет и похохатывает.

- Было такое дело, было...– подтверждает Дымок и тоже посмеивается.

Штукатур еще. –

- И это было! – не отрицает Дымок. Штукатур все поскребышки на кон.

- И это было. Даже то было, что печник после вора первым человеком на земле числился.

- Как это? – осклабился штукатур.

- Прометея... слыхали такого? – навострил на них бородку Дымок.

- Это – который к скале прикован, орлы терзают?..

– Который огонь у богов украл,– задогадывались.

- Именно! – подтвердил Дымок.– Украл да людям дал. Именно после этого вора-Прометея и есть первый человек на земле – печник!

Сказал так и замолчал. Раскушайте, мол. Потом нацелился чубуком в штукатура, с расстановочкой по словечку продолжил:

- И если бы тогда на Прометея уголовное дело возвели – сидеть бы и печнику с ним на одной скамейке...

- А его-то за что? – свел брови штукатур.– Печника-то с какого боку-припеку?

У Дымка и петушки в голосе заиграли:

- За су-у-ча-сти-е! За укрывательство краденого имущества-а! Огонь-то... в печь-то его, под заслонку его кто?.. Вот оно, парень, откуда наша родословная берется.

У штукатура неясность образовалась:

- А как же тогда... хы... Добры соучастники!.. Одного к скале приковали, орлы ему сердце рвут, а другой четвертинки... Как же печник-то ускользнул?

- А он глиной вымазался... – дробненько захохотал Дымок,– глиной, говорю, вымазался – боги его и не узнали.

- Силен ты, дядя, загибать, я посмотрю,– сплюнул цигарку штукатур.– Глиной...

- Да. Глиной...– смаковал Дымок.– Глиной! А тебя хоть самой алебастрой обделай, хоть по самую маковку размалюй – все равно ни с какого боку к Прометею не приживишь.

Засопел штукатур,задосадовал.

- Без нас с Прометеем ты бы снова шерстью оброс, окончательно доконал его Дымок.

Тем оно, мастерство, и славно, тем и высится, что верует всякий мастер: сгинь оно, изведись – и труби труба архангелова. Ведь это не сию минуту придумано – про шерсть-то! Почему я бывалых мастеров с «ванька-встаньками» всегда и сравниваю. С какого ты боку ни сшиби, как ни переверни – он встанет. Само мастерство его торчмя держит. Вот и штукатур... Поработает с Дымково – тоже себе своего Прометея заведет. Он уж и сейчас... раствором бьет, гладилкой трет, а сам себе в «соучастники» красивого бога ищет.

Бориска лукавым лисенком на него поглядывает.

Матвеич, ровно сытый кот, мурчит.

Горит на мастерстве звездочка, лучики испускает.

А в Помпеевом отделе между тем про Дымка не забыли. Приехал в наш райцентр лектор из области. Попутно со своей работой сильно он интересовался всякими сектами, «старцами», бродячими игумнами и при всякой возможности в беседы с ними вступал. Изучаю, говорит, арсенал противника. Ну и к нашим обратился. У вас, мол, братцы, нет ли где «лизнуть»?

- Есть! – вспомнили «братцы» про Дымка. –

- У всех на виду лекцию покинул, старух увел,–» Антон подчеркивает.

- Библейскую ерундистику к сегодняшнему дню прииначивает,– свел губы в рюмочку Помпей.

- Парнишку охмурил – второе лето от него ни на шаг...

- Ядовитые, ехидные вопросы задавал, псалмы поет.

- Там лизнешь – язык спекчи можно! Ну, без дальнейших разговоров поместились все втроем в машину и – айда к нам в совхоз. Антошка расспросил строителей, в котором доме печные работы ведутся. Заходят.

Бориска с алюминиевым квадратиком как раз возится. Табличка по технике безопасности. Краску с нее кирпичом сдирает.

Их, этих табличек, две тысячи штук одна добродушная артель нашему совхозу выслала. За деньги, конечно. Чистой выплавки алюминий! Хоть тарелки из него формуй, хоть самолеты строй. И оттрафаречена на них всякая предосторожность; «Имей защитные очки», «Подбирай волосья...», «Не стой в кузове...», «Не заглатывай бензин...», «Не спи на ходу..», даже «Не при на рожон» одна попалась. Шутники-то, видно, артелями жить стали. Ну, штук шестьсот их, где только можно было развесить, развесили. Приколотили. А остальные куда?..

Поздоровались вошедшие с Бориской. «А где главный мастер?» – спрашивают.

- Болеет,– отвечает Бориска.– Просквозило на чердаке и, пожалуйста – воспаление легких. Я без него вторую печку уж докладываю.

- Сам? Один?! – удивился Помпей.

- Один,– проглотил слюнки Бориска.

- А это для чего? – потянулся к алюминьке Антошка.

Бориска ее за спину.

Антон руки в дело, пошучивает, похохатывает... Ну и заполучил.

На алюминьке – письмена... Ножичком выбраны, кончиком или уголком стамески. Как вот на фронтовых портсигарах звезды выбирали, сердца, танки, надписи всякие. Тоже алюминий в дело шел. Простреленные котелки, кружки... Сдвинулись приезжие голова к голове – читают: «Печь №2. Поставлена Курочкиным Борисом Владимировичем. Целина». Пониже – число, месяц, год проставлены, подпись мастера выведена и еще пять слов: «Учился у Тилигузова Ефрема Матвеевича».

- Это ты для чего? – заинтересовало лектора.

- Вьюшки, что ли, такие вставляете? – поторопился догадаться Антошка.–

- Зачем вьюшки...– покосился на него Бориска.– Ефрем Матвеич в кладку их замуровывает.

- В кладку? А зачем? – по возможности ласковей – не отпугнуть бы парнишку – спрашивает лектор.

- Печи-то не век стоять будут... Ну и найдут будущие люди, прочитают... известно станет.

- Что известно станет?

- Вот жил, скажут, на заре коммунизма печник Ефрем Матвеич Тилигузов... Целину тогда поднимали для изобилья... Хорошие печи ложил людям. Помянем же его, товарищи, добрым словом из нашего светлого века. Он и для нас, старичок, потрудился, вложил свой кирпичик.

- Это кто же так задумывает? Ты?

- Я только вторую,– потупился Бориска.– А Ефрем Матвеич... Он без вести в войну пропадал... извещенье у него... Не хочу, говорит, больше без вести пропавшим быть...

- Ну, а ты свои для чего замуровываешь? – не отступал от Бориски лектор. – Ты ведь сам будущий «людь». Сам до этого века доживешь.

- Теперь-то доживу, наверно,– улыбнулся Бориска.– А вообще-то, я в капкан уже попадался, с обоих стволов хотели...

И захохотал. Как взрослый, над бывшей своей ребячьей проказой захохотал. А от ответа уклонился.

- Матвеич так делает, и я – по его. Антошка видит – дело табак, решил быка за рога брать.

- А расскажи-ка, чего это он про Адама все тебе трактует. Ну-ка... Я ведь на три метра в землю вижу! – предупредил он Бориску.

- Это не мне...–гыкнул Бориска.–Это он с печами разговаривает. Как новую печь растоплять, так и про Адама.

- А чего... чего он про Адама? – сшевелился Помпей. Ну... знаете, что бог Адама из глины слепил? – спрашивает Бориска.

- Ну, ну...– прикивнул Помпей.

- А потом душу в него вдувал?..

- Ага... вдувал,– подтвердил Антошка.

- Ну и вот, как печь растоплять, так у него присказулька.

Бориска подошел к челу печи, присугорбился, слова мятые у него получаются, жеваные, как будто он трубку во рту держит. Сует алюминьку в печь заместо полена и приговаривает:

- Бог из глины, и мы не без глины... Бог душу, и мы душу... Вот тебе березовой чурочки! Вот тебе сосновой стружечки! А вот тебе и серничка. Дыши, милая, дыши, протягивай!.. Как с живыми разговаривает! –выпрямился Бориска.

- А ты – талант! – восхитился Антон.– В самодеятельность тебе надо...

- Ефрем Матвеич меня «обезьяном» зовет.

Делать больше было нечего. Лектор развернул блокнотик, Борискину запись стал заносить, а наши к машине направились. Помпей во все тяжкие вздыхает, а Антошка хорохорится:

- На три метра...

- Прекра... Прекратишь ты, концы-то в концах, свои метры? – задохнулся Помпей.– Во что ты меня перед человеком вбякал? – шепотом спрашивает.

Антошка – полководца на выручку:

- Метры не мои,– шепчет.– Так Суворов солдату определял видеть...

- Суво-о-оров, Суво-о-оров!..– перекосоротил Помпей.– Вам с Суворовым что? Холостяки оба... выдумываете! А тут – семь душ, теща и разрыв сердца на носу. Геологи, таку вашшу...

Ну и обругал обоих по совокупности. Потом лектор подошел. Карандашиком до пуговки на Антошкиной гимнастерке дотронулся и говорит:

- Когда, молодой человек, с народом работаете, поменьше надо в землю глядеть. На людей надо глядеть...

- Зенитчик я! – вялым голосом отбрехнулся Антошка.

«Пальцем в небо ты зенитчик!» – чуть не вырвалось у Помпея. На ходу уж язык закусил... Вспомнил, что в одном расчете они сейчас,– и молчком в машину полез.

А Бориска... Бориска через несколько дней в школу пошел. И вот сидит как-то под вечер на уроке, смотрит в окно: легонькие такие дымки из труб потянулись. Струечками вначале, маревцем... Потом погуще охапочки выметывать стало. Вскочил он за партой и к окошку тянется.

- Ты чего, Курочкин? – учитель спрашивает.

- Там печи... Печи мои затопили! Разрешите, сбегаю!..

- Конечно,– говорит учитель,– сбегай. Беги, Боря.

Только двери по школе заговорили.

Стоит перед домом – головенка задрана, локотки на взлете, в глазах синё. Губешки играют – и улыбнуться- то их разводит, и степенство надо соблюсти, закусываются. В окнах народ. Бабушка Максимовна присядку там какую-то устраивает, руками взмахивает, кричит.

А дымки играют, свиваются, гривами разметываются... Богатый человек Бориска... На два дыма богаче других! И счастливый! Это для него, «голенастого журавлика», людскими улыбками окна нового дома сегодня расцвели:

«Взлети, Невидимушко! Обогрей в своих дымках крылышки!» А из другого окна, из больничного, глядит на них, на дымки, старый мастер и незваные две слезинки в ресницах таит, прихоранивает:

- Нянюшка! Запалили бы вы мне трубочку?

- Трубочку нельзя!

- Запалите, нянечка...

- Строго-настрого врач запретил!

-Запалите... Две задышечки... Счастливый я сегодня... Дымки мои по Сибиру...

...Вот я и раздумываю: «Дымки... Дымки... Не на сберкнижку их, не под замок, не в карман, не в мешок... Да чего там! – в горсти подержать нечего, а у одного крылышки-то, локотки на взлете, у другого – серебринка слезы на усах. Драгоценное оно, это счастье, которое без волкодава на белом свете живет. Трудовое! Мозольное! На весь народ поделенное и себе с избытком».

Ну и еще про Антошку.

Заходил он к Матвеичу на квартиру – божка определить. К какому виду святых его отнести. Пригляделся когда – что за дивушко?! У «божка» партизанская красная лента наискось папахи обозначена и громадную с крышкой трубку «святой старец» сосет. Щурится он на известного нам зенитчика, и трепетно тому: а ну, как вынет сейчас трубку изо рта и спросит ехидным голосом:

«А вы, молодой человек, лично Библию читали?»

Колодцы роет сейчас наш «геолог». До двадцати восьми метров дошел, а воды все нет. Там он в висячей бадье на дне этой скважины и задумался: «Как дальше жить буду? По суворовским, значит, присловьям или заочником куда устраиваться?»


Кузнецы

Веселое заведение – кузница! Веселое и дозарезу необходимое. Поищи-ка такую деревню, где не дымила бы, не искрила бы она, кузница, малая индустрия державы, крохотные уралы, разбросанные на тысячи километров окрест по колхозно-совхозной земле?!

Был бы металл да уголек, нашлась бы бычья кока для меха да звонкая наковальня – железная лечебница будет. Без нее сироты... Без нее захромает конь, рассыплется телега, изоржавеет плуг, без нее сам «дядюшка» трактор пардону запросит. Трудно перечислить все беды- злосчастья, угрожающие деревне, не стой там на отшибе прокопченная амбарушка, созывающая к себе бойким заутренним звоном народ честной.

Пронзительно голосит забияка-молоток, басит пудовая матушка-кувалда, взбивает прострельную искорку горн, кряхтит и плющится жаркая поковка, а посреди этого огненного бой - дела – Он, Мастер. Умелец. Работяга-кузнец, чей инструмент-молот пролег с угла на угол по державному гербу Родины. Слышал я про один иноземный обычай, по которому путь героя усыпается лепестками роз. Познакомившись с кузнецом Кузурманычем, я задумался: не драгоценнее ли и не щедрее ли наш советский обычай, при котором путь – нет, не героя – просто честного мастеровитого человека украшают добрые и мастеровитые же слова. Розы вянут, доброе слово из неподкупных уст народа - труженика не исцветает. Это о нем, о Кузурманыче, записал я неофициальные живые речения, почти в пословицы скованные, сиювотминутную молвь:

«Конь сам ему копыто протягивает».

«Седьмой разряд... Ежа без чертежа может...»

«К святому дню кулич откует».

Вот так в словесности... Густо, щедро, с «наваром», присадисто! Тоже – ежа без чертежа... А послушайте, как говорит о своем мастерстве Кузурманыч. Скромно. Скупо. И тоже «наваристо»:

- У кузнеца рука легка – была бы шея крепка..

- Ну и как она, шея? – спрашиваю.

- Дюжит пока,– отвечает. Кузнец высок, жилист, крут в движениях. Немногословен и вдумчив при разговоре. Выслушивая собеседника, вздымает лохматую правую бровь. В коже лица прижились синеватые звездочки охладевшей окалины. Постоянное горячее соседство горна и раскаленных тяжелых поковок наложило на подбородок и скулы льготный круглогодичный загар. Серые, как железо в изломе, глаза. Улыбается редко, зато уж не через кривую губу. Весь твой.

Девятилетним пошел Кузурманыч к отцовскому горну, допущен был раздувать-веселить огонь. На тятьку люди смотрели почтительно и с уважением. Невелик богач – три пуда железа в наличности, а первыми торопились картуз приподнять: Мастер идет.

Кузнец и кузнечонок любили, во страсть, голубей. Идут от огня, чумазые, углем и железом от них навевает- попахивает, а пестрые, сизые, белокипенные – из-под всех застрех над кормильцами... Мелко - трепетно бьют крылышками над картузами, спешат занять местичко на плечах, на протянутый палец лепятся.

- Васька,– спросил однажды кузнец кузнечонка,– ты чуешь ли, когда тебя голубь когтем по ладошке скребнет?

- Чую, тятя.

- А я ни рожна. Кожа вся отбронела. Вскоре «отбронела» кожа и у Василия. Полюбилось, взгордило тятькино крутоплечее мастерство. На всю жизнь унаследовал.

- Василий Константинович! - А кем был ваш дед?

- Тоже кузнецом.

- А прадед?

- Кузнецом.

- А прапрадед? Вот тут затрудняюсь... Не могу точно сказать.

Общая наша беда. Дальше прадедов корня не помним. А ведь, возможно, пращур кузнеца Кузурманыча, того самого, что рубашку цилиндра на наковальне сейчас выворачивает, возможно, тот пращур еще вещему Олегу коня ковал, меч закалял? Не бережем родословную – не княжеского рода. Впрочем, у Кузурманыча лично все на виду. В трудовой книжке, в грамотах... Горы железа за сорок пять лет перебрал, вагоны угля ссыпал малым совочком в жаркие солнышки горнов.

По пенсионному законодательству люди «огненной» профессии уходят на пенсию в пятьдесят лет. Испытал и это. Три месяца выдюжил, а на четвертый открыл он в себе две болезни: «печаль плеч» называл он одну, а вторую – «закись всех мускулов». Пришел в родной механический, попросил «на полчасик» передника и... «У кузнеца рука легка...»

Люди, которым по каким-либо причинам не довелось воевать или удалось не воевать, одинаково равно не любят об этом распространяться, нести информацию. Кузурманыч же, с приметною даже гордостью, заявляет? не воевал.

- Броневой кузнец. На брони был. Однажды, правда, призвали, но вскорости возвратили. Армия, говорят, по генералу плачет, деревня – по кузнецу. Всю войну трактора ремонтировал...

...Из толстого круглого железа выгибал Кузурманыч какой-то замысловатый вал для трансмиссии. Молотобойцем у него новичок. Штрафник. Не поладил парень с автоинспектором – и вот на шесть месяцев... Кувалдой наградили. Он потеет еще, и одышечка, Кузурмапыч же знай утешает:

- Ничего, парень. Поначалу у меня все штрафники потеют. Это после вольготной жизни. Вот побалуешься с месяц,– указывает он на кувалду,– спружинишь, собьешь тело – сушей будешь. И животик уйдет.

На порожке сидит, пригорюнившись, еще один молодой шофер. Вчера он так «нежно» разъехался со встречным цельнокузовным самосвалом, что крючки бокового борта с заводскими корнями повыдрало. С надеждой и тихою робостью поглядывает парень на Кузурманыча. Томится. Вздыхает. Рядом с ним восседает дедок с потной бородкой. Этот принес в кузницу диковинных размеров лосиный рог. На широком, словно лопата, материке с дюжину могучих отростков.

- Ежели вот здесь дыру, да здесь, да здесь,– размечает дедок находку,– да ввинтить в дыру по железной ножке, знаешь какое сиденьице будет! – громко втолковывает он «свое разумение» шоферу, следя глазом: слыхал ли кузнец?

- А на этот отростель руку складывать,– переходит на выкрики дед.– Что ты, брат! Я сразу увидел – кресло мне получается!

-На стульях тебе не сидится,– недобро буркает молодой шофер.

- На стульях – всяк дурак... А тут сиди в лосином рогу и покуривай! Не на гниль его зверь отращивал... В дело произведу.

Дедок–не исключение. Одолевают кузнеца ширпотребовские заказы. Кочергу хозяюшке негде купить. Тому скребница для обуви перед крылечком понадобилась, этому – пилу окоротить, третьему–крюк для. люльки загнать... Да мало ли мелконькой деревенской нужды, которая ни в одном ГОСТе не значится?! Но это все – после работы. А сейчас срочно потребовалось сцеп для автомобильной тележки поправить.

Огромная, похожая на рельс, железяка ложится в горн. Кузурманыч усиливает дутье, подсыпает угля, шурует жигалом. Ни одного лишнего движения. Инструмент он берет не глядя, из-за спины. Железяка на наковальне. Дерзай, пока горячо! Навесь!!

Молоток Кузурманыча к поковке пока не притрагивается. По соседству пока «дирижирует». Бочком эдак, резвым железным бесиком по наковальне позвякивает, боевые места указывает, молотобойца затравливает:

- Дай-дай-дай! – кувалду науськивает.

- НнаП Ннна-ах!! – крякает кувалда.

- Бог мой! Ох! Ах! – вздыхает наковальня.

Поковка орет, визжит, стонет, всхлипывает: попробуйте-ка между молотом и наковальней... Как хотят ее, так и бьют, куда хотят, туда и гнут. Вот на нее опускается еще и молоток самого Кузурманыча. Молоток – кувалда, молоток – кувалда, молоток – кувалда...

- Ох! Ах! Бог мой! – частит наковальня.

Красивая, сильная, затравчатая работа!

Поковка снова ложится в горн. Кузурманыч проворно шурует жигалом уголь.

- Да покури ты, парнишко, иди, покури! – зовет кузнеца дедок. –

- Не грешников, чай, поджариваешь!.. А некоторых бы поджарил,– кивает кузнец на шофера.– На ползарплаты эдак поджарил бы... Молодой грешник не знает, куда упрятать глаза.

- Зачем пожаловал? – спрашивает кузнец дедка- рогоносца. Тот с готовностью указывает на лесную находку:

– Ежели вот тут дыру... Да вот тут.,.

- Только волк из сказки ко мне не приходил еще... не просил, чтобы я ему голос козлиный сковал,– разводит руками кузнец.

- А то не сковал бы? – льстит открыто дедок.– Саньке Уланову шпынь в протез вставил – как Конек - Горбунек бегает...

Пора. Поковка искрит. Снова в молоты.

- Строговат? – спрашиваю я шофера.

- Кузурманыч-то? – вскидывает пушистые, как одуванчик, ресницы шофер.– Конечно. А как еще с нами?..– покаянно вздыхает «грешник».

- Ему сделает,– подключается к разговору дедок.– Машина же стоит. Хоть после работы, а сделает. Эго знаете что за человек,– кивает на Кузурманыча дед.– Свое право выковал! Кувалду ему на плечо – и иди в коммунизм... Кувалда вместо пропуска!..

Гудит горн, плюется горячей окалиной железо, сладкой гарькой пахнет удалой жизнерадостный воздух кузницы...

- Дай-дай-дай!.. – науськивает молоток.

- Нна-ах-х!.. Нна-ах-х!! – ахает кувалда. Дед с осторожностью допрашивает: «Быть или не быть лосиному креслу?» От кузнеца ни привета заметного, ни отказа конкретного... А тут еще, кроме шофера, дюжая молодица с ломом в руках к наковальне протискивается.

- Что у тебя? – спрашивает ее на коротком досуге кузнец.

- Затупился. Все жало помялось. Лед колю в молоканку – одне только брызги...

- Это моментом. Нагревали. Плющили алые острия. Двугранное. Четырехгранное. Потом, по-горячему, мелкосечкой – слесарной пилой доводил и ровнял им рабочие «жала» кузнец Кузурманыч. Потом закалял. Утопит на мгновение в бадейку с водой и на воздух: «Чтоб железо не задохнулось». Напоследок совсем утопил. Забулькотала бадейка, заворчала по-кошачьи. Двугранный конец... Четырехгранный... Охлажденный и закаленный лом снова ложится на наковальню. Зачем? Ага! Василий Константинович берет напильник и с силой, с надавом проводит им по остриям. Скоргочет сталь о сталь. Размахнувшись, кузнец ударяет двугранным оттягом в кирпич. Кирпич – вдребезги, а рыжие искры!.. На острие лома ни блесточки, цела синева закалки.

- На! – легкой рукой протягивает он румяной молоканщице железное свое произведение.

- Творец! Ну, скажи,– не творец?! – восхищается не без умысла дед-рогоносец.– Богу звезды, пра слово, ковать!..

Дедкин выкрик заставил меня усмехнуться. Вспомнил я еще одного кузнеца. Если Кузурманыч, воистину, только творец, то псковский коллега его был еще, в придачу, и критиком. «Куда целишь, тетеря!..» – послышался мне из далекой, далекой военной весны возмущенный его тенорок.

Разоренная, сожженная Псковщина.

По ее земле шла на передовую маршевая стрелковая рота. Чуткое к голосам войны, бдительное солдатское ухо издалека, за двадцать почти километров, улавливало глуховатый бас фронтовой канонады, угадывало ее утробное густое рычание. Окрест лепетали звонкие болтунишки-ручьи, захлебывались прибылой водой захмелевшие лесные речушки, свистела, чирикала вешняя пгаха в вершинах дерев, но не чуяли птичек солдатские уши. Дальний гул, прикоснувшийся к ним, подминал и обесценивал прочие легкие пустяковые звуки. По неласковой апрельской дорожке шла навстречу канонаде стрелковая маршевая.

Лес кончился. Завиднелись печи и трубы сожженной дотла деревеньки. В свежевырытых землянках развели военные погорельцы свои камельки, и синеватые свитки дыма метались над остывшими пепелищами.

И здесь повстречал нашу роту какой-то неожиданный, несогласный с войною и канонадой, праздный, ухарский звук.

- Журавль,– предположил кто-то из солдат.

- Какой-те журавль!.. Ешак так ревет.

- Откуда бы тут ишак взялся? Кавказ тоже нашли... Звук доносился отчетливей, громче, и вскоре рота увидела... кузницу. И настолько диковинной была эта кузница, что сопровождавший маршевую роту лейтенант неожиданно для себя скомандовал:

- Привал. Случись это в другой обстановке – выбрал бы солдат бугорочек посуше, положил бы под сапоги вещмешок (кровь бы от ног «откатила») и, блаженно сомкнув глаза, отдыхал, отдыхал бы... Сейчас же, окружив плотным кольцом небывалую кузницу, глазели сюда рядовые, усиленно крякал сержантско-старшинский состав, а лейтенант, расстегнув планшетку, что-то торопливо записывал в походный дневник. А может, и зарисовывал...

На подстиле из кирпичей стояла чугунная печка – «буржуйка». Она заменяла горн. А мехи... мехами служил здесь трофейный немецкий... аккордеон. В перламутровой его душе была просверлена дыра, в которую башковитый псковитянин втиснул резиновый шланг. На втором, на «горячем» конце шланг соединялся с обрезком змеевика от самогонного аппарата. Выпрямленная трубка змеевика соседствовала с огнем. Она наглухо была замурована в поддувало печурки. В метре от печурки на охапке сосновых веток сидел мальчуган лет двенадцати. Он нагнетал воздух, вел дутье. Парнишка вспотел... Растягивая аккордеон, малый нажимал сразу до десятка клавишей. Вернее столько, сколько помещалось под его ребячьими пальцами. Инструмент реаел, выл, вопил всеми немыслимыми голосами, до тех пор вопил, пока его блестящая утроба предельно не заполнялась воздухом. После этого мальчуган попускал клавиши и потихоньку сводил мехи. Нагнетенный воздух высвистывал, бил струей через шланг, через змеевик в печурку. Березовое уголье жарко, яростно вспыхивало. Малиновели у печурки бока.

- Ну и...артисты! – восхищенно выдохнул пожилой, солдат.– Действительно, голь на выдумку...

Возле наковальни, закрепленной на комлеватом стояке-чураке, хлопотал расторопный старикашка в дореволюционном еще картузе. На роту он не обращал никакого внимания, словно не две сотни глаз жадно следили за каждым его движением, а просто... ну... прилетела любопытная трясогузка... Повертится и улетит. Он деловито совал через крышку печурки в огненное ее жерло заготовки, подсыпал угольков, пробовал ногтем скудненький инструмент, подправлял сползающий на глаза козырек картуза.

Зато молотобоец потупился.

Это была девушка лет семнадцати. Прядка волос выбилась из-под солдатской ушанки, трепетал и разметывал ее апрельский молодой ветерок. Природа ли наградила девушку несмываемым ярким румянцем, молодые ли парни из стрелковой роты смутили ее... Она горела. Пылала. Пальцы ее слепо и торопливо перебирали шершавый заструг рукоятки кувалды. Над верхней губою росинками выступил пот.

Дедка же, как ни в чем не бывало, добыл клещами из печки заготовку боронного зуба, уложил ее на наковальню и бодреньким петушком кукарекнул, скомандовал:

- Ну-ка, Сонюшка, уважь... Припечатай.

Девушка отшвырнула вдруг рукоятку кувалды, слепо и немо протиснулась через плотное кольцо рядовых, без оглядки помчала к землянкам.

Рота смотрела ей вслед.

- Совестится,– хихикнул дедок.– Удару у нее еще настоящего нет – вот и совестится.

- Тяжело ей с кувалдой-то,– укоризненно пробурчал пожилой солдат.– Мужиковское дело – и то по выбору... Не на всякого…

- Зна-аа-ю!.. Зна-а-аю...– пропел дедок.– Да ведь весна! Она ведь не два раза в году. Умирать собирайся, а нивку паши! Сеять, чего-ничего, надо – вот и куем под господней крышей. Три скомороха – четвертый кардион,– подмигнул псковитянин пожилому солдату.

Мальчуган фыркнул.

- Над прозвищем моим насмехается,– пояснил роте дед.– Меня в партизанском отряде за этую кузню Кар- дионом прозвали. Смейся, смейся, глупый,– повернулся дед к мальчугану.– Одна нам с тобой слава. Я – Кар- дион, ты – Кардиненок, хе-хе-хе... Дуй знай!

Инструмент заревел с новой силой.

- А ну-ка, гражданы солдаты! У кого рука не отсохла?..

И дедок указал на кувалду.

Рота ковала боронные зубья. Мастер ловко выуживал из «буржуйки» раскаленные заготовки, лихо наигрывал молотком по наковальне и на каждый замах кувалды пел-приговаривал:

- В горрр-ряченькое! В горр-ряченькое!!

Стреляла искрами «буржуйка», ухала кувалда, подвывал аккордеон, приплясывал мастер.

- Серьга,– крикнул он через плечо мальчугану,– бросай дуть! Беги, тащи эту железу от вашего турника. Сошников нет. С Сонюшкой мне ее не оттянуть...

Дед командовал ротой.

Рота оттягивала сошники.

Кувалдой завладел длиннорукий солдат Вася Хиря, по прозванию «Художественный Свист». После очередного нагрева дед насторожил на наковальне неразмятый еще конец турника и скоренько бормотнул:

- Давай, парень!

Кувалда с грохотом, со звоном сыграла по клюву наковальни.

- Те-те-ря-яп. Мастер поднес к Васиному носу свой молоток и свирепо, досадливо покрутил им перед его изумленными ноздрями:

- Куда целишь, те-те-ря? В железо бей! В горячее... А не для звону...

У меня материал – слово.

Несогретое в горне души, оно – как холодное железо: шершавое, упрямое, неподатливое. Не тронь холоднее – один звон. Но, если вдруг... слово засветится, если почувствуешь, что оно горячее, обжигается – не медли! Укладывай его скорее на «наковальню» и бей, заостряй, закаливай, доводи!

Если ты отковал лом, даже лом,– опробуй, по Кузурманычу, дробит ли он кирпич, не мнется ли у него «жало», годен ли он колоть лед, долбить мерзлоту?

Вырастил розу – просмотри лепестки: не затаилась ли в них тля?

Дерешь больные зубы – не оставляй гнилого корня и... береги здоровые.

А если не получается, брось немудрящий свой инструмент и беги. Беги, как Сонюшка... Народ незлобиво скажет в твой след: «Совестится. Удара у него еще настоящего нет».

А совеститься, брат, надо. Не то поднесут тебе трудовые мозолистые руки молоток, клещи ли, под самодовольные ноздри и уже не тенорком, а доподлинным басом скажут: «Куда целишь, тетеря!»

...Учите, учите меня, кузнецы! Куда бить. Во что целить. Как горячим выхватывать слово из «горна»...


Зорька на яблочке


Я сторожем работаю. Сельповский магазин охраняю. Ну, летнее дело – душно в сторожке... Три-четыре мыльных или каких ящика разоставлю вокруг себя и сумерничаю. Глядишь – и подойдет кто. Беседа составится. Да такая, что и бочкотара в ход пойдет. И про турку тут у нас, и про «диких зверей», как говорится, и про разное другое. Нам-то куда как славно, а председатель мой косится. Не один намек от него выслушать пришлось. Лично мне, конечно... Глаз, мол, протезный, нога деревянная, да еще разговорами бдительность притупляешь. Разу мимо не пройдет, чтобы ноздрей не подергать. А мне одному – тошно. Не могу! Притом когда-то еще обокрадут, может, и вор на мой пай не родился, а я бы наперед «лазаря» пел!

- Будьте покойны,– говорю,– Леонид Федорович... У сибирского гвардейства,– говорю,– в случае чего и деревяшка шрапнелей бьет.

Отшучусь так легонечко, чтобы на большое зло не налезти, да за свое.

Чаще других Богдан Мироныч Найденов ко мне заворачивает: «испожизненный» наш пастух. Идет с отгона – редкий раз не погостит. Работа тоже одинокая – сам, Валетко да стадо – скучает по разговорам.

Люблю я его встречать.

Присядет он рядышком, плащишко свой на коленках разместит и – ровно полянку в карманах да в башлыке прихоронил: струечку мяты нос причует, земляничка заистомляется, луговая купавка померещится, тмин-самосейка – полем пахнёт. Лесники еще похожий дух приносятся, но тех зеленый клоп подконфузивает. Неподмесным полевым зазывистым таким надыхом пастухи одни только пропитываются. По соковой ягоде ходят, на медогон-траве дремлют, со всякого цвет-растенья пахучие дымки, вихорки их окуривают, из-под радуги берестяным ковшичком пьют – удивительно ли? Весь витамин земли ихний!

Сейчас ему, Богдану нашему Миронычу, на шестой десяток под горку. Но стариком не назовешь. Не скажи! Кудри хоть и проредило местами, а двоих лысых шутя осчастливить может. И седины в них не вдруг-то... не щепотью, а поприцеливаешься. Брови и вовсе нетронутые. Густые навесились, кудластые. В молодости, может, кто и «соболиными» рекомендовал, а сейчас такие дворняги шевелятся – не знаешь, с каким мехом сравнить.

Лицом и так цыгановатый, а за лето вовсе зачугунеет. Приглядишься –в мелкую перекрестную морщинку человек пошел, шаг отступи – все чернота хоронит. Одни усы вразномасть. Где носом приголублены – вороные. Дальше, по ходу роста, буреют, гнедые делаются, самые пики до чалой даже масти выгорают.

«Испожизненным» пастухом он себя к одному разговору назвал.

- Я – испожизненный. Пятьдесят скоро лет, как на коровьем следу стою.

- Да ведь тоскливо! – толкуем.– Один год,– вспоминаем,– свою скотину подворно пасти пришлось – день-то, он тебе за год тянется. Хоть кнутом по солнышку...

- Кому как... – загадал Мироныч.–У поля ведь мно-о-ого чуда!.. Привораживает.

- Привычка в основном действует,– высказываемся мы.

- Не одна привычка,– заперебирал он Валеткины уши.– Всякому своя солостинка зарониться может.

- Что бы это за «солостинка» такая могла быть? – интересуемся.

- А всякая,– отвечает.– Кто чему удивиться способен. Я вот, к примеру, в ребячьих еще годах, нарожденного зайку изловил. Биречку ему тронул – холодненькая биречка! Палец на нее наложил, согреваю мякоткой!.. И скажи! Вроде как кожи на моем пальце не сделалось, одна нерва. Дрогнет у зайца биречка, а у меня той же секундой под ложечкой прострелит. Потайной какой-то щекоток. На качелях вниз идешь – так же ознобляет... До сих вот пор помнит палец, как под ним холодненькая заячья губа-раздвоешка играла-вздрагивала. Во сне даже другой раз...

Почему, говорю, и люблю его встречать. Не только плащ – разговоры полем пахнут. Про козленков глаз вот... Впрочем, глаз тут ни при чем. Не про него сказ.

Сидим как-то с Миронычем на ящиках, одна речь кончилась, другая не началась, утаились, думаем каждый свое.

По слуху определяем – молодая парочка на подходе.

- Раньше, Алеша, красивше любить умели,– доярки Наташки Селивановой голос доносится.

- По каким признакам ты это определила? – Алешка спрашивает.

- Алеша – это нашего старшего механика сын. В отпуск из армии приезжал.

- Вот демон был описан...– Наташка ему отвечает. – Демон! А какой он в чувствах своих прекрасный! Насколько он к своей возлюбленной нежный, бережный... Помнишь, как он Тамару поцеловал? Чуть-чуть, слегка, лишь прикоснулся он устами... Прикоснулся...– на тихий шепот сошла девка.

- Вот что! – присвистнул Алеша.– Теперешних девушек, оказывается, демоны хороводят?! Не знал, не знал...– подыгрывает.– В таком случае нашему брату, зенитчику, отбой играть остается.

- Пусть и демоны,– Наташка говорит.– А сравни вот, как про современный поцелуй поется: «у Костромы целуются, а слышно у Саратова». Это что?.. Тунгусский взрыв какой-то! Ужас!

- Действительно! – хохотнул Алешка.–Любая дальнобойка...

- Или вот это поют...– Наташка опять приводит.– «Так ее поцеловал – еле-еле дыхала». Не дышала даже, а дыхала... дыхала!

- Это они, песельники, для красивого словца уподобляют,– Алешка определил.– Сами, небось, трепетливей того демона вокруг своих Тамарок.

- Я не отрицаю...– приглушила голос Наташка.– Не отрицаю, что у девушки от поцелуя дыханье на некоторый промежуток может пересекчись, бывает такое, дак об этом, опять же, вполнамека надо сказать. Загадкой! Поберечь надо золотую эту минутку у девушки.

Дальше мне не слышно стало. Смеюсь впритишку. Уборочная же идет, зябь пашут, а у них, видали, что во главу угла ставится? Не так поцеловали!

Шевельнул Мироныча локотком – не отыгрывает. Приглохнул и я.

«А ведь не от большого ума хохочу!» – подозревать начал. Своя молодость завспоминалась. Тоже... хорош был... Руку алым жигалом кольнул. На предмет закляться, что вечно не забуду. Сейчас вот про собственное положенье думаю, небось, и холодным не кольнешь. На лешак оно сдалось! А тогда – без трепету. Кланька в румянцах, слезки вот-вот брызнут, по избе горелой кожей пахнет. Новобранцевой. Глупость ведь вот, сине море, а приятно вспомнить.

«Пташка ты наша, пташка, молодость...– думаю.– И глупенькая ты часом бываешь, да жалко – один раз прилетаешь. Раз прилетаешь и неподолгу притом гостишь».

- А может,– Мироныча опять шевелю,– может, ей, девчонке, и действительно главней всего на сегодняшний день, как ее, Наташку, поцеловали? Слегка коснувшись или... хе-хе... до бездыханности.

- А как ты думаешь? – без никакой усмешки спрашивает Мироныч.– Меня вот, молодого, убить хотели даже!.. Я тебе не рассказывал, как старуху себе заполучил?

Он, Мироныч-то, в нашей деревне женатым уже появился. Поначалу неизвестно даже было, из каких они мест с молодой супругой выходцы. Таились. Позднее уж кое-что известно стало.

- Не случалось,– говорю,– но слухом пользовался.

- Это что убегом мы перевенчаны?

- Ну да!

- Я не про это?! Она, Кузьмовна моя, из богатой семьи ведь происходила. Не вдруг-то за пастуха! Да за безродного притом... Подкидышем я в ихнюю деревню попал. Без имечка даже... Богданом и выкрестили. Бог, дескать, дал. У Миронихиного огуречника лежал – отсюда «Мироныч» я произошел. И фамилия – Найденов...

Засиделись мы с ним в этот вечер. Так что, когда подостигла его беда, смех, как говорится, с горем перемешались, я-то потверже других суть дела знал.

Наташку мы с этого вечера промеж себя «демоновой невестой» вспоминать стали.

Эта-то вот «невестушка» ему и подыграла.

Началось с чего?..

Зимовка у нас в Сибири длинная. Полгода, а то и подольше, корми скотину и не греши. А кормов не всегда... Ину весну не в молоко уж корову кормим, а фуражную ее душу спасаем. На своих бы копытах в поле вышла. После такой зимовки она месяц-полтора в шерсть ест. Облинять чтобы, согласно природе. А к тому же и телом ей надо поправиться. Тут уж любой институт ей – не указ. Не постановишь, ходи, мол, лохматая, костлявая и устремляйся, как можно, в молоко работать. По пуду чтобы... А корма к этой поре подойдут – почему бы и по пуду не надаивать? Сочно всюду, зелено – самый молокогон, времечко.

Вот тут и наступит!

Первого председателя теребить начнут:

- Есть по пуду?

- Никак нет!

- Чтобы на другую пятидневку было! Сейчас не взять – когда и взять.

- Постараемся, попытаемся...

Ну и начнется.

Зимой овес в закромах лежал, а сейчас – в размол его. По полтора килограмма на голову засыпаем. Нет своего – купить устремляемся. Жмыху там или комбикорму какого. Травы по угорьям косим, грабли гоняем, клочки сшибаем. Мало этого – в яровое залезем. Горох с викой косим, рожь. По две, по три машины в день зеленой этой подкормки к стаду возим, под копыта мечем. Ночная пастьба в это время проверяется, контрольные дойки устраиваются. Закипит, братец! И всюду эта поговорка слышится: «У коровы молоко на языке». На языке – и нигде больше! Дедами, мол, еще установлено. Мудрыми... Зимой нам, видишь, мудрость не в мудрость, а сейчас в районной даже газете жирными буквами про «язык» с пудом. В лежачем положенье вику эту с горохом корове под губу подсовывают, на аппетит воодушевляют. Дай только пуд, родная... Пуд! Понимаешь? Не подгадь в районном масштабе! Войди в сознанье!

А она не сознает.

Знай себе линяет да потерянный вес нагуливает.

- Есть по пуду? – председателю звонят.

- Нету,– вздохнет тот в трубку.

- Соль лизать даете?

- Даем. Лижут.

- Поенье изобильное?

-От пуза.

- Когда же – пуд? Кто же его знает... Так йот до осени вокруг пуда и колотимся. Выходит – мы зимой, весной корову изобидим, а она летом с нас свое возьмет. Круговерть такая получается.

И вот дожили мы одну весну, удалы колхознички, что вилы занозить не во что стало. Ни сена, ни соломы, ни мякинного охвостья. Скотина ревет – рвет за сердце. И отправляет наш председатель один обоз кочки на болоте резать, другой–«воробьятник» подсекать. Мелкий кустарничек такой... Перетрем, говорит, его на механизмах – авось что и пожуют.

Обозники запрягают, а сами и на супонь даже не поплюют. Первая примета, что не с охотой...

- Кто его сроду ел, этот воробьятник... – ворчат.

- Съедя-я-ят!– бодрится председатель.– Должны... Вещество-матерья всюду одинакова. Крахмал, сахар и клетки... Только извлекай! Лось вон, тоже парнокопытный, одно племя с коровой, а за самое лакомство эгот воробьятник предпочитает. Что... хе-хе... французу устрица...

Тут наша «демонова невеста» и оказала себя. Отделилась от других доярок и подступает к председателю:

- Почему мы летом жируем? Почему летом в три горла корову пичкаем? Я вот,– оглянулась на подружек,– при всех зарекаюсь: не надо нам летнего комбикорма, смечите в стога ту траву несчастную и вику с горохом, а зимой эту экономию верните. Сверх имеющего рациону. Если наши коровы не звонкоребрые, не в обезьянском косматом виде на пастбище выйдут, они, может, с одного подножного по пуду давать начнут.

Ничего не ответил ей тогда председатель. Только губами пожевал.

А в июне заговорил:

- Рожь подошла, девчата... подкармливать надо. По телефону опять звонили и в газетной передовице напечатано. Не буду! – Наташа кричит. – Не буду! Забыли французскую устрицу?! Она, видишь, с молоденького ума как бы некоторый свой почин задумала. «Не косите рожь и горох – пусть до зерна доходят, закрома увидят. Пусть, – размышляет, – не пуд я летом надою. Зато дешевого, пастбищного. А зимой с кормов брать буду. Ту же солому комбикормом сдобрить – за изюминку».

- Не бывало у нас в Сибири такой роскоши, чтобы летом корове будущий урожай скармливать, хлеб ей под ноги валить,– с материного голоса доводит.

- Ты не мудри-ка...– осек ее председатель.– Пошире наших бороды есть! Строго указано – подкармливать. А что не бывало, мало ли чего не бывало! Царь, вон, дуб, жил – испокон не знал, сколько курица яичек скласть способна, какой настриг с овцы бывает, сколько на фуражную надоить положено... А теперь – кого проведешь? Подкормил да не надоил – корова не дала, на внутреннюю секрецию сослаться можно, а не подкормил – самого за хобот. «Недоработал. Передовому препятствуешь. Хозяйственная неграмотность». Так рассекретят – до свежих веников...

Разговор этот в присутствии Мироныча состоялся.

Смотрит он на Наташку: «Не порох,– думает,– ты, девка, изобрела, и не процветет колхозное животноводство от твоих сэкономленных охапочек да килограммов, однако...» Дорогим ему показалось Наташкино такое беспокойство. Сшевелилась девчонка. Обет на себя берет.

Ну и подкрепил ее.

- Сейчас ведь она – самая сладкая травушка подошла,– председателю говорит.– Да еще и из сладкой ее коровья воля – самую сладкую выбрать. Сейчас я ее и в поле до отпышки напитаю. До стону накормить могу! А посевы действительно пусть на зерно стоят. Или на зеленку убрать. Всяко не прогадаешь! – подмигнул он председателю.

- Простодушные вы люди...– закачал головой председатель.– Наукой же доказано, практикой: подкормка в летнее время повышает удои. Где вот, в котором месте я против этого возразить могу?!

Мироныч чего-то насчет по одежке, мол, ножки, а Наташка звякнула подойником, извернулась – и к стаду. Обида девчонке. Думала, для лучшего предлагает, загад в своей работе сделала, а ей – «Не моги!» Оно ведь каждому своя придумка дорога. Пусть куцая, пусть маленькая, да не чужая – своя. Наболелая.

Расстилает Мироныч плащ на траве: Неправильно ты с ней, Иван Васильевич...

- Ну-ка, поучи, поучи,– подсел к нему председатель.– Послушаем...

- Я тебе, извини, про воробьев приведу. Не случалось понаблюдать, как они молодняк из гнезд выводят?

- Некогда как-то было,– усмехнулся председатель.

- А птица ведь повсеместная! Любому доступно...

- Слушаю, слушаю.

- Как уж у них случается, самовольно или по родительскому наущению, не скажу... А только бывает, иной неслетышек – раз и пал из гнезда. И полетел, глядишь! Крылушки еще несмелые, рот у дурачка полый, хвост со страху под себя ужал, а старики в этот момент ревушкой от радости исходят. С двух сторон стерегут, зовут, велят, в пух желторотику дышут, крылья свои готовы под него подстелить! Не видал!

- Чирикали чего-то, помнится... ну, ну?..

- А бывает обратная картина... Пятеро из семейства в акациях уж припрятаны, а шестого никакими червячками из гнезда не выманить. Робеет, и все тут! Тогда забирается старик в гнездо и поначалу, видимо, како ни то детское наказанье молодому устраивает. Потому что – верезг в гнезде. А потом на крайчик вытеснит неслуха и грудью его, слушай-ко, грудью: «Лети! Не бойся! Пробуй!» Тут уж хочешь не хочешь, а сорвешься. Пролетит несколько – шмяк наземь! Глаза под лоб, сердечко в клюв выкатилось, а старики свое. Мамашка подлетывает – примером зовет, нежным голосом, а папаша в наскоки опять, грудью опять: «Лети! Вздымайся!» Раз желторотик ушибся, другой ушибся, а ведь достигнут! Поднимут! Глядишь – он на колышке уж заприторговывал: «Черт-не-брат, черви-козыри, черви-козыри!» Такая отчаюта потом!.. Да кто у нас воробья не знает?! Птица, говорю, повсеместная, не выходя из кабинета налюбуешься.

- Ну и к чему этот твой сказ будет? – прищурился председатель.

- А к тому, что ты девчонкам, не говоря уж грудыо подтолкнуть, а ушибиться даже не позволяешь. А без этого как? Ни умной злости в человеке, ни за свое сотворенное гордости. А ты им дай... дай коготок увязить. Лови минутку. Такое в ином человеке годы да годы не объявляется. Ударь, говорю, грудью, старый воробей! Пусть ушибутся даже...

- Они ушибутся – отряхнулись да в хохотки, а мне строгачи изнашивать?

На этом ихний разговор и остановился.

Разговор-то остановился, а Наташка... Совсем в другую сторону девку запошатывало. Раньше корову подоить – каких она только сказок ей не наговорит. Скотину гнус донимает, не стоит, рогатая, бьется, а она неотступно свое напевает:


- Ну, Вербочка... ну, ягодка... Стой, душок, стой! Вот так, вот так, соловеюшка моя.

- Поглядеть на эту «соловеюшку» – один рог торчмя, другой наполовину спиленный, потому что в глаз расти нацелился, веки разномастные, мурло презрительное, а она:

- Ну, Вербочка! Будешь убегать, я любить тебя не буду. Бить тебя буду!.. Стой, лапка, стой!

И воркует, и воркует с ними дойку-то.

Сейчас к этой же Вербочке другой подход:

- Смотри у меня, девка!..

- Ты что, ведьма, угорела?!

- Да ты с ума сходишь или начинаешь?!

- Глядишь, и скамеечки Верба отведала:

- Бандитка! Рахитка! Урродина!!!

Дальше – больше, совсем не свое девчонка заговорила. Отпетая, мол, наша работа. Рога, навоз, хвост...

А то, ни с того ни с сего, засмеется.

- Чего ты, подружка?

- Да так, книжку одну вспомнила... Там молодежь плотину строила – следы своих ладошек на бетоне ребята оставляли...

- Ну и что?

- Да подумалось: нам, грешным, и отпечататься не на чем. На масле если – покупатели забрезгуют. «Чья это тут лапа антисанитарная?» Книгу жалоб затребуют... Однодневочки мы, девочки! – со вздохом на мотив протянет.

Ну, Мироныч же слышит... Не смолчит другой раз.

- Как это «однодневочки»?

- А так... Люди на века работают, а мы – аппетит пока. До стола наша слава. Коротенькая. Отведу вот,– говорит,– последнюю дойку и умру, к примеру... Добрые если поминки – по стакану молока от трудов моих нальется, и аминь Наташке. Подойник – на памятник...

- Пустое ты, девушка, рассуждаешь! – закряхтит Мироныч.– От подойника таки же молоденьки на всю страну известными делаются.

- У нас сделаешься! – бровями заиграют. – В «Крокодиле» разве нарисуют. «Французской устрицей» коров кормлю.

- Дело-то ведь сейчас не к «устрице» идет,– возразит Мироныч.– Берутся за корма...

- Ждать долго,– отрубит она ему.– Ты вот пятьдесят лет за стадом ходишь – много славы нажил? Где твой результат?

Скажет так, и слов против не найдет мужик.

А из нее, как из обильного рога:

- Сядешь под корову, и весь свет она тебе своей утробой загородила. Ее видно, тебя – нет! Живешь на кукорках... Уехать только к черту, пока суставы гнутся.

Ну и другое подобное. Редкий день не разразится. Даже Мироныча с позиций сбила. Действительно – пятьдесят лет, а ни орденов, ни портретов. В президиумах не сиживал, оркестра не слыхивал. Он-то, правда, не высказывал этого, но я почему сужу?..

Выехал к нам районный наш рентген. Грудные клетки просвечивали. У нас с ним, да и не у одних нас, затменья в легких найдены были. Под вопросом. Направляют нас в город. Там, мол, почище аппаратура – уточнят. Ну, просветились мы – никаких затмений у нас нет. Табачина просто сгустился. Районному рентгену, значит, и не под силу. Вышли мы из кабинок, подчембарились ремешками – что дальше делать? Обратно автобуса ждать долго, день не базарный. Пойдем,– говорю,– где ни то на радостях пивка выпьем. На страх чахотке...

- Пойдем.

И угадали мы с ним, удалы алкоголики, в диетную столовую. Город-то худо знаем.

Пива в столовой нет, однако выбивает мой Мироныч талончики – садимся. И случилось нам угадать за один стол с язвенником желудка. Творогу тот выписал. Съест ложечку и прослеживает–в тот отдел угадывает или мимо? Удостоверился, что по маршруту прошло, с язвой посоветуется – еще ложечку съест.

- А помогает все же молочное? – участливо так спрашивает Мироныч.

Сквасился язвенник, рукой махнул:

- Ножа бы ей звонкого... хирургического,– повыше пупка себе указал.

Подзакусили мы – идем по городу, мне ни к чему, а Мироныч солдата приметил. Мороженое тот стоит ест.

Ну, и к этому с вопросом:

- А тянет же, служба, на молочное?

- Да купил вот,– говорит,– побаловаться. В увольненье на всяки пустяки тянет.

- Как – пустяки? – зашевелились дворняги у Мироныча.– Это почему так судишь? Тебе значит – «пустяки», «побаловаться», а наши доярки – дождь ли, слякоть ли, гнус – до последней струйки из-под коровы не вылазь, сиди?!

- А красивые они у вас, доярки-то?– не расстраивается солдат. Миронычу и вовсе неладно: Красивые?! Да с таким носатиком единая близко к загсу не рыскнет! За демона лучше...

- Но, но! Папашка...–остерег его солдат. И руки платочком обихаживать начал.

- Чего – «но»?! Чего нокаешь? – вскинулся Миро-ныч.– Присягу принимал, а как малютка... мороженку лижешь.

- Вы покороче про присягу! – просмыкнул пальцы под ремнем солдат.– Покороче, предупреждаю!

Нос у рядового краснеть начал, а казанки на правом кулаке – белеть. Глаза активные сделались.

Сгреб я Мироныча и во весь упор деревяшки тащу. Пойдем, мол, от греха. Не знаешь разве – у рядовых рука ноская...

Квартал прошли, второй – ворчит мой Мироныч, досадует.

- Баловство нашел!.. Пустяки ему!..

Вывески между тем все прочитываем. «Пиво – воды» нас интересуют. Или недиетная чайная. До автобуса-то долго еще.

Аптеку миновали, музыкальную мастерскую прошли, и попадается нам «Детский сад № 8».

- Зайдем? – остановился Мироныч.

- Это зачем еще?

- Ээ... ребятишек посмотрим... игрушки...

Что ты с ним будешь делать!

Во дворе все поместье оградками разгорожено. Голубые оградки, зеленые, желтенькие. Качели там у них, песок, «кони», «лебеди» с беседками. А посреди всего этого – ребятишки. Крику – что у сорочат с галчатами.

Облокотились мы на оградку, наблюдаем.

Через малое время подбегают к нам две девчушки:

- Вам кого, дедушки? Кто у вас здесь?

- А никого,– говорим.– На вас вот посмотреть пришли.

Они друг с дружкой глазенками встретились, приулыбнулись вполгубок, и застесняло их вроде, закокети- ло. А такие намятышки девчушки–ущипнуть не за что. Мордашки намыты – зайчиков пускают, на щеках по второй ямочке наметилось, на локотках тоже гнездышки.

- Не обедали, мои славушки?–Мироныч спрашивает.

- Нет,– заулыбались опять девчушки.

- А утром какие блюда вам подают? Сегодня вот чем кормили? – заторопился он с разговором.

- Кефир,– отвечают,– и оладьи ели.

- А свежее молочко тоже... тоже пьете?

- Капичоное пьем. С подохлыми чтобы микробами... Тут их еще набежало – целый табунок напротив нас сгрудился. Поодаль воспитательница стоит. Прислушивается, замечаю.

Малые наперебой докладываются, кого из них как зовут.

- А я – дедушка Богдан,– Мироныч им представляется.– Коровок пасу... чтобы кефиру вам, молочка, сливок, мороженку... Любите, поди?

- Лю-ю-бим! – хором голосят.

- Вот и славно нам! – расцветает у меня Мироныч.– Вот и распрекрасно! Здоровенькими вырастете...

Воспитательница к какой-то своей сотруднице заторопилась. Переговорили между собой – к нам подходят.

- Я здешняя заведующая,– называет себя которая постарше.– Анной Николаевной меня зовут. Подслушивали мы вас, извините...

- А у нас не секреты! – обласкал ее улыбкой Мироныч.– Задушевный, милый разговор у нас...

- Не откажитесь, в таком случае, нашими гостями побыть? – приглашает заведующая.– У нас в городе,– говорит,– вашей пастушеской профессии нет, а ребятишкам интересно. Пора им знать, откуда молочные кисели происходят.

Очутились мы с Миронычем в белых халатах.

- Чего же я им расскажу? – спрашивает у заведующей Мироныч.

- Все рассказывайте! Как вы их пасете, как доите, какие у них, у коров, характеры, привычки. Детям на свежие ушки каждое ваше слово – открытие.

Я, значит, поскольку не пастух, под «грибок» присел, а Мироныч посреди детворы оказался. Сотни полторы их подковкой его окружили. Поначалу мешался он. На распорядок дня все съезжал. А потом наладился. Про свое каждодневное – хитро ли! Повел он свою речь про то, как у коров язык «играет».

- Выгоню их по росе на подсолонок – любимая ихняя и самая едомая травушка,– вот тут оно и начинается у нас. Подсолонок-то низенький, не раз уж сощипанный – все ихние языки мне видно. Ровно веселые, такие игровитые горностайки на поляне зарезвятся. Подумаю, что это проворные щуки на росу из реки вылезли,– и на щук похоже. Подумаю, что сюда со всей деревни озорные котята сбежались,– и котята мне в языках чудятся. А если сто котят на одной полянке разыграются – это, представляете, какое веселье произведется? Журавли запляшут! Бирьки у коров белым паром отпыхиваются, а они – языки – котятки-то, горностайки, щучки придуманные – ой! – чего они только не вытворяют! То в бок, то в другой извернутся – и к ноздрям, и под нижнюю губу, и с подлизом-то, и с заворотом – как они только не отпрактикуют, чтобы вкусную травку себе добыть.

Прихватил себе ус языком и затягивает его:

- От так! – демонстрирует.– От как, мои славушки! С подхватом! Аж щелкоток стоит! Сто ведь языков!

Защелкотали ребятишки. Сияет старый.

- И вот, когда накормлю их по саму голодну ямку, начинается у нас «мертвый час». Только никак не приучу их жвачку на это время выплюнуть. Нельзя им без нее – умереть могут. И вот жует, жует которая и застонет вдруг, толстым голосом.

- Объелась, что ли, жадная? – голосок взвился.

- Нет, нет! – заторопился Мироныч.– Это ты не подумай! Она не для себя. Теленочку молока надо, тебе надо, мне надо – ну и наестся до стону.

Тогда касторррки даете? – басовитый один парнишка спрашивает.

Мироныч засмеялся:

- Она ведь не от болести стонет, а от приятности. От сытого своего удовольствия. Им касторка ни к чему. У них, дитенок мой, в требухе четыре отделения. Сычуга, значит, рубец, книжка еще...

- С картинками? – перебила знакомая нам девчушка.

Расхохотались мы тут все взрослые.

А Мироныч развоодушевился – про Валетку им, про то, как бык Символ грузди разыскивает, про бузовку.

- По мелкому лесику если бегут – истинно конная- буденная скачет: хвосты, как шашки, взнесены, от топота земля гудит, и вся только разница, что не «ура» ревут, а «бу-у-у!»

- Бу-у-у! – отзываются ребятишки. – Бу-у-у!

Всю пастушью сумку опростал перед ними Мироныч. А под конец на могучем голосе:

- Желаю, чтобы вы толстомясеньки у меня росли, толсто... пузеньки! Налиточки чтобы! Груздочки!.. Здоровенькие!..

Заведующая в ладошки захлопала, ребятишки следом. Мироныч тоже... И ведь что? Прослезило меня. Такой горячий комочек в горле – ни туда, ни сюда.

Заведующая благодарить Мироныча принялась, а у него тоже, гляжу... ус подсекся.

Вас благодарить надо... У меня, моя славушка, кнут сегодня подорожал, кнутовище позолотилось! Ведь кому трудимся?! Они мне... они... и на пасеве теперь грезиться будут. Касторки, говорит, даете... хе-хех...

Только смех-то не тот получился. Халат глазам потребовался.

- А хотите, мы вам фотографию с ребят вышлем? – заведующая говорит.– Вам и девушкам вашим. Дояркам.

- Пожжа-луйста, Николаевна! Это очень даже необходимо.

Наташка у нас там...

Ну и накоротке пояснил.

В автобусе шевелит меня:

- Простокваша до кумысу маленько разве не дошла. «Вот те на!» – думаю.

- Один ученый, по радио это передавали, так про нее своим студентам пояснял: «Знаете,– спрашивает,– почему я веселый, бравый и шутливый перед вами стою?» Студенты не знают. «Потому,– говорит,– что я с утра, натощак, выпил два стакана простокваши».

Сказал эдак-то и подмигнул мне Мироныч.

У меня мысли к пиву вернулись:

- Промитинговал,– говорю,– дак теперь простоквашей откупиться хочешь?

- Я не к этому...– дрогнула у него бровь.

- А к чему тогда?

- А вот сдогадайся!

Морщил я, морщил свой лоб – деревня наша показалась.

Сошли с автобуса – Мироныч предупреждает:

- Ты про ребятишек и про фотокарточку ни гу-гу пока. Нечаянный интерес девчонкам устроим. «Откуда,– скажут,– узнали нас? Да поименно еще!»

- Ладно,– говорю.– Могила.

А Наташка... Слышит на другой день Мироныч, что она про паспорт уж толкует. В город надумала или на стройку великую.

- Не пропаду! – говорит.– На крайний случай – уборщицей, а подучусь – на экскаватор сяду. Захочу – даже крик моды, как вон в киножурнале, вертеться буду, показывать.

И тут же халат свой доярочий двумя пальчиками защипнула, верхнюю губу вздернула чуточку, ущурку такую завлекательную изобразила и пошла. Сама легкая, локоток на взлете – не девка, а Жар-птица в босоножках. Красивая, варначка! Не нам, старикам, конечно, оценивать, а только на виду же. Не отводить же глаз... Зубки с прорединками. Куснет если милого – от каждого свое гнездышко. На губе, вздирать которую любит, пухленькая сердцевинка сбежалась. Щеки кумачиком полыхают. Глаза сведет – темные, тайные делаются, волю даст – синие. Как у бабочки-солонцовки крылышки.

- Ничего особенного! – говорят ей подружки.– С твоей внешностью да походочкой не удивительно, что и моды ты будешь распространять.

- Не про-па-ду-у! – загадывает Наташка. И правильно загадывает – действительно не пропадет!

Сколько их из нашей деревни поуехало, а назад редко которая торопится. Работы – везде. Общежитие предоставляют. Замуж вышла – квартиру подавай. Приедет в отпуск и граблей не признает:

«У нас – ванна, у нас – газ, а штапель не в моде. По вечерам телевизоры смотрим, обедаем автоматически...»

Ребят если взять – тоже урон несем. Или по месту службы влюбится, или на стройку куда вместе со своим взводом махнет.

Пошел Мироныч к председателю.

- Наташки лишаемся, Иван Васильевич. Уезжать девка собралась. Поговорили бы?..

- Удивляюсь! – председатель толкует.– Раньше доярки, взять хотя бы твою Кузьмовну, это же трехжильные какие-то труженицы были. И стадо-то обиходят, и сено косить бегут, и на прополке, и на току! А эти одно вымя знают, и все им неладно. Ведь и жизнь продвинулась! Клуб поставлен, кино регулярное. На отгоне – радиоприемник, книжки... На дойку ехать – машину под них подгоняем. Зарабатывают побольше доброго мужика... Шей себе платья, гарцуй на тонких каблучках! Старухам-то, матерям ихним, и не снилось...

Мироныч возразить хотел: мы, мол, свои трудодни оценивали по признаку – сколь крепко они к земле нас пригибают. Принимаешь чувал с зерном, и спине твоей сладко. А молодые – им крылатый трудодень грезится. Не к земле бы который давил, а поднимал бы тебя который. Высил.

Хотел он это высказать, да поостерегся.

- Значит, ничего и не предпримешь? – у председателя спрашивает.

- А чего предпринимать? Говорено с ней. И у меня была, и в комсомольском комитете... Ты вот разве чего примыслишь? Воробьи ничего в этом случае не подчирикнут? – на прищуренном глазе так спрашивает.

Мироныча укололо. Ворохнул он своими дворнягами и без «до свиданья» ходу.

И вот что он, кудрявая голова, отпрактиковал.

Приходит Наташкина группа на вечернюю дойку – глядь, у коров... цветы на рогах. Кукушкины слезки, горицветики, кашки... Вышивальными нитками привязаны. Ни у чьих нету – у Наташкиных только.

«Что за диво, девушки?!» Окружили Мироныча – объяснения факта требуют.

– Подошел ко мне,– Мироныч поясняет,– в летчицкой форме молодой незнакомый человек, подошел, значит, и спрашивает: «Укажите мне, будьте добры, папаша, Наташи Селивановой коров».

«Пожалуйста! – говорю.– Вот Гадалка, вон Верба, а там Калымка».

«А не могли бы вы, – говорит, – попридержать мне некоторых?»

«Это зачем?»

«Рога им цветами украсить хочу».

Я попридержал.

У бригады и глаза замерли:

- А кто... как он назвался?

- Никак пока не назвался. Со временем, говорит, если приятные будут Наташе такие мои знаки чувства, она сама узнает.

- А какой он? – заторопилась бригада. – Какой из себя? Красивый?

- Волосы само красивые. Белые... мягкие... ээ... обходительный! Коровам глотки почесал...

Сидят девчата над подойником и перекликаются.

- Может, он из Вакариной! – ближнюю деревню вспоминают.

- Или из Синичкиной кто в отпуск пришел?!

- Это надо же такой специальный нежный подход к девушке поиметь!

- Летчики – они вообще... лирицкие,– Олька Остроушкова подчеркнула.

На всю дойку толковища у них хватило. И после дойки. И на другой день!

А на третий – опять рога у коров цветут.

- Приходил?! – к Миронычу подскочили.

- Ага. Из колочка вывернулся, поздоровался и опять...

Тревожно бригаде жить стало. Вот и не волк вокруг стада ходит, а тревожно.

- Ты, Наташа,– советуют,– записочку в букетик и тоже... на рог. Скорей свидитесь. Ведь он, поди, обуглевел от таких нахлынутых чувств!

- Еще что выдумаете! – вздерет припухлую губку Наташка.–Меня на краковяк приглашают, и то не тороплюсь разбежаться. Сказал «а», скажет и «бэ»,

- Какое же «бэ» у вас должно произойти, если от одного «а» душа растворяется,– посоловеют глаза у Ольки Остроушковой.

Интересная тоже девчонка... Глаза, понимаешь, зеленые! На щеках, на носу веснушки роями, ротик умильный – такая лисичка-сестричка рыжая.

И вот, не будь эта Олька простофиля, приспособилась девка после доек за костяникой ходить. Вроде за костяникой, а сама со стада глаз не сводит.

И устерегла!

Прибегает перед обеденной дойкой на отгон, корзинка пустехонька.

- Дуры мы! – кричит.

- Почему так?

- А вот придет стадо – понаблюдайте за мной. Изображу ловкость рук...

Коровы со цветами опять идут!

Олька, ненароком будто, возле Мироныча очутилась. В ловкий момент запустила руку в карман плаща и достает оттуда, на виду у всех, разноцветные нитки мулине.

- Видали летчика?! – спрашивает.

– Ка-а-ак?..

– А вот так! – зверьком глянула она на Мироныча. – Вот так у нас... Своими глазами, подружки, видела, как этот изуит цветы собирал, а потом на рога их навязывал. Сличите нитки!..

Подбежали к Вербе, к Прокудаихе – цвет в цвет ниточки.

Вот это «бэ» да «бэ»!!!

- Ты что же... дя-дя?! – с нехорошими глазами окружает Мироныча бригада.– С какой целью такую сильсификацию?

- Мне это...– растопырил пальцы Мироныч.– Мне это летчик препоручил... Выходной он сегодня... нитки дал... разноцветные.

Врать-то он не горазд, мужик, совсем не горазд. Ну и на перекрестном допросе сознался:

- Не хотел я, Наташа, чтобы ты уехала. Потому и предпринял. Грешен, девки.

- Дуры мы,– заревела Олька. А у Наташки из глаз чуть не искры:

- Летчиками меня привлекаете!.. Кто тебе насоветовал? Комсорг? Председатель?

- Сам я, Наташа. Прости, моя славушка! Старуху я таким же способом...

Наташка не слушает. Срывает цветы с рогов да в навоз их, в навоз.

К вечеру всей деревне об этом происшествии известно стало. Пока укрывался Мироныч в «летчицкую форму» – среди одной молодежи толки шли. А сейчас и пожилой контингент воспрянул. Кто что! В складчину.

Добрые соседушки в таких случаях и вовсе «милые» делаются. К Найденихе с этой вестью, к Кузьмовне. Сперва про лен с коноплей, потом про пряжу, про вышивки... А там и про нитки.

Кузьмовну даже на лавку осадило:

- На рогах? – чуть выдохнула.

- На рогах, милая, на рогах! Об чем и разговор, что на рогах... Букетиками.

Старуха, когда осознала, хлесть себя но коленям:

- Ой, тошнехонько!!! Это что же он, враг мой, надо мной выделывает?!

Соседки первым делом по солидарной слезинке выдавили, а следом – по наводящему вопросу:

- И в молодости такой был?

- Да я за него, за каторжника, из-за цветов и вышла-а-а. Ничьи, бывало, а мои с незабудками на рожках иду-у-у-т...

- Да ты успокойсь, успокойсь! – хлопочут соседки.– Ты по порядку нам... Канкретна...

- Вызнал через меня женску нашу слабость и применя-я-яет теперь.

В таких случаях, хоть бы и не старушечья ревность, а все одно... Умишко-то куцый делается. Что сердцу больно, то и наружу. На обнародованье.

- Не глядите, что ей восемнадцатый год... Меня эти цветочки от добрых женихов увели. Дом – полну чашу – бросила, благословенья не спросилась – в одной маринатке убежа-а-ала-а...

А про то, что ее благоверный шестой десяток добирает, ей не в память сейчас. Забыла! Молодой он, ее Богданушка! Такой, каким у поскотины запомнился: кнут на все плечо размахнут, черные кудри с ветерками играют, глаза удалые, отчаянные, беспощадная, не к добру, улыбочка.

Два ее братана, Кузьмичи, по свинчатке в кулаках затиснули, жених Сенька Смурый гирьку на ремешке из кармана тянет.

«Оставь, Богданко, свои цветочки! Убьем!»

«Убивайте! Доразу только убивайте! Живого оставите– с отцами сожгу. Пеплом ваше богатство пущу!»

«Уходи из деревни, полцыганщина!»

«Надумаю – не спрошусь».

- Жизней своей за меня рискова-а-а-ал!–живой слезой скатывается старая.

- Глони водички. Плесни на сердечушко. Конец света, видно, подходит,– накаляются соседки.

Вечером является Мироныч с отгона – сеношняя дверь закинута. Постучался так, не очень авторитетно, ждет.

– Чего надо?! – рыкнула Кузьмовна.

- Отворяй, голодный я, как волчик.

- На любове проживете. Цветочков нанюхаетесь

«Известилась, значит»,– вздохнул Мироныч.

Слышит, и избяная дверь запором щелкнула.

Потоптался он на крылечке, и в огород его поманило.

Огурца там съел, морковки, бобов пошелушил – сочные корма все.

Утром слез с чердака – Валетко пузатый его встречает. А самому хозяину сала со спичечный коробок пластик, тоненький ломоток хлеба и одно яичко – в газету завернуто, на косяк выложено.

- Налей хоть молока бутылку! – позвякал он щеколдой.

- Кобель съел! – Кузьмовна отвечает.

Идет мужик к молоканке и подозрительно много встречных ему попадается. Женский пол все больше. Который по воду приспело, которая полыньки на веничек наломать дорогу перебегает. И каждая с приглядочкой. Как на свежего поселенца или на снежного человека глаза дерут.

«Мякины бы вам в оловяшки! – косится на них Мироныч.– Вот радиолы!»

И ведь что интересно! Неловко ему становится. Как бы на самом деле Христову заповедь оскоромил, морально разложенье учинил.

Грузят фляги на машину – Наташки нет.

Подъехали к дому, посигналили – не выходит.

В дом девчата забежали.

- Не пойду! Не увидите меня там больше.

Да и впрямь, кому нужна такая славушка? Которую девушку старухина ревность украсила?

- Не пойду! – твердит.– А на этого несчастного жулана,– сквозь окна на Мироныча указывает,– в суд передам.

Ну, дойка не ждет. Поделила бригада Наташкиных коров – подоила день. А на другой – Мироныча заставляют. Олька эта Остроушкова...

- Садись! – скамеечку подает.– Не все цветочки– поголубь вот Ягодку...

Вечером заворачивает он к моей сторожке:

- Выручай, друг! Окружили меня смех и горе. Мечтал– для государственного интересу, а угадал в Гришки Распутины...

А может, действительно бес в ребро?..– подначил я.

- Не болтал бы...

И ставится мне задача «просочиться» к Кузьмовне в избу, а потом хозяина каким-нибудь способом запустить. Не двери же мужику ломать.

Позвал я свою Клавдею Митрофановну за магазином присмотреть – отправились мы.

Кузьмовна, замечаем, у калитки стоит.

Подходим ближе – не убегает. Наоборот – к супругу посовывается.

- Пакет тебе! – тревожно так сообщает.– Бандероля какая-то.

У нас сейчас же догадка: «Детский садик это!»

Зашли в избу, разрываем конверт – так и есть.

В два тетрадных разворота картонка, а на ней ребячьи фотокарточки. Каждый в кружок взят и названы. Соловьев Володя, Курзюмкина Надя, Лихих Петя... Кузьмовна тоже подошла, заприщуривалась. Лампу давай выкручивать. Ну, где удобнее момент найдешь!

Рассказал я ей про язвенника, про солдата, про то, как в белые халаты мы наряжались.

- С этой точки,– говорю,– и цветы оценивай. Дело тут никакое не сердечное, а само натурально – государственное. Мужик с обчественным сердцем, а ты его голодом моришь, на чердаке ночует. Девки вон под коров садят..

Старуха чует – каяться надо... Да хоть одна из них каялась сразу-то!

- А зачем не спросился? Зачем самовольно?! – обиду изображает.

- Да ведь для государственного интересу! – подчеркиваю опять.– Вот, сине море, убыль тебе какая?

- Мало их, этих цветов, растет...– подбурчал Мироныч.

- Сколько ни растет – все мои! – повела по горизонту руками Кузьмовна.

Изловила Миронычевы глаза и подступает к нему: Без спросу единой незабудочки чтобы не смел! Все мои! Слышишь? – И даже раскраснелась. И даже, ей-богу не вру, помолодела.

- Да твои, твои, моя славушка! – приобнял ее Мироныч.

На другой день, после утренней дойки, побежала бригада к Наташке. Сфотографированных ребятишек с собой несут, письмо ихнее.

- Смотри, подруженька! Читай, подруженька! Ну, и в семь голосов Мироныча превозносят. Такого лирического старичка – в комитет комсомола только! – Олька Остроушкова кричит. И вот какое прострелыюе слово случается. «Здравствуйте, дорогие наши няни!» – ребятишки пишут.

Оно, конечно, не ребятишки, но как бы и ребятишки. От ихнего имени.

Прочитала Наташка первую строчку – и шабаш. Слезинки вдруг накипели, губка дрогнула. Няни?! У нас, в Сибири, старших сестренок принято нянями называть. Под чьи «баюшки» возрос, чью шею ручонками оплетал. Желанные они маленьким-то, сестренки-няни, с материных рук на ихние бегут. До седых волос иной братик доживает, а старшая сестра все – «няня». Даже по смерти. Не скажет – сестру, няню, скажет, похоронил.

Наши няни...

А ведь если обдумать эти слова, обдумать если!..

Крепким сном спят еще матери... Раскидались в своих кроватках, разбрыкали розовыми пятками свои одеяльца завтрашние заселенны земли. Золотая почка на неисцветаемом народном дереве. Улыбчивые сны им грезятся... С потягушками. Со сладкой слюнкой на щечке... Вдох выдох, молочное брюшко. Спи. Не спят твои няни. Звенят подойниками няни.

Не гудят еще утренние заводские гудки, не ушли еще в шахты ребята, не ступили еще городские девчонки во вредные цеха, физзарядка еще не играна, а уж хлопочут у всесоюзной застолицы молочные наши няни.

Славен русский хлеб. Славен квас с луковкой. А славно же и ты – родное русское молочко!

Из ваших подойников, няни!

Я, случается, зайду ночью домой, спичек там не станет или махорка кончилась... Зайду домой – не спит моя Клавдея Митрофановна. Складет руки на грудь и нянчит их. «Рученьки вы мои! Матушки вы мои!» Тридцать лет продоила! И морозу и бруцеллезу досталось. Открываю я тогда чекушку с денатуратом и начинаю ей суставы растирать. А одно время подошло – кончился денатурат! Чем ей боль унять?

Взбодрил я голосом и по возможности веселей:

- Не стони,– говорю,– Клавдея! Вашему брату, старым дояркам, памятник в Москве сотворяют...

- Какой такой памятник?

- На одном камне с Гагариным,– говорю.– Он будто бы перед полетом земным видом насытиться вышел, а ты ему в этот момент крыночку молока протягиваешь. Испей, мол, сынок, земного. Гончарного еще производства крыночка,– разрисовываю ей.– Щербатая такая...

- Почему же щербатая? – напугалась старуха.– И почему именно меня поминаешь?

- А кого же,– говорю,– поминать, если не тебя да не вас. Кто их, таких ребят, вскормил-вспоил? Из щербатой крыночки...

Врать-то я весело начал, а набрел на эту думку – самому волнительно сделалось.

- Поищи,– говорю,– по белу свету таких старух!

Ни рожна нету нигде таких старух!

Затихла моя Клавдея Митрофановна.

Рукам-то, может, и не легче, а душе – воскрыленье. А сердцу-то и радостно.

Многое искупили они – звездолазы наши. На льдинах потеплело, в горячих цехах посвежело, грыжи не так ноют, протезы не так жмут.

- Нету таких старух! – шумлю.– Взлетают ребята лейтенантами – садятся майорами! Это же... Сине море...

Вот и твои, Наташа... Улетят, белозубые, улетят, синеглазые, туда улетят, что ни с крыночкой к ним не дотянуться, ни «творожку на рожку» подать. Ступят они, смелые твои «братики», на чужедальные запредельные неземные тверди, а ты им, бесстрашным,– няня.

Самый радостный в мире атом несешь ты в своем подойнике. Царь-витамин! Первочудо умной зеленой Земли! Солнечные зайчики ребячьего хохотка, разворот богатырских плеч, витье тугих жил, могучий мосол недробимой широкой русской косточки...

Не плотины из-под твоих рук встают, не сады расцветают– самая радостная и удивительная красота. Румянец на щеках у родного народа – вот твоя золотая слава. Твоя и подружек твоих молодых, нецелованных.

Звонких же вам петухов, веселых и ясных зорь вам, народные наши няни!

Вот Наташку слово-то до слез и прострелило. А к этому– мордашки ребячьи.

- Где,– спрашивает,– Мироныч?

- На пастбище. Где ему больше быть.

- Варварка я...– вздохнула девчонка.

У Ольги Остроушковой веснушки сгустились.

Не говори, подруженька... не говори...– завсхли- пывала.–Ты, варварка, цветы потоптала, я варварка, под Ягодку его усаживала, а он... Бывают же на земле лирические такие люди!

И не уехала наша Наташка.

Ходит со скамеечкой за известной Вербой и напевает:

- Будешь убегать – я любить тебя не буду. Бить тебя буду. Стой, душок, стой!

И послушайте, что говорит по этому поводу Мироныч,

- На солнышко,– говорит,– я удивляюсь. Вот кто труды свои украшать умеет! «Зацвети! – от каждой согретой выращенной былинки требует.– Зажгись!» Яблоко, к примеру, взять... Мало, что круглое оно, сладкое, душистое наспело, мало, что пчелиные следки розовой искоркой по нему пролегли, мало этого солнышку –дай еще зорьку на самом глядельце зажгу!

Вот и людским трудам тоже бы... Не только сальдо- бульдо, а еще и каждому свою «зорьку». Как Наташке... Одна маленькая словинка, один теплый лучик из чьего- то умного сердца, а какая правда вдруг ожила, засияла: няня! Удивительного завтрашнего народа няня! В миллионы молочных зубок улыбается ей сегодня краснощекое горластое державное плехмечко!

- А то что получается, без зорьки-то? – досказывает Мироныч.– Табак дело получается! Подойники на памятник проектируем, к солдатам пристаем, к язвенникам, цветы на рога вяжем. Эдак-то очень просто пятнадцать суток исхлопотать и со старухой вдобавок развестись.

Вот и все пока. Кому мало – навестите мою сторожку. Мироныча позову, с Валеткой-пчеловодом... Этот хоть и не говорун, а тоже его люблю. Тоже… дикой полянкой пахнет.


Авка слушает ветры


Дедушка Поронгуй сосет потухшую трубку. Часто забывает теперь старый оленевод вовремя подкормить огоньком давнюю свою, неразлучную подружку. Беспокойно всматривается он в далекую тундру и в который уж раз сожалеет:

- Худо – бинокль отдал. В шесть раз дальше видел бы...

Много думает в последнее время дедушка Поронгуй.

- Что нужно человеку от жизни? – задает он себе большой, тревожный вопрос, сидя на беленьком «думном» бревнышке.

Сам себя спрашивает – сам себе отвечает.

Совсем маленькому, нужна ему материнская грудь да колыбельная песенка. Чуть подрастет, нужны ему станут веселые игры и озорные, как сам он, товарищи. Потом человеку становится скучно без девушки. Нужны ему дети, нужны ему внуки, но во всякий день его жизни необходимо человеку большое любимое дело, земная его работа.

У старого Поронгуя любимым, главным его делом всегда, сколько помнит себя Поронгуй, были олени. «Цветами тундры» назвал их когда-то ненецкий народ. Тысяча шестьсот взрослых хоров и важенок круглый год дышали близ беспокойного Поронгуева сердца... Наступил месяц отела, и многие новые сотни суляко – оленьих детенышей – дышали в бережные его ладони, близ его, Поронгуева, сердца... Если всех сосчитать – большие, однако, получатся тысячи, приподнимут рогами небо оленьи стада, остановят дыханием ветры...

Гордо по тундре идет человек, радость в его глазах. Но наступает однажды день, когда ему до стона, до крика необходимым становится врач, доктор. И тогда ведут его под ослабевшие руки или несут на легких носилках к санитарному самолету. И улетает он чуть дыша далеко от внуков своих, далеко от детей и жены, далеко от родных тундр и озер, от ликующих лебединых кличей, от сладкого запаха багульника... Когда вернется теперь? А может быть, и совсем не вернется! Кто скажет, кто знает?..

Поронгуя тоже недавно хотели тащить на санитарный самолет. Шибко болели ноги. Стыдно мужчине охать, стонать. Еще стыднее кричать, как родящая женщина. Однако охал, стонал старый Поронгуй, кричал... Даже взвывал временами, как маленькая зашибленная собачонка. Но на самолет не пошел. Не впервые свалила, подсекла его эта боль, не впервые тихонько уйдет. Помучает и затаится. Рев-ма-тизм она называется. Рев-ма-тизм... Вот почему и не ушел этой весной Поронгуй со своим оленьстадом к Уральским горам, вот почему и не дышали этой весной в бережные его ладони нарожденные оленята.

Потом приехали эти парни. Парни с Теплого моря. Сту-ден-ты они называются. В поселке, где живет Поронгуй, парни начали строить большую больницу. Теперь им пора уезжать на Теплое море, пора снова учиться, а у больницы не сделана крыша. После обеда они вывесили на белой стене большой приказ, написанный на целом листе фанеры. Сами себе приказали:

«Закончить крышу к утру!»

Ирике Поронгуй умеет немножко читать. Недаром же две зимы каслал с его стадом молодой ненец – лик- ви-да-тор. Так называют в тундре учителей, которые обучают кочевых взрослых ненцев письму, арифметике, чтению. Не верил, совсем не верил ирике Поронгуй, что немые крючочки, колечки и палочки сумеют заговорить. Сумеют что-то рассказать Поронгую... Напрасно не верил. Вот, пожалуйста... Студенты написали, а он прочитал: ЗА-КОН-ЧИТЬ КРЫ-ШУ К УТ-РУ!

«Только ладно ли написали? – сомневался старый оленевод.– Такая большая работа... Много еще работы! Сделаешь ли ее за одну ночь?»

Опять зорко всматривается в туманную даль тундры ирике Поронгуй и опять вспоминает бинокль – свою недавнюю премию. В шесть раз приближает он к его глазам тундровые холмы и озера. В шесть раз увеличивал охотящегося песца, подкрадывавшегося волка, отбившегося от стада оленя.

- Худо – бинокля нет,– бормочет ирике Поронгуй.

Начало темнеть. Студенты заторопились на ужин. Старый Поронгуй тоже направился к своему «русскому» оседлому дому. Так, в отличие от чума, называет оленевод свое нынешнее жилье.

Всю ночь подслушивал он, как звенят студенческие топоры, как визжат торопкие пилы, как гремят и скоргочут шиферные листы, как поют и перекликаются веселые белозубые парни с Теплого моря.

Заговорило радио. Передавали последние известия и командовали физзарядку. Все это время старый оленезод растирал себе нерпичьей шкурой суставы в ногах. Потом, поднявшись с постели, сделал несколько робких само- прострельных, больных шагов. Такая теперь у него «физзарядка»: каждое утро заново учиться ходить.

Сполоснув холодной водицей морщинистое, вспотевшее от боли лицо, заковылял он на поселковую улицу. Посмотреть: закончили ли парни с Теплого моря крышу, как обещали, или только немножко посанайбте... Немножко похвастались.

Шел, подпираясь палочкой.

Завидневшееся белое здание больницы стало еще белее от крутого наклона шиферных скатов, от раннего сильного солнца. Крыша была готова. Парни с Теплого моря стояли напротив больницы, и только один из них, взобравшись по лестнице, прибивал ниже шиферной кромки новый фанерный лист.

На худых непослушных ногах приблизился старый оленевод к белым стенам больницы, вглядываясь в испещренный фанерный щит. Теперь, кроме букв, на листе был еще и рисунок. На белом бревнышке сидел веселый заяц с хитрыми, как у шамана, глазами. Заложил он левую ногу на правую и преспокойно покуривал трубку. Над его развесистыми ленивыми ушами нарисованы кольца табачного дыма. Под зайцем выведены слова:

Заяц трепаться не любит:

сказано – сделано!

Слова эти были вовсе не заячьи. Совсем же не заячьи! Ирике Поронгуй сразу же о том догадался. Это парни с Теплого моря говорили жителям тундры: «Студенты пасрырць... Студенты не терпят пустые слова. Вы видит? крышу, которая, как и обещано, сделана за одну только ночь».

Смеялся ирике Поронгуй.

«Ах, выдумщики эти веселые, белозубые парни с Теплого моря!»

Старый оленевод нетерпеливо всматривался в дальнюю тундру. Оттуда должны привести полутора годовалого Авку.

Авками ненцы называют оленьих сирот. Случится – погибнет матка при родах или пожрут ее, кормящую, волки, и остается тогда маленький олененок без молока, без .присмотра, всему стаду чужой, каждой маткой гонимый, и гаснут потихоньку печальные, тоскующие его глаза. Тогда берут его люди в чум. Греют и вскармливают. Из Авки получается совсем-совсем домашний олень. Как ласковая собачка ходит он за людьми, ест человеческую пищу, спит в чуме, играет с детьми. Авку балуют, всячески украшают. На яркой ленте ему весят на грудь веселые, звонкие колокольчики. Озорной, он гоняет домашних щенков, весело встречает приезжих гостей. Согретый человечьим добром, забывает свое сиротливое, отчужденное детство. Вот такого оленя, теперь уже взрослого, ушедшего этой весной со стадом, и решил подарить парням с Теплого моря Поронгуй. Пусть везут они его на свое Теплое море. Пусть вспоминают тундру и старого Поронгуя. А в поселке долго-долго про них не забудут. Здесь останется светлая больница, построенная их добрыми, дельными, радостными руками. Знают ли они, молодые, здоровые, сильные, что наступает однажды в жизни человека тот день, когда ему до стона, до крика скорей нужен врач. Нужна вот такая больница. Стоящая среди тундр и озер. Рядом с женой, сыновьями и внуками. Рядом с лебедиными кличами и сладким запахом багульника...

Если не знают – старый Поронгуй скажет им. Подарит им Авку и скажет:

- Не было у ненца друга драгоценнее, роднее и вернее Оленя. Олень спас, согрел и вскормил маленький мой, терпеливый, заброшенный в дикую стужу народ. Олень и Жизнь равнозвучны в языке моих братьев-сородичей – ненцев. Олень – Илебць, Жизнь – Илебць...

Скажет такие слова ирике Поронгуй и вспомнит жестокую злую годину, черной птицей вкогтившуюся в его потрясенное детство.

Был он тогда восьмилетним мальчишкой...

Не пурга, не ураган и не шторм ворвались тогда в тундру – ворвалась на оленьи угодья и пастбища страшная зараза – «сибирка». Вчера еще были здоровы и безмятежны стада, вчера еще играли олени, козелковали, любились, дрались, а сегодня сомлело, трепещет все стадо в зверином испуге – невидимка «сибирка» по чуткому стаду идет. Кашляют и сотрясаются беззащитные хоры и важенки. Хрипят как удушенные, словно бы заарканенные. Клубками роняется с горячих их языков под копыта кровавая смертная пена. Вот скрестило, стянуло какой-то дикой, незнаемой силой передние ноги вчерашнему ухарь-задире, вскинул он к небу побелевшие, остекленевшие от последней пронзительной боли глаза и рухнул, упал в белый ягель. Бывшие авки тысячелетнею почугью под человеческую защиту бегут. «Спаси, Сильный! Спаси, Мудрый!»– умоляют человека одичавшие от предчувствий и страха оленьи глаза. А человек от оленя бежит... Человек от оленя бежит... Потому что и человека не щадит, не обходит зараза.

Извивается и коченеет истянутый судорогами красавец хор, кружится и безумеет нежная важенка, глупый олененок тычется мокрой сопаткой в мертвое материнское вымя, а над всей этой жутью, на кончинною пляской роковыми скрежещет зубами беспощадная невидимка – Оленья Смерть.

Не пурга, не ураган, не снеги белые укрыли в ту злую годину расцветшую тундру – укрыли ее по падежным полянам оленьи белые косточки. Вот тогда-то и запрягся маленький Поронгуй вместе с матерью и отцом в тяжелые летние нарты. И потащил их своей маленькой силой по сиротской земле. Больше ста тысяч оленей погибло тогда от «сибирки». Многие ненецкие семьи остались без вечных кормильцев. Многие умирали с голоду. Потому что Олень – это Жизнь. И долго еще, нескончаемо долго, пока будут живы ненецкая песня и слово, не позабудет народ, не перестанет благодарить бескорыстного Спутника своей горькой Истории – Его, Оленя с задумчивыми печальными глазами, который спас, вскормил и согрел человеческое племя по имени «Ненец».

Все это скажет студентам ирике Поронгуй, передавая в их добрые руки веселого Авку. А еще скажет... Помолчит, улыбнется и скажет:

- Напугал вас немножечко ирике Поронгуй. Не надо пугаться. Прогнали «сибирку» русские доктора. Давно известно было, как уберечь-защитить от нее вашу лошадь, корову, другую всякую козу-овцу, и только не знали ученые доктора, как оборонить от нее оленя. Не в чужой стране, не в другом краю, а здесь, на нашем Ямале, узнали ученые, сколько, какой, большой или маленький шприц лекарства надо колоть рогатым красавцам, чтобы потом целый год, до другой весны, не боялись они «сибирки»... Теперь всюду-везде, где живут и плодятся олени, их лечат и берегут по-нашему, «по-ямальски». Весною уколют немножко – комар укусил – и пляшет да скачет год целый веселый и резвый олень. А заразу-«сибирку» вспоминают и знают лишь старые ненцы. Можете поцеловать моего Авку в самое зеркальце носа, можете- съесть с ним соленый кусочек хлеба – он чист и здоров, мой ямальский олень!

Так скажет студентам ирике Поронгуй, передавая в их добрые руки красивого Авку.

И еще скажет:–

- Многие тысячи оленят подержал на руках ирике Поронгуй за свою долгую жизнь. Они дышали в дрожащие ноздри близ моего человечьего сердца. Ладони мои согревали их трепетные тельца – их тельца согревали мои ладони. В месяц отела в тундре стоят еще холода. Случаются и морозы. И тогда маленькие, неокрепшие суляко простуживаются, начинают кашлять задохшимся голоском. У них болит и клокочет в груди. У многих кончается тепленькое дыхание и останавливается бессильное сердце. Горько... Обидно тогда оленеводу.

Есть на Ямале, в Ярсалинском совхозе, олений доктор Юрий Георгиевич Кеерт. Если бы олени умели говорить, «Пасиба!»– кричали бы они доктору Кеерту. Это он придумал од-но-крат-ну-ю ин-стил-ля-ци-ю. Сто восемьдесят тысяч оленят нарождается каждую весну в нашем «оленьем» округе, и каждому из них, совсем без боли, закапывают в глаза «Кеертовы капли». Теперь в три раза меньше гибнет телят от простуды. Теперь везде, где живут и плодятся олени, знают люди имя ямальского доктора – Юрия Георгиевича Кеерта. Ему пишут письма, спрашивают совета якутские оленеводы. Ему пишут с Камчатки, Архангельска, из оленьей страны Норвегии...

Посчитайте же, сколько оленей должны крикнуть «Пасиба!» нашему доктору Кеерту?

Тринадцать лет он живет и работает на Ямале... Пусть живет он еще сто добрых, счастливых лет в оленьем нашем краю!

Авка тоже получил «Кеертовы капельки». Можете поцеловать его в глаз. Можете лизнуть его в самое зеркальце носа, можете съесть с ним кусочек соленого хлеба – он чист и здоров, мой ямальский олень!

Так скажет ирике Поронгуй, передавая ребятам с Теплого моря красавца оленя – Авку.

Что еще скажет он?

Он назовет им зоотехника-оленевода Пермитина Георгия Васильевича, проработавшего в оленьем краю тридцать пять лет. Старшего зоотехника управления Буткова Александра Прокопьевича, начальника управления Рудзевича Григория Ивановича, его заместителя Краснобаева Василия Климентьевича.

Все они пришли на Ямал белозубыми, черноволосыми... Теперь у них белые головы.

Старый Поронгуй уважает этих людей. Одну тропу с ним тропят. Главную тропу его жизни. Постоянно заботятся-думают их седые головы, как совсем-насовсем изгнать из тундры «копытку», как уберечь, защитить оленьи стада от овода, как разумно, прибыльнее поставить оленеводство.

Стар ирике Поронгуй. Может быть, самый старый оленевод в тундре. Он опытен, мудр, много тайн и оленьих секретов познал он за свою долгую жизнь. И обо всем, обо всем бы хотелось ему рассказать парням с Теплого моря, передавая в их теплые мозолистые руки ямальского Авку. Ведь олени – цветы его сердца, тревога его... Забота и боль. Не раз они провожали его в высокий президиум совещаний знатных оленеводов. За них получал он Почетные грамоты, премии, медали и ордена. Да, да!

Знает и чествует оленеводов Москва. Салиндер Василий награжден орденом «Знак Почета». Худи Яхочи и Неркагы Мейдас – орденами Трудового Красного Знамени. Лаптендер Николай Павлович – депутат Верховного Совета СССР. Смотрите, куда проводили его олени! Видишь ли ты, старый друг, из высокого зала Кремля молодые их рожки? Еще один старый друг – Артеев Иван Семенович – носит над сердцем своим орден Ленина. Ленин на Ямале... Да! Да!.. Вот еще о чем надо рассказать! Ленин на Ямале.

Если будут они в Салехарде, пусть заходят в музей. Старый Поронгуй трижды в нем побывал... Там на светлой высокой стене висит картина... Ее нарисовал человек, которому в свое время до стона, до крика нужен был доктор. Больница и доктор! Коварная злая болезнь отняла у меня ноги, сделала тонкими и дрожащими, словно веточки на ветру, его руки. Но человек жил. Он упрямо и трудно учился, этот ограбленный, подстреленный болезнью, но сильный волей и разумом человек. Чутко он слушал тревогу и радостный сполох народного сердца, любовался, как яркими бусами, щедрыми россыпями народного слова, запоминал народные древние были. Однажды услышал он от старого ненца песнь-мольбу, песнь- заклинание. Ведь на Севере, дольше, чем где-либо, властвовали местные богатеи, изрыгали проклятия и предвещали кары шаманы, орудовали купцы и купчишки, скрывались по тундрам колчаковские офицеры.

Старый ненец пел о Ленине и его белых оленях. «Мчите, олени, Его на Ямал...» – простирал к уральским вершинам изможденные руки вещий певец.

И окрылялась, воспламенялась навстречу песне чуткая душа ограбленного болезнью человека. Человек взял в дрожащие руки кисть. В мороз и слякоть, в гололедицу и пургу, тяжело, натруженно передвигаясь по Салехарду на костылях, пробирался он в окружной Дом ненцев. Еще с большим трудом, если не было помощи, вскарабкивался он на второй этаж и долгими, долгими часами рисовал Ленина.

Непослушные, трясущиеся руки обманывали его, нужные краски ложились совсем не туда, куда целился глаз, неудача за неудачей преследовали его кисть. Иногда им овладевало отчаяние, закрывал глаза... «Мчите, олени, Его на Ямал...» – нарождалась и воскресала на слух песня старого ненца. Песнь-мольба, песнь-заклинание.

Человек приспособился стискивать кисть в зубах. Чаще же, сплотив обе тонкие руки свои с подбородком (так они не дрожали), он медленно склонял, изгибал шею. Нужные краски ложились на точный квадратик холста.

Поздней ночью он возвращался домой. Расставив на столе фигурки людей и оленей, зажигал в их кругу короткий огарышек свечки. Свечка изображала костер. Смотрел, изучал и запоминал, как падает свет на лица фигурок, как колеблется он на оленьих рогах. Переставлял фигурки, передвигал огарышек с места на место... А на следующий вечер снова гремели и оскальзывались его костыли на высоких, как Гималайские горы, лестницах Дома ненцев. Человек поднимался к своему нелегкому подвигу. Человек рисовал Ленина. Это был Иван Григорьевич Истомин, по рождению – северный коми, ныне – член Союза советских писателей, автор нескольких книг о людях Обского Севера.

«Ленин на Ямале» – назвал он свою картину.

Все, о чем грезила песня старого ненца, чего жаждала, чему верила душа маленького бурестойкого народа – все теперь воплотилось на полотне.

Ирике Поронгуй хорошо запомнил эту картину... Горит костер на снегу. Тихо-тихо стоят уставшие оленьи упряжки. Ненецкая мать ближе всех остальных подступила - подвинулась к Ленину. В колыбельке, которую держит она на руках, ее маленький сын. Станет он коммунистом... Станет он самым метким ямальским стрелком возле огненных стен Ленинграда.

Откинув мальца сава – капюшоны малиц, с обнаженными головами стоят мужчины. Они слушают Ленина.

Подолгу стояли перед этой картиной приходившие в музей ненцы. И ширился, разрастался по Ямальской, Гыданской и Тазовской тундрам крылатый, как лебедь, радостный, обгоняющий самые легкие нарты слух: «Ленин на Ямале!», «Ленин носит малицу!», «Ленин любит оленей!», «Ленин знает ненецкий язык!». Теперь уж не один старый ненец – много стойбищ и чумов сочиняли о Ленине новые песни.

Потом один неразумный, боязливый или осторожный человек сказал худые слова: «Не был Ленин на Ямале. Никогда не одевался он в малицу. Все это – нгу – выдумка».

Сказал так и спрятал картину в подвал.

Неразумный человек! Разве можно народную светлую веру, народные чистые думы упрятать в подвал, в темноту? Сырость изгрызла, испестрила угол картины, но сейчас Ленин снова на светлой высокой стене. И снова в музее подолгу стоят перед Лениным ненцы. А неразумный тот, боязливый ли, осторожный ли человек живет где-то тоже у Теплого моря. На пенсии. Если встретят его студенты – пусть не верят его словам. Пусть верят старому Поронгую:

«Был Ленин на Ямале! Это он, Великий Ирике, своим праведным сердцем, бережными своими ладонями отогрел вымирающий мой народ. Народ-авку. Народ-сироту. Сделал его достойным и равным средь сотни народов России-Страны. Впервые за века горя, сиротства и стужи он приподнял народ мой с колен и приник мой народ к незакатному его сердцу-солнцу.

Так скажет старый Поронгуй студентам.

Скажет стоя, не сидя.

И не дрогнут, не подогнутся его ослабевшие ноги.

- Ведут!! Ведут!! – мчались к «думному» бревнышку ирике Поронгуя глазастые поселковые ребятишки.

Да. Теперь и без бинокля видно: внуки старого оленевода ведут Авку. На оленя навьючены два мешка ягеля – корм родной тундры в дальнее его путешествие. Студенческий отряд выстроился на прощальную линейку. На худых непослушных ногах вывел ирике Поронгуй перед молодым белозубым строем своего любимца – ямальского Авку.

- Во все века не было у ненца друга драгоценнее, роднее и вернее оленя,– начал он свою длинную речь, приготовленную на «думном» бревнышке.

Потом поцеловал Авку.

Потом грузили Авку на катер.

Повезут его студенты к Теплому морю.

И вскоре ирике Поронгуй получит от них письмо.

«...В Лабытнангах начальник станции долго не разрешал погрузить нам Авку на поезд. Тогда мы сказали ему:

- Товарищ начальник! Нам подарили его ненцы. Мы построили им больницу, а они нам подарили оленя.

Начальник потер себе лысину, потрогал усы и вызвал второго начальника. Вдвоем они нашли в поезде нерабочий тамбур, и вздрогнул наш «северянин» от первого паровозного гудка. Вскоре Авкин тамбур стал самым веселым и обитаемым местом в поезде. Пассажиры несли ему белые булки, дети угощали его конфетами, печеньем и яблоками. Авка поедал все и до Москвы растолстел так, что едва-то, едва помещался в тамбуре.

...Однажды он остановил поезд. Поддел отростком рога «стопкран», попытался освободиться и сорвал его с пломбы. Начальник грозился срезать ему пилою рога «за хулиганство на транспорте», но потом пожалел. Некрасивый будет олень.

...В Москве, когда мы спустили Авку из тамбура, очень испугался дежурный милиционер. Растерявшись, он пронзительно засвистел в свой свисток. Авка еще сильней испугался и со страху немножко испортил московский перрон. Милиционер рассердился и хотел нас оштрафовать. Но мы снова сказали:

- Это Авка. Нам подарили его ненцы. Мы построили им больницу, а они нам подарили оленя.

Милиционер отдал Авке честь, штрафовать нас не стал, а только велел убрать с перрона Авкин «испуг».

Нелегко пришлось везти оленя в нарядных больших поездах, но когда мы говорили начальникам в погонах и без погон, что нам его подарили ненцы, люди добрели, гладили его, улыбались, и Авка-безбилетник по-прежнему ехал к Теплому морю.

...У нас в институте был митинг. Девушки-студентки украсили Авкину шею и рожки венками из южных цветов. Так в цветах и отправился Авка в наш городской зоопарк.

Живет он там хорошо, свободно разгуливает по зоопарку. Дети постоянно угощают его чем-нибудь вкусным и с удовольствием рассказывают приезжим туристам:

-Это северный олень Авка. Его подарили нашему городу ненцы...

Авке нравится Теплое море, наши звонкие чайки, наши сладкие фрукты. И только, когда подуют северные ветры, становится Авка тревожным и беспокойным. Он вытягивает шею, стрижет-перебирает ушами и что-то все слушает, слушает. Потом вдруг задрожат его чуткие ноздри, и нюхает, нюхает, нюхает Авка.

Может, доносят до него северные ветры запахи родной тундры, по которой осенней порой бродят шестьсот пятьдесят тысяч его сородичей?

А может, созрели по тундрам грибы, до которых так лаком ямальский олень, и несут сюда ветры ароматы грибных полян?

А может, пахнет северный ветер оленьей подружкой?

А может, снимаются лебеди с ваших озер и хохочут полярные куропатки?

А может, он причуивает дымок от вашей трубочки, ирике Поронгуй?

Напишите, как ваши ноги? Приехал ли доктор? Работает ли больница?

Ваши парни с Теплого моря», Тридцать шесть подписей.


О чем шептал олененок


Детинка с сединкой везде пригодится... В Крыму гостил – яблони окапывал, за Байкалом – внучонка доглядывал, а в Заполярье... впрочем, здесь сказ не на час.

Заболела в школе-интернате ночная няня. А на Севере с кадрами дело известное. Недостает народу. Пришлось учителям ночами дежурить. Не оставишь же ребятишек безнадзорными. Один вечер, гляжу, и мой собирается – сам директор школы... Ну, гость, гость я у него, а надо же и гостю совесть чувствовать.

- Ложись-ка,– говорю,– Владимир, да спи. И так ни дня, ни ночи. И учителей своих больше не тревожь. Пока живу – подежурю. Ладно ли будет?..– замялся сын.– Женская должность... Да и тебе докука. Неудобно. Все ладно, все удобно,– твержу.– На рогожке сидючи, о соболях не рассуждают. Стал он меня инструктировать. Ребятишки, поясняет, в интернате разноплеменные. В основном ненцы, а там дальше и ханты есть, и манси, и селькупы, и коми, и татарчата. Есть и первогодки. Только-только из тундры. За этими особо доглядывать наказал.

И вот в первый же вечер обзавелся я на старости лет новым прозвищем. Набегает на меня один оголец и при всей ребячьей массе спрашивает:

- Дедушка Нянь! А вас как зовут?

- Алексей,– говорю,– Елисеевич.

Дудки брат! Не прижился «Алексей Елисеевич». Глаза свои черные узкие щурят на меня, бесенята, и со всех сторон зудят:

- Дедушка Нянь, который час?

- Дедушка Нянь, в окошко глянь!

Постарше возрастом на розыгрыш меня берут, а нулевички, которые по первому году русский язык изучают,– эти от чистосердечности:

- Дедуска Нянь, ты зубы цистись?

Ну, я смирился. Пусть Нянь буду. Лишь бы порядок велся.

А порядок какой?.. Вспетушатся – разнять, пристрожить. Вовремя спать уложить. В умывальники воды налить. А в самое ночное время и сторож я, и доктор, и пожарник... ну и побудить еще некоторых обязан, дабы не «нарыбачили».

Заприметился мне в первый же вечер ненецкий парнишка один из нулевого класса. Петя Поронгуй звать. В умывальнике холодной водой на себя плескал, визжал при этом. Полведра воды извел, а глядельце свое на сон грядущий так и не удостоил сполоснуть. Черноголовый, черноглазый, зубки, как у песца, востренькие, беленькие, нос в пуговку сплюснутый – словом, мальчонка весь в свою нацию. Я бы, может, с первого вечера его и не заприметил, если бы той же ночью разговор у нас с ним не состоялся. Обходил я потихоньку спальни, и заскрипи вдруг дверь. Он как подхватится, как встрепещется! Глаза диковатые, удивленные и не на меня смотрят, а мимо да сквозь – вдаль куда-то.

- Чего ты соскочил? – спрашиваю.

- Ко мне... ко мне Тибу сейчас приходил.– На дверь все смотрит.

- Это кто – Тибу? Сродственник?

- Олененок мой.

Вытер будто бы на школьном крылечке четыре скорых своих копытца и, звонко поцокивая, похрустывая ими, взобрался на второй этаж. Одну дверь понюхал, другую понюхал – в третью вошел. Одного парнишку понюхал, другого понюхал – третьим Петя оказался. И зашептал, зашептал олененок горячими мягкими губами в Петино ухо. О чем шептал – не помнится, куда сбежал – неведомо.

Когда Петя вскочил, он уже в дверях мелькнул. Только белый короткий хвостик показал.

Потрогал я у парнишки лоб – нормальный лоб. Приласкал его, успокаиваю:

- Здесь ведь не чум, а школа... А оленей в школу не пускают. Ни-ни! И разве догадается олень вытереть ноги, снег с копытец сбить? И разве умеют олени ходить по лестницам? Подумай сам! Сон это тебе приснился, детка. Греза.

- Чесны октябрятское, приходил! – заклинается мой нулевик.– Вот сюда потихоньку разговаривал,– на ухо себе указывает.– Целовал немножко... Силюнявый...

- Ну ладно,– твержу ему,– Ладно. Верю. Во сне каких только чудес не происходит! Скучаешь, видно, вот он и приходит, оленько твой. А ничего с ним не случилось. Живой да веселый, скачет да пляшет.

Заулыбался. Шепотком, сколько по-русски владеет, принялся мне про своего любимца рассказывать.

Мать у олененка, оказывается, волки разорвали. Стал он «авкой». Так ненцы оленьих сироток называют. Их запускают погреться в чумы, ласкают, надевают на шею звонкие веселые колокольчики. В первый же день Петя скормил сиротке целую банку сгущенного молока. Частично, конечно, сам съел. Кое-что по щекам да по носу размазалось. Пустяк совсем. Олененок за два зализа всю эту сладость с него языком смыл. Петя далее пободался с сироткой, чтоб не очень он по матери тосковал. А теперь вот сам Петя тоскует. К 8 Марта воспитательница Нина Александровна письма мамам писала – Петя наказал своей: «Поцелуй моего олененка, моего Тибу. Семь раз поцелуй».

Шептался, шептался – уснул, наконец, мой оленевод.

А на другой вечер невеселый, белых зубок не кажет. Ходил, ходил неприкаянный, потом достал из своей тумбочки ком пластилину, лепить принялся. Олененка, говорит, леплю. Тибу своего. Вокруг тумбочки все эти селькупы, ханты, манси, ненцы, татарчата сгрудились. Наблюдают. Советы дают умные. Голова, туловище, хвостик куда с добром из-под Петькиных пальчиков формируются, а с ногами полная неустойка. Вылепит тоненькие, какие бы и полагались олененку, они его сдержать не могут. Давит их туловищем. Крендельком подгибаются, в стороны их разводит. Олешек, бедный, то набок свалится, то, как богомолец, на колени опустится, а с третьей попытки и вовсе на хвост сел. Наблюдатели до живой слезы ухохатываются. Где же это было видно в тундре, чтобы олень на хвосте сидел! Сделает Петрушка потолще ноги – опять неладно. Со слоном олененка начнут сравнивать. Или со школьным бухгалтером Захаром Захаровичем, который одышкой страдает. Востроглазая публика! Терпел, терпел мастер разные реплики– рассердился. Шлеп свое искусство по носу, шлеп по хвосту – кикимора получилась. Спрятал пластилин, спать улегся.

На другой день заступаю на дежурство – опять лепит. И опять ноги.

Глядел я, глядел, говорю:

- Каркасик, Петя, надо изготовить. Из проволоки. Тогда у тебя и ноги и роги в пропорцию получатся.

- У оленят рогов нет,– заулыбался он над моей обмолвкой.

- А в каком ты его образе хотел вылепить? – спрашиваю.

- Что – образе? – не понимает.

- Ну... на бегу, на скаку, в игре, в драке?

- В драке! – глазенками сверкнул.

- А как оленята дерутся? – испытываю.

- Передними копытцами дерутся.

- Хорошо! – говорю.– Будет тебе завтра каркасик.

Через неделю подвожу к Петькиной тумбочке сына

Владимира.– Показывай своего драчуна! – мастеру говорю. Покраснел, застыдился, но достает.

- Вот... Тибу мой...

Олененок предстал как природный. На задних копытцах напружинился, вздыбился в боевой позиции. Белый короткий хвостик вот-вот оживет, задрожит... Ноздри раздутые, лихие. Не то чтобы злые или свирепые, а так... ребячьи. Простодушные. На игру склонные. Головка на спину запрокинута, а ушки начеку. На груди бубенчик.

Передние копытца до того игровито в подвысь взнесены, что, кажись, стукнет он ими сейчас парнишке в кухлянку и затеется та развеселая кутерьма, по которой долго тоскуют в школах нулевички ребята, а в тундровых чумах их дружки – авки-оленята.

- Ты посмотри, как он душу живую схватил... подстерег! – восхитился Владимир.– Это же птица на взлете!

- Это Тибу,– Петрушка его поправляет.

- Тибу?.. Тибу... Как же это на русский переводится? – обернулся Владимир к старшеклассникам.

- Попрошайка,– отвечают.

По словарю проверили, точно – Попрошайка.

- За что же ты такого красавца Попрошайкой назвал?– спрашивает Владимир у Петьки.

Оказывается, есть за что. Чистенький, сытый, красивый... Все его в чуме балуют, лакомят, ласкают. Ну и пристрастился. Перед Петиной мамой храпит, танцует, слюну вожжой пускает: «Дай моему языку сладкий кусочек!» Сестренку Катю бодает: «Добром отдай лакомство!» У Пети по целому часу обнюхивает рукавички: «Не запрятана ли там печенюшка? Не припасен ли там кусочек сахару?» И только к папе не подходит. Подходил, а потом перестал. Папа заложил Попрошайке за нижнюю губу щепотку табаку. Думает, если самому вкусно, то и олененку. Не-е-ет! «Сам соси табак, папа Поронгуй!»

Недели через две засадили Петькиного олененка в фанерный ящик, провазелиненной ватой со всех сторон обложили, и полетел его Попрошайка-Тибу на выставку всяких ребячьих поделок. Мастер рад. Просит меня собачий каркасик ему изготовить. Как вольная минутка – за пластилин. Лепит и тут же песни по ходу сочиняет. Когда собаку выделывал, про куропаточью охоту пел:

Э-эх, возьму я капроновые петельки.

Э-эх, уйду я далеко в тальники.

Э-эх, зимой снежной птице куропатке

Не добыть, не поймать жучка-червячка,

Не достать из-под снега сладкой ягоды,

Только почки тальника она ест...

Час сидит – час будет петь, полтора – и на полтора песен хватит. Тут и как он петельки настораживал., расскажется, и как, чтобы сова куропаток не расклевала, он капкан на вершинке хорея, в снег воткнутого, установит -, поведается.

Э-эх, ты хитра, сова, ты мудра, сова,

Э-эх, а Петя Поронгуй хитрей тебя:

Выну из капкана коченелую

И отдам собаке: «Ешь, Дунайко!..»

«Дунайко... Дунайко... Откуда же я знаю эту собачью кличку? – сам себе думаю. Где-то рядышком с памятью из дальней, дальней были наплывает воспоминание и тут же, не доходя до сознания, истаивает: «Дунайко... Дунайко...»

- Это почему же, Петя, у ненецкой собаки русская кличка?

- Дедушка так ее назвал. У дедушки все собаки Дунайки. Он слепой был... «Индейко с Дунайкой!» – выкрикнулся в памяти из дальней, дальней были голос командира отряда Особого назначения Ивана Глазкова.

Ну, вспоминай! Вспоминай же, старая голова!

Да... Незадолго перед первой мировой войной это случилось. Не пурга, не ураган ворвались тогда в тундру– пронеслась по оленьим угодьям страшная зараза – «сибирка».

Начисто скосила «сибирка» и небольшое стадо Осипа Поронгуя. Бежал с семьей от падежной поляны. Ладно, что у каждого ненца, кроме оленьего тынзяна, еще две ухватки в руках. Рыбачья с охотничьей. Пошел Осип к купцу Туркову. Купец муки дал, чаю, соли – не перемрет семья голодной смертью. А еще купец ружье дал, пороху, пуль, отвез Осипа в таежные заимки к охотникам-соболятникам, наказал им:

- Обучайте. Он мигом...

- Заблудится, поди-ко, Василий Игнатич. Несвычен в тайге...

- Не заблудится! Этот народ левой ноздрей дорогу находит. На всякий случай отдайте ему Дунайку. Дунай выведет.

Чей соболь в тайге?

Да ничей. Тайги – государыни-матушки вольный сын. Жирует он в ней, гордый зверек, резвится. В гибком пружинистом попрыске играет под драгоценной шкуркой дикая прыть жилок и мускулов. Белее белого снега алмазки зубов, под кедровый орешек глаза. Но горяча, неотступна собаки Дунайки погоня, ровно бритва, остер глаз безоленного ненца Осипа Поронгуя.

Чей соболь, жемчужинка черная, под охотничьи лыжи пал?

Купца Туркова соболь.

Не поил, не кормил зверья Василий Игнатьевич. Не тропил снега, не выслеживал. Хрящеватым носом своим только и знал, что обнюхивал шкурки, да тощую бороду в мягкую ласку подшерстка любил окунать. Мех о мех тер... Не взовьется ли искорка... Дымно щурил глаза... В дюжины шкурки связывал. При этом не забывал повздыхать, посокрушаться.

- Чезнет зверь! А когда-то этого самого соболя дрекольем били, коромыслами.

Потом «прощал» Василий Игнатьевич Осипу долги. Муку прощал, соль прощал, сахар прощал. Ружье, порох, пули да чай – не прощал.

- Должен ты мне!–орлиным клювом впивался в неведомые Осипу буки да веди желтый костлявый купецкий палец.

И так из года в год:

- Должен!

- Должен!

Чей соболь в тайге?

Купца Туркова соболь.

Чей песец, горностай в тундре?

Купца Туркова песец, горностай.

А инородец чей?

Купца Туркова инородец. Василия Игнатьевича.

«Сибирка» олешек похитила у Осипа, а Василий Игнатьевич само имя его из обихода изъял.

- Я... я... я...– начнет хмельной заикаться перед собутыльничками, гильдейцами-купчиками.– Я И... Индейкой его нарек. У мериканцев индейцы охотники, а у меня И... Индейко, хе-хех! Шапку с перьями ему закажу. Рожу суриком выкрашу. Пу... Пу... пусть ходит на манер Монтигомы Ястребиного Когтя.

Поближе к весне с рек, из тайги, из тундры снаряжал оленьи обозы Василий Игнатьевич. Рыбу, меха грузил. Бесценное чадо свое, Митьку Слюнтяя, на торги вывозил, к делу купеческому приучал. В каюры Индейку брал. Пусть поглядят на ярмарочных стрельбищах да игрищах, каков его Монтигомо Ястребиный Коготь. Таких- то стрелков да гонщиков поискать по Обдорью. Не зря на него местное купечество с приезжими об заклад бьется. Азартный в гонках. Чуть ли не за хвосты оленей кусать готов.

На одной ярмарке познакомился Индейко с веселым человеком – ссыльным цыганом Миколкой-конокрадом. Мороз, а он без шапки. Нос горбатый, а ноздри на волю смотрят. И какие ноздри! Пещеры темные. Дал щелчка себе по носу – ровно шаманский бубен сыграл.

Обессилел Индейко со смеху. А цыган – черная борода в гости его к себе зазывает:

- Чаю нагреем. Винка попьем!

Угостил Индейку Миколка-цыган чарочкой и повел разговор: нельзя ли ему на турковских упряжках в родной табор побег совершить?

- Мне бы только из снегов выбраться, а там я коня раздобуду. Пойдешь проводником – на самой рысковой цыганке женю!

Нет, Индейко не пойдет проводником. Индейко не тронет чужих оленей. Спасибо, Миколка-цыган, за чарочку.

- Ну и век бы тебе воли не видать! Как ты есть проклятьем заклейменный, так им и останешься! А я уйду! Не снегами, дак водой, не водой – к гусиным крыльям привяжусь! Где моя гармоза?

Ой, играла, ой, пела Миколкина гармошка! Не знал, не ведал до этого часа Индейко, как тяжело вольному горностайке в ловушке, как отчаянно рвутся из тонких силков куропаткины крылышки. Никогда не болело, не объявлялось Индейкино сердце, а сейчас... Пошто тесно в груди ему стало? Пошто плакать Индейке охота? Пошто лебедем белым в бездонное звонкое небо взлететьи грудь расшибить о звезду зовет да велит ему стоголосая шаманка? Вот и верный Дунайко, что по целым неделям без бреху живет, что на зримого близкого зверя лишь голос дает,– вот и верный Дунайко седую суровую морду поднял и запел под гармонь, и запел, и запел по-собачьи, по-волчьи, по-птичьи, по-заячьи.

И не смыслит Индейко, чего говорит: Ах, Миколка-цыган! Ты продай! Мне гармошку продай... Индейко научится. Скинул цыган ремень с плеча:

- Х-хе... Продай!.. А что дашь? На кажин лад по вошке?

- Соболя, Миколка-цыган, дам!

- Соболя? Сейчас?!

- Сейчас нет, Миколка. Другую ярмарку хожу – принесу.

- Ло-о-овок! До другой ярмарки тебя семь ведьмедей в тайге задерут, а Миколка гармошкой рыскуй. Да й врешь, про соболя?..

- Нет, нет, Миколка-цыган! Индейко никогда не врет.

- Ну привози. Тогда и гармошку получишь. Вот дива будет! Ни один ведь еще самоед на веках не играл. В Питенбурх поедешь. С Обдорским маршем... «Тпру-у, тпру-у, Боже, храни царя и... оленя»... Хе-хех...

В тот вечер затвердил Индейко на ладах запевную строчку: «Славно-е мо-ре, свя-щен-ный Бай-кал...»

Как на нездешнее чудо смотрел он на свои грязные пальцы.

- Вези. Не боись! – жарко блестел зубами Миколка-цыган.– А про гармошку, кто потом спросит, сказывай, что я ее тебе подарил. А что? Очень просто! По-братански...

И опять рвал мехи и сыпал кудрями Миколка-конокрад.

Ты мой брат, я твой брат –

Делай по-братански.

У тебя, у меня

Волосы цыгански.

«Ах, Миколка, Миколка! Какой ты веселый шаман!..»

Остановится соболятник Индейко где-нибудь под тихим таежным кедром, и зазвенят, зазвенят ему стылые иглы: «Сла-а-а-авно-о-ое мо-о-о-оре-е, свя-яще-е-енный...»

Худой слух, однако, по тайге да по тундре ходит. Прогнали царя... Кто позовет Индейку в «Питенбурх»? Кого повеселит он «Обдорским маршем»? И Василий Игнатич не едет... Трижды цвела тайга, трижды медведь просыпался... Почему не зовешь ты, Василий Игнатич, своего Ястребиного Когтя на ярмарку?

Позвал Митька Слюнтяй.

Шагнул в охотничью избушку – здоровый, румяный, морозный, сопливый. Ледяшек еще из бороды не выпутал – подарочек Индейке преподнес: –

- Винтовка, образца девяносто первого года! Насовсем твоя. Тятин подарок. На ярмарку нынче поедем, товарищ-гражданин Индейко...

Ласковый. По плечу хлопает. Ребятишкам конфеток привез, вина выставил.

Не рыбу с мехами на нарты грузил в этот раз Василий Игнатьевич, а старые нюки от чумов да облезлые оленьи шкуры. «Кто купит их?» – гадал, удивлялся Индейко. Под шкуры винтовки прятали. Индейкину тоже под шкуры. И с Митькой неладно. Слюной реже всхлипывать стал. Гоготу от него по округе меньше. Может, женился – потому?

И вот едет с диковинным этим обозом Индейко, под малицей легкую соболью шкурку везет. От купецкого сыска сберег, от приказчицких глаз укрыл, жене не сказал, наезжему попу не покаялся – один Дунайко знает.

- Скоро Миколка-цыган, скоро...– шепчет Индейко.

Вот и Обдорск. Притормозила передняя нарта, пугливо затрепетали ушами олени.

Винтовочка, бей, бей,

Винтовочка, бей!

Красная винтовочка,

Буржуев не жалей!

Из-за поворота выступил вооруженный отряд. На рукавах полушубков и малиц красные повязки.

- Ань-торова!–окликнул из строя Индейку знакомый ненец Николай Вануйто.–Бросай свой купеца Тряси Нос! Иди наша друзына-отряд! «Какой такой начальник Николай Вануйто? – откинул капюшон малицы Индейко.–Некогда мне друзына-отряд ходить, Николай. Меня Миколка-цыган ждет. По-братански надо делать».

- Трогай,– заскрипел Василий Игнатич.– Рад зенки пялить...

Остановились в этот раз на подворье купца-миллионщика Чупрова. В тот же вечер встретился Индейко с Миколкой.

- Вывези ты меня из снегов, для-ради бога! – в первую же минуту заканючил цыган.–Летось по воде сплыть вознамерился – господа-купечество зашуткова- ли, посередь Полуя меня за борт выбросили. Не гармощка с воздухом – затонул бы. Политическим всем, понимаешь, воля, а конокрадам – что при старом режиме, что при новом. Не дают вольных бумаг, и баста!

- Я соболя, Миколка, принес,–зашарился под малицей Индейко.

- Хороший ты мужик...– вздохнул цыган.– Не хватает моей цыганской совести тебя забижать. Гармошка- то, знаешь... подмокла. Четыре лада фальшивят. Вот если бы нам из снегов...

- Играй, Миколка, «Славное море...»

И опять пойманным горностайкой трепетало Индейкино сердце.

Часом позднее зашушукалась прислуга в доме миллионщика Чупрова:

- Девоньки!.. Бабоньки! В бане-то... В бане... Индейко-самоед в бане на гармошке играет. Во всю дурнинушку растягивает...

- Осподи! Тошнехонько. Уж не нечистик ли там?

- Глаз навзничь вывернись – Индейко!

Слух как огонь. Загорелось внизу, загорится и вверху. Вывалилось из горниц хмельное купечество. Обдорекие и прочие потешку чуют, а Василий Игнатьевич язык покорить не может:

- Гы... гы... гы... гыде взял? – подступил к Индейке, головой трясет, на гармошку указывает.

- Миколка-цыган дарили.

- За… за... за какие такие дивиденты-проценты?

Индейко, как цыган, поучал:

- По-братански. А что? Очень даже просто...

Грохнуло купечество от брюшенька:

- Цыган гармошку подарил! Га-га-га-га-га!..

- Он тонул... В Полуе его в прошлом году утопляли, и то ее над головой держал – оберегал.

- Подарит, когда на плеши кудри взойдут.

- А., а... а ты не украл ее? – пронзился догадкой Василий Игнатьевич. – Может, украл? Скажи – украл! Ну? Ястребин Коготь! Признавайся от смелой души. Награжу молодца за ухватку!

- Не украл я,– потупился Индейко.

- То... то... тогда вот что... Митька! Бери его за шиворот– к цыгану поведем.

Туркова уговаривать начали:

- Потерпел бы, Василий Игнатич... К чему раньше сроку собак травить? Не сквалыжничай по медным – серебром сочтешься.

- До... доброхоты! – отмахнулся Турков.– А ежель он пушнину утаил? За самоедские глаза, что ли, гармошкой завладел? Веди, Митька!

Не закидывает крючка Миколка-конокрад, невелико цыганское богатство. Только вот соболь разве... Разбередил он, ознобил нетерпением Миколкину вольную душу. Не остудили злы-яры ветры горячего Миколкиного сердца, не затуманили даль, тайга да пурга росстанних твоих слезинок, молодая цыганка. Пусть загнали Миколку туда, где коня не украсть, не продать, где какие-то рогатые твари, вислогубые хари, языком, как собаки потеют, палкой понужаются, не кованы, не заузданы бегают, овса в рот не берут, родниковой воды не пьют... пусть. Миколка примчится к тебе на удалом коне, молодая цыганка. Кинет на смуглое гибкое плечико драгоценного соболя: «Помнил тебя, Зара».

Старый Турков еще в притворе задохнулся:

- Со... со... соболишко?

- Соболишко,– подтвердил цыган.– Не желаешь ли, дядя, совершить купчую?

- Я т-т-тебе покажу купчую! – взвизгнул да всхлипнул старый Турков.

- Не серчай, дядя,– погладил соболя Миколка.– Я тебе тоже могу показать... цыганское колено, чтоб твое сердце не болело.

- Изгаляться, пор-рода! Я сечас к уряднику!..

- Опомнись, дяденька! Нету урядников. Кончились. Лапти сушат...

- Отдай соболя! Митька, бери его впереверт!

У цыгана неизвестно откуда здоровенный кинжал в кулаке засиял.

Весело, беспощадно спрашивает:

- Которому первому икру выпущать? Старому или молодому?

Турковы задком, труском, вразворот да ходу. Индейко тоже кинжала сробел.

Уж больно глаза у Миколки недобрые. И ноздри свирепые.

Дорогой его Турковы полегоньку били – не настиг бы цыган, озирались, ну в чупровской ограде–до полного ублаготворения.

- Скимость! Гнида! Снистожество!!! – с поскоком совал в Индейкины губы сухой кулачок старый Турков.– Допусти, Митька, я ему вздохи отшибу!

- Я сам, тятя,– бухтел Слюнтяй.

- По блину его! По блину!..

Индейко упал.

Старый Турков рвал гармошку:

- Хлеба наелся – музыки захотел! За цыганскую рынду со... со... соболя?! Цены полперста не знает, а туда же... Сделки сотворять.

Отдышались.

- Брось его в сенник, – подопнул недвижимого Индейку старый Турков. Закрутил, закрутил тощей шеей, зажалобился:

- Удушает меня чего-то. Хочь пьявиц подпускай... Запри, Митя, ворота.


...Воду для кухни и прочих нужд в наше расположение с Полуя возили. В то дежурство дружинник Акеша поехал. Томский студент. В отряд к нам он из самой глубокой тундры пришел. Кочевал там от стойбища к стойбищу, незван, негоним, ненецкие песни, сказки, пословицы собирал, обычаи, поверья записывал, людей, оленей, собак, зверей зарисовывал. Говорок у Акеши напевный. Русая бородка кудрявилась. Очки от близорукости. И еще что запомнилось – ребячьи песенки любил петь. Для самого дошкольного возраста. Вот и в тот раз… Сидит на бочке и по привычке мурлычет:

Шарик Жучку взял под ручку,

Пошел «польку» танцевать.

Славный песик – наш Барбосик –

Стал на дудочке играть.

Попоет, попоет – с лошадкой перебеседует:

- Но-но, милая! А то ударю...

И замечает вдруг Акеша: человек с ружьем и с собакой вдоль заборов себя скрадывают.

Остановился, спрашивает:–

- От бога или от людей хоронитесь?

В ответ ему невнятно так, по словечку:

- Котора места... нарьяна, тю... красные рукава?.. Друзына нада. Николай Вануйто надо.

- Дружину тебе? – засуетился Акеша.– Садись. Садись в передок – мигом доставлю.

Разместил и по лошаденке:

- Но-но, милая, а то ударю! Вот так-то и появился у нас в отряде Индейко. Губы расхлестаны, нос расплылся, от глаз щелочек не осталось, на малице кровь печенками смерзлась.

- Кто тебя так изуродовал? – спрашиваем.

Молчит. Зверком озирается. Озноб его немилосердно бьет.

Чаю горячего дали. Кровь с лица мокрой тряпочкой сняли. Молчит. Пришлось Николая Вануйто с поста сменить. Прибежал – залопотали по-своему.

А так и не сказал! Ни Николаю, ни нам не признался, что купцы его разукрасили. На неведомых людей сослался. А зря. Потянули бы за ниточку, глядишь бы, и до клубка... До змеиного гнезда. Впрочем, винить его за это особо нельзя. Боялся, что мы за соболью шкурку тоже вором его посчитаем.

В отряд нового дружинника под собственной фамилией записали – Осип Поронгуй. Только бесполезно. Отвык он от собственной у купца. Построение, бывало, начнется – Дунайко с правой стороны от хозяина место займет. На перекличке: «Поронгуй! Поронгуй!» – голосят... Не откликается Поронгуй. Глазков, командир наш, в порядке шутки как гаркнет тогда:

- Индейко с Дунайкой?!

- Я! Стесь! – грудь выбодрит. И собаку тихонько ногой подстрекает: отзывайся, мол. Дунай, знай, блох ищет. За всю свою службу голоса не подал.

Стали мы нарожденного Осипа товарищем Индейкой звать. Тут не лишне сказать, что и самому ему приятное это имя было. Кто на гонках всегда побеждал? Не Осип, а Индейко. Кто первейшим стрелком назван был? Не Осип, а Индейко. Как бы спортсменскую и охотничью доблесть оно собой являло. Внушилось так.

Висел в нашей казарме портрет Владимира Ильича. Студент Акеша из старой газетки перерисовал. Индейко поначалу ничего. А как осмелел, обзнакомился – спрашивает:

- Это кто такая?

- Ленин,– отвечаем. – Неужто не слыхал?

- Которая такая – Ленин? Не слыхал! Не знает, оказывается!

Ну, против него из нас всякий комиссар. Поясняем:

- Вождь мирового пролетарьята он.

- Председатель Совнаркома.

Индейко хлоп-хлоп глазами.

Покосился на нас Акеша, приглашает его к себе на топчан.

И вот как у него насказалось... Поначалу «самоедскую песню» вспомнил. В том, говорит, еще веке записана. От пьяного ненца. Отдал меха за «веселую воду» и лазит в ногах у купца. Поет. «Благодарю тебя, знатный брат, ты дал мне водки, сделал меня пьяным. Я, негодный, дурной, кланяюсь до земли, благодарю тебя, целую тебя».

Индейко приулыбнулся. Знакомая картина. Акеша, наоборот... Серьезный сидит.

- Не так ли,– говорит,– и народ твой, Индейко, богами, попами, шаманами запуганный, царями, властями поруганный, есаулами, урядниками битый, сеченный, турковским, чупровским зеленым вином одурманенный, к тупому покорству и скотству почти приведенный, не так ли и народ твой, Индейко, земно кланяется своим грабителям, целует преступные руки своим умертвителям?

Затихла казарма. Только распевный Акешкин голос по ней:

- Едет в тундру Ленин на белых оленях. Три светлых заветных ленинских слова, как три поднебесные вешние радуги, на оленьих кудрявых рогах сияют...

Поднимет Ленин с колен обесчещенный, изнемогающий, вымирающий народ твой и скажет ему первое заветное гордое слово: «Ненэць» – «Человек».

Ленин окликнет ограбленный, истираненный народ твой и скажет ему второе заветное слово: «Ерв» – «Хозяин». Хозяевами жизни, земли, воды и неба своего назовет ненцев Ленин.

И радостно будет видеть его глазам, слышать его ушам, как обнимаю я тебя, как говорю тебе третье его заветное слово: «Папако. Пебя. Нюдя ня» – «Брат мой. Желанный мой младший брат».

С этими словами действительно крепко, скула в скулу, обнял Индейку: «Ленин велел, папако».

Индейко наш задышал, задышал неровно, глаза вовсе сузились:

- Скоро придет? – на портретик указывает.

- Он бы давно уже здесь был,– вздохнул Акеша.– Не допускают его.

- Кто?! Котора не допускают? – схватился за берданку Индейко.

Ну, тут уж из каждого угла разъяснения:

- Кулачье, бандюги...

- Контра офицерская из тайги повылазила.

- Купчики-голубчики... Старейшины ваши, вотчинники.

- А шаманы?! Шаман – он тоже психиятр.

- Избили ленинские олени янтарные копыта свои,– досказывает-распевает Акеша,– посекли жгучие пули кудрявые их рога, заледенели оленьи слезы, из ноздрей сукровица сочится, а не могут, не могут прорваться оцит через вражьи лихие заслоны...

Опять вскочил Индейко:

- Где олени? Говори место. Индейко выведет! Индейко выведет... И ничегошеньки-то он не знает, соболий охотничек.

Не знает, что от Алтая и до Березова свирепствуют по Сибири кулацкие банды, полыхает восстание, что вся полнота власти на Тобольском Севере на нашем жиденьком войске держится. Стоим мы здесь под командованием товарища Ивана Глазкова как отряд Особого назначения, и задача наша – до последней, до крайней возможности охранять и защищать Обдорскую радиостанцию. Через нее единственную держит Москва связь с островом Диксон, а через Диксон – с Дальневосточной Республикой.

- Понимаешь теперь, какую надежду на тебя да на твою берданку товарищ Ленин содерживает? – спрашиваем у Индейки.

Нахмурил черные брови:

- Понимаю.

- Тут не соболей стрелять...

- Купеца Туркова? Митьку Слюнтяя?

- Возможно, что и Слюнтяя.

Я говорю: Индейко ничего не знал... Многого не знали и мы. На другой день ударил по Обдорску набат, а в подголоски ему – стрельба. Из чупровского подворья, из прочих потайных берлог вскосматилась против нас разномастная контра. Первым делом ревком да радиостанцию захватить норовят. Председатель ревкома Иван Владимирович Королев из-за угла убит был. Командир отряда Иван Глазков в перестрелке погиб. Начальник радиостанции Иосиф Волков команду принял.

- Держать, ребята, радиостанцию!

Держим. Отстреливаемся. На неделе еще несколько лобовых и обходных приступов отбили. В дружине урон. День ото дня редеем, редеем. Больше половины боеприпасов истрачено.

На одном из рассветов видим: всадник со стороны противника в нашу оборону скачет. Вслед ему заполошную стрельбу бандючки открыли. Миколка-цыган скакал. В чупровскую конюшню пробрался, жеребца обратал, выждал момент, когда ворота откроют, и наудалую. Только косоворотка на горбу пузырится. На шее соболь повязан. По соболю – кровь. Скулу пулей чиркнуло. Соскочил с жеребца – кричит:

- Вы мне вольных бумаг не давали, а я вам, как отцам родным... Добра желаю!..

Желал добра, да недобрые вести Миколка привез. Сообщил цыган, что из Березова к обдорским крупная банда на помощь подходит. Разведка наша подтвердила. В таком числе подходит, что не нашими реденькими штыками сдержать ее. Между дружинников много коренных, обдорских, было. У этих семьи.

Когда определилось, что нет нам другого выхода, кроме неминучей поголовной смерти, решили мы отступать в тундру. И полетела в Москву последняя с Обдорской радиостанции телеграмма. Такие писались слова: «Коммунисты Тобольского Севера, истекая кровью, шлют пламенный привет непобедимой РКП, дорогим товарищам и нашему вождю Ленину...» И партийным, и беспартийным ее зачитали. Индейко поначалу не разобрался чю к чему, а когда дотолмачил, подхватил свою малицу и бегом в аппаратную.

- Индейко тозэ... Тозэ, товарису Ленину просяльный привет!

Иосиф Волков кивнул. Передам, мол, Индейко.

На два отряда разделились. Наш в тундру двинулся, а Сергиенко решил через Урал на Печору, к своим пробираться.

Тогда-то я поел дохлой оленинки. Вспоминать страшно. Кабы одни, а то детишки с нами, женщины. От зверской кулацкой беспощады уходили. Тундра – пустыня. Ни обогреться, ни обсушиться. Олени из сил выбиваются, падают, а ко всему этому – со дня на день, с часу на час обдорской бандитской погони ждем.

Двое девчонок умерло. Раненые на нартах застывают.

Посылает командир Индейку к сородичам. Нарты дает, денег дает.

- Любым способом разыщи чумы, вези в отряд оленины. И хлеба. Хоть детишкам...

С Индейкой в провожатые Миколка-цыган напросился:

- На деньги, может, не продадут, дак я соболем рыскну,– командира обнадеживает.

И тоже на нарты.

Чупровского украденного жеребца съели. Пришлось цыгану с оленями спознаться. Хореем подцеливает, ворчит:

- А, мамынька, моя мамынька! Да поглядели бы твои глазыньки, на какой безобразьи родимо твоэ жигитует.

Отправили их.

Закупили они полмешка муки, шесть туш мяса да к упряжкам по паре свежих оленей добавили. Сытые едут, довольные: вот, гляди, обрадуют отряд.

Вдруг – выстрел по ним.

Оглянулись – с полдюжины нарт вдогонку идут.

-Алюры, родненьки! Алюры, золотки! – засуетился цыган с хореем.

Прикинул Индейко: не выиграть ему на этот раз оленьи гонки.

Поравнял свою нарту с Миколкиной, кричит цыгану:

- Скоро-скоро отряд ходи! Индейко стрелять будет!

И выпал из нарты.

Стрелял по оленям. Две упряжки остановил, остальные его обезоружили.

- Ваше благородье! – дуриком заорал подоспевший Митька Слюнтяй.– Ваше благородье! Это же наш Иидей! Вот и Дунайко с ним! Дунай, на-х, на-х, на-х,– заподманивал он собаку.

У офицера потемнели глаза: Чему обрадовался, долдон?! Пулю он тебе в башку не поместил?

- Пре-ат-личный стрелок! – забрызгал слюной Митька.– Мы с тятей со своим умыслом его в Обдорск привезли. Он бы знаете скольких этих кумоньков улобанил, кабы не гармошка... В ножик, в лезвие, на шесть шагов попадает!

- Неужто? – прищурился на Индейку офицер. Истинный бог! – перекрестился Митька.– Картече попалам рубится, а на ноже синие чатинки от свинца,

- Лю-бо-пыт-но...

Офицер снял с японской винтовки ножевой штык и воткнул его рукояткой в снег.

- Отмерьте шесть шагов и отдайте ему ружье,– на Индейку указал.

- Ястребин Коготь! Не подгадь! Не обстрами турковское оружие! – заприплясывал Слюнтяй.

Индейко выцелнл, выстрелил, штык клюнулся в снег.

- Подайте,– приказал офицер.

На стальном полотне штыка по обеим сторонам обозначились синие полоски.

Посвистел, посвистел благородье – подает штык Слюнтяю:

- Выколи глаза!..

- Кому? – спятился обробевший Митька.

- Своему пре-ат-личному стрелку. Ну!..

На Митьку родовая заика напала. Заквакал наподобие тятеньки:

- Ва... ва... Ваше благородье... Мине это... Ужасть не дозволяет выкалывать... Я его из обреза лучше...

- От-ставить из обреза! – визгнул офицер.– Ты,– Индейке на Митьку указывает,– застрелишь его?

- Застрелишь,– кивнул Индейко.

- Ну и атлично... Без соплей.

- Ваше благородье! – заметался, затошновал Митька.– До... до... дозвольте, я обтерплюсь... обветриюсь... Притом... собаку убрать надо. Порвать может.

В семь жгутов плетенным тынзяном привязали Дунайку к Митышной нарте.

Индейку свалили. Склонился над ним Слюнтяй с японским штыком в руке.

- А-а-ап – настигнул Миколку-цыгана приглушенный верстами, похожий на стон, протяжный Индейкин крик.

Насторожил чуткие уши полярный

волк.

Куропатка в тальниках вытянула

шейку.

Перестал на минутку мышковать

песец.

Плавила в белой тундре снега

горячая Индейкина кровь.

Грыз в семь жгутов плетенный

тынзян Дунайко.

На стоянке пережевал он белым каленым зубом последнюю нитку оленьей кожи и намахом пошел по обратному следу.

Неведомо куда брел по тундре его хозяин.

Ищет Дунайко человечьи глаза и не находит глаз. Отпрянул пес. Седую свирепую морду к звездам поднял и неумеючи, жутко завыл.

- Дунайко! Дунайко... – бережно звал его слепой. Подошел. Дал огрызок тынзяна нащупать.

- В чум, Дунайко... В чум веди!


Годы, вы, годы... Вихревраждебные.

Королев, Глазков, Терентьев, Обухов, Рочев, Акеша- студент на Ангальском мысу в братской могиле покоятся. Из отряда Сергиенки, который на Печору уходил, три человека только уцелело. Остальных, голодных и обессиленных, у зауральской деревушки Ошвары перестреляли, перерезали зырянские кулаки. Дошел ли до Ильича ваш «пламенный прощальный привет», тундровые коммунисты?

Не забудь их, суровая северная земля. Взрасти им цветы.

А про Индейку... Доходили слухи потом... Везут сородичи от стойбища к стойбищу Темного Ненца. Где чай он пьет, где ночует он, сбирается там народ. И рассказывает Темный Ненец: едет, едет в тундру Ленин на белых оленях. Три светлых заветных слова, как три молодых вешних радуги, на оленьих рогах сияют, горят...

Дальше Петрушкиному ребячьему рассказу доверюсь.

Довезли слепого Индейку до таежной избушки – плачь семья, радуйтесь белки, соболя, куницы. Два сына у него подрастало. На турковских, видимо, оленях из тайги вывезли в тундру. Имя «Индейко» постепенно забылось. Стали его соплеменники Темным Ненцем звать.

Власть Советская долго до пустынных тундровых просторов дойти не могла. По всем законам пенсию бы надо Индейке выплачивать, да кто знал, кто думал об этом.

Дунайко семью спасал.

Привяжет его Темный Ненец за поводок к поясу, капканы с приманками на маленькую нарту сложит, и тронулись. Глаза незрячи, зато пальцы... Дунайко на следу остановится, носом своим обнорышки звериных лапок укажет хозяину – определяй, кто здесь пробежал: волк, лиса, песец, горностай. Пальцами и отгадывал. Ловушки тоже ощупью настораживал. Куда бы ни забрели, Дунайко прямою дорогой в чум приведет. Где бы ловушки ни расставили, Дунайко тем же порядком одну за другой наутро разыщет. Весь промысел на нем держался.

Ненцы редко ласкают собаку. Погладить ее за грех считалось. Бог Нум, видишь ли, голой ее сотворил, а шкуру, оказывается, она у злого духа уж охлопотала. Темный Ненец плевал на это поверье. В обнимку с Дунайкой спал, лакомого куска не жалел, разговоры вел, целовал. С годами примечать стал: стареет пес. Дремотный еде- сделался, в прошлогодней шерсти, не облинявши, ходит, резвость не та. Заказал тогда Темный Ненец цепочку медную. Один конец цепочки на Дунайкиной шее закрепил, другим – молодого щенка к старику приковал. Учится молодой Темного Ненца по тундре водить, чутким своим носом обнорышки звериных лапок ему указывать.

Удивляло сородичей в Темном Ненце и вот еще что... Знают: слепой он. Шило к глазу неси – не отпрянет. А людей узнает. Не по голосу – по походке, по дыханию. Соседство в триста верст, не встречались годы, а он приезжего за три чума опознает, по имени называет. На памяти остался и тот случай, когда он докторшу спас. Каюр у нее тайком допьяна напился, а ей к срочному больному надо. Рискнула одна ехать. Оленей-то посреди тундры и упустила. Пешком шла. Обессилела. Застывать начала. Никто ее криков не слышал – Темный Ненец услышал. Все стойбище взбудоражил, направление указал.

Погоду предсказывал. Здесь, конечно, раны... Глаза. Стали его в тундре как бы за провидца какого почитать.

Второго Дунайку Третий сменил, Третьего – Четвертый...

Много новостей слышит за последние годы Темный Ненец. Рассказывают ему зрячие сородичи, что летают над тундрой крылатые железные нарты-самолеты, ходят по рекам белые красавцы теплоходы, по вечерам в поселках зажигаются «русские звезды» – э-лек-три-чес-тво. «Умные говорящие деревья» – ра-ди-о – веселят сердца людей музыкой, песнями.

А еще рассказывают сородичи, что появились в тундре белозубые бородатые люди – ге-о-ло-ги, построили бу-ровы-е вышки и сейчас железом долбят, грызут студеную, мерзлую землю, ищут газ – «голубой огонь», который осветит и согреет чумы, подарит ненцам «второе солнце».

- Саво (хорошо),– кивает головой Темный Ненец.

А однажды задрожала на бойце Индейке старая малица: Ленин в тундре! Пришел!

- Где?! – сорвался голос у Темного Нрнцэ.– Где?! Не слышу бега его оленей!..

- Пришел! В поселке! Стоит на высоком камне лицом к сиянию, рукой к сиянию...

- Дружинника Индейку... не звал... не искал?..

- Он молчит. Он неживой. Он – па-мят-ник.

В жизни не слыхал такого слова Темный Ненец. Смутился старый, озадачился. Однако в тундре же Ленин...

В тундре! Как Акеша говорил...

- Живы ли его белые олени?

- Нет оленей у Ленина. Даже серых нет.

- Есть ли у него чум, еда, чай?

- Нет чума у Ленина. Не пьет он чая. Он – па-мят-ник.

- Есть ли у него ружье, собака, одежда?

- Нет ружья у Ленина. Нет собаки у Ленина. В легкий пиджак одет Ленин. В руке фуражку сжал. Голова лысая. Лицом к сиянию. Но ему не холодно. Он – па- мят-ник. Застыл. Не движется.

- Разве иссякла тундра мехами, разве перевелись в ней белые олени? – задал сородичам последний вопрос Темный Ненец.

- Не иссякла тундра мехами, не перевелись в ней белые олени,– ответили Темному Ненцу сородичи.

...Известный всем в районном поселке милицейский старшина Иван Иванович, имеющий к тому же прозвище «Самособой», шел на жиденьком заполярном рассвете с дежурства домой. Шел, размышлял, чем жена угостит его: оленьим ребрышком или рыбной котлеткой? Чайку опять же крепкого – дна не видать, «капитанского» – выпить жаждалось. И вдруг, нежданно-негаданно, регистрирует он своим старшинским взглядом небывалое в милицейской практике нарушение. К памятнику Ленина лесенкой приставлены нарты, к нартам три белых оленя привязаны, и люди в малицах исхитряются надеть на бронзового Ильича... малицу.

- Эт-то што?..– оторопел, приостановился, спросил сам себя Иван Иванович. – Это как понимать надо?

По улицам народ движется. Иному уж на работе надо быть, а он остановился и наблюдает, как Ильича, симбирца-волжанина, северянином обряжают.

- Ребята! Ребятушки...– дал голосом «петуха» Иван Иванович.– Вы это... само собой... чего удумали?

С постамента – слово по-русски, два по-ненецки, кое- как поясняют:

- Приказал Темный Ненец одеть Ленина в малицу. Худо ему на ветрах да морозе с голой головой. Зябко в одном пиджаке стоять в нашей тундре. Разве иссякла она мехами? Разве перевелись в ней белые олешки?

Окончательно растерялся Иван Иванович. С одной стороны посмотреть – теплом да любовью своей народ Ильича одаряет, с другой – нарушение же! Притом скопление публики... И посоветоваться не с кем – прямого начальства нет. Одному и немедля вопрос решать надо.

Оглядел Иван Иванович еще раз окрестности – сам один должностное лицо.

- Это что за стратегик такой у вас – Темный Ненец? По темноте, само собой, знаете чего натворить можно?.. А со скульптором вы согласовали?! Может, он в корне за основу не примет! Притом местные власти есть, хоть и в командировке... Где он, ваш Темный Ненец?

- Хотел сам приехать... Заболел шибко. Нас послал. Сорок лет Ленина ждал...

- Не положено, ребята, поймите мое разъяснение, – принялся убеждать Индейкиных соплеменников Иван Иванович.– Вон, посмотрите! Вон, пожалуйста... Главный геолог экспедиции идет... Думаете, куртку, шапку, унты свои пожалел бы? Это куда бы достойно. Главным Геологом Ильича обмундировать. А вон хирург! А вот начальник аэропорта... Да любой из здесь стоящих не токмо что форму – последнюю рубашку, как говорится... А не положено.

Стало быть, и не положено, раз старшина говорит.

Трое суток добирались до своего стойбища Индейкины посланцы.

В сознании еще Темного Ненца застали.

- Отдали вы Ленину белых оленей?

- Отдали,– кивают.

- Стрелял ли он из моего ружья?

- Стрелял,– кивают. – Песцу в ушко попал.

- Приласкался ли к нему Четвертый Дунайко?

- Приласкался. Погладил Ленин его.

(Дунайко в соседнем стойбище оставлен был. Пусть в светлой вере умрет Темный Ненец, дружинник Индейко.)

Под утро забываться стал.

- Владимир Ильиць... Дунайко собака хоросая... хоросая... хоросая...

Похрипит, побулькает грудю и вдруг – песня:

Винтовоцька, бей, бей,

Винтовоцька, бей!

Вихри враждебные снятся. Снятся до смертного часа старым бойцам.

- Скоро-скоро отряд ходи, Миколка! Индейко стрелять будет!

...Второй месяц пошел, как я дедушкой Нянем зовусь. И с ненцами, и с хантами, и с татарчатами передружился, и с селькупами. Теперь уж про себя песни слышу:

Дедко Нянь, дедко Нянь,

Нам воробушка достань.

А где я им в Заполярье достану воробушка?.. Смейтесь, огольцы этакие. Индейкиного внучка, однако, на особицу отличал. Сидим как-то в моей дежурке, и лепит он по памяти своего дедушку – Темного Ненца. Мне, ясное дело, любопытно. Вдруг задает мне Петрушка такой вопрос:

- А почему нельзя Ленину в малице? Почему заругался Иван Иванович?

Как ему объяснить?

- У скульптора,– говорю,– он без малицы отлит, и неправомочны мы...

- Не был он в тундре! – загорячился, заобижался на скульптора Петька.– Разве правильно это: в одном пиджаке, голова непокрытая... В тундре так никто не живет. И Ленину так нельзя.

А что, думаю... Может, им, ненцам, действительно нехорошо, несвычно в таком одеянии Ильича видеть? И не только для глаза – для сердца ущербно. Даже совестно, может быть. Ведь, ишь, говорят: «Разве иссякла тундра мехами?»

С этой догадкой отвечаю Петрушке:

- А ты вылепи его в малице! По-вашему, по-тундровому... И будет вериться всем: хорошо ему в тундре, тепло, родной и домашний он здесь человек. Олешки на север идут – он им вслед глядит, олешки с севера – он нарожденных оленят считает...

Не успел я досказать, схватил меня Петрушка за руки: губешки приоткрыты, побледнел, сполох в глазах...

- Пойдем! Пойдем, дедушка Нянь!.. – тормошит меня.

- Постой... Погоди,– выручаюсь я от него.– Куда пойдем?

- К памятнику. Посмотреть хочу!

- Завтра бы, Петушок... Поздно уж...

- Сейчас, дедушка Нянь!

Ну, оделись мы с ним, спустились на крыльцо и прямо под сияние угадали. Взыграло – полнеба горит.

У ненцев ни в сказках, ни в песнях про красоту эту дивную ни словечка не сказано. За обыденку им. А у русских старожилов сочинилось. Дни в это время коротенькие становятся, вот иная бабушка и догадывается: «Линяет солнышко, роняет перышки... Летят в полуночи, извиваются, и чудны светы с них изливаются: девушке - Весне –на сарафан, красну Лету – на узорчатый кафтан, Грому ярому – на радугу-дугу, Ване малому– сказал бы он «агу».

У таежных охотников своя песенка: не спят-де в такой час глухари. Со всех суков, со всех вершин тянут они свои шеи к сиянию. Бородки, будто, да брови на этом свету себе румянят-закаливают. А в сказе опять говорится, что это жар-птицы токуют. По-всякому наслышишься.

Стоим мы с Петькой перед памятником, а сполохи по нему струят, струят. И вызеленит его, и выкраснит, и серебряным маревом высветит. Петька свое выискивает, а я думаю. Далеконько же, думаю, ты, Владимир Ильич, заселился. Ни от оленеводов, ни от геологов не отстаешь... Да что говорю: ведешь их!

Не успел додумать, ка-а-к высвистит да взгудит, да взвоет неведомо какое чудовище на правом берегу, аж содрогнулись мы с Петькой. Обернулись – снега горят. Хоть перекрестись – снега горят! И тут-то как зарыдает по местному радио вне себя от восторга:

- Бра-а-атва-а! О-олухи сонные!! Третья буровая газ дала-а-а!

Одно окно светом откликнулось, другое... Через минуту весь поселок огнями сиял. Двери по морозцу заскрипели, в гаражах пускачи на вездеходах затрещали, рыбокомбинатский гудок не в пору взревел. А тут и народ... Что подкуренная пчела взроился.

Набежал на нас с Петькой главный геолог, стиснул моего нулевика за ребрышки, вскинул над головой и без складу-мотива запел:

- За-а-апомни этот миг, ма-а-алый!! Засеки миг! Студеная твоя земля великое тепло народу отворила! Вот оно, твое «второе солнышко»!

Пока он Петьку кружил да подкидывал, приметил я, что не в унтах наш главный из дому выскочил, а в ночных шлепанцах. Вот до чего! Отпустил Петьку, к памятнику подшагнул:

- Товарищ Главный Геолог!.. Газ!

Больше ничего не выговорил. Всхлипнул, полбородой закусил и помчался в своих черевичках к гаражу.

У моря студеного сполохи, сполохи. За Тазом-рекою горят-золотятся снега... Сказка, быль ли? Обронило ли солнышко еще одно перышко? Стоит Ильич с двух сторон осиянный. Отсверки по нему, блики, зарницы.

- Он улыбается, дедушка Нянь! – дергает меня за рукавицу Петрушка.

- Ага,– подтверждаю.– Как не улыбаться...

- Олухами по радио обзываются, по морозу в шлепанцах бегают, без мотива, по-шамански, поют, бородой слезы вытирают, а ведь он, Ильич, смешливый. Даже бронзовый не выдюжил...

- Потом, слышал, Главным Геологом его называют? Геолог, а тут открытие...

- Ленин не геолог! – замотал головенкой мой нулевик.

- Геолог, Петя,– говорю.–

- Такие драгоценности в людских сердцах разыскал!.. Ну да подрастешь – узнаешь. Пошли спать.

- Весь режим мы с ним в ту ночь нарушили. Ответственности, верно, мне нести не пришлось. Газовый фонтан всех побудил. Да и на второй день от занимаемой должности «Нянь» освобожден был. Прежняя выздоровела. Шепнул ей, чтоб Петрушку не притесняла, искра, мол, в нем, и распрощался со своим «интернационалом».

Перед отъездом захожу в сторожку – лепит мой Петя, поет:

Сейчас маленький, маленький Тибу,

Подрастет – вожаком в упряжке пойдет.

Держись за нарту, дедушка Ленин:

Быстроногий Тибу-олень.

Ну, и другое прочее в своей песне выдумывает.

Заглянул я ему тихонько через плечо – Ленина лепит. В узорной малице Ильич, в откидном капюшоне. Улыбается. Лакомство олененку подносит: Тибу-Попрошайке, по-видимому. А тот коленца свои у него на груди сложил и всей своей принюшливой сопаткой торопит: «Скорей, Ильич!»

Стою, шепчу над стриженой черной Петькиной головой:

- Не оленько твой авка-сиротка на грудь Ильичеву копытца сложил – то народ твой, былой горемыка и пасынок, к великому верному сердцу припал... У великого сердца воскрес...

Петрушка обернулся:

- Чего рассказываешь, дедушка Нянь?

- Чего рассказываю?.. Талану твоим пальчикам желаю, Петушок. Не напрасно, знать, разбудил тебя олененок… пошептал в ушко.


Голубая стрекоза

Сказка-быль

Приметили лесничие по нагорью реки Ишима отменную по красоте да выросту рощу молоденького березничка. Широким длинным языком потянулась она в степь. Рыженькие, по молодости лет, стволики деревцев дружной, тесной ватагой наперегонки рванулись к солнышку. И выходило, по расчетам лесничих, что этот березовый язычок двадцать тысяч десятин будущих пашен слизнул.

Горевать, конечно, никто не стал. Сибирь по десятинам не плачет! К тому же – рядом степная казахская сторона. По прошествии лет из этого березничка десять тысяч домов срубить можно, да столько же амбаров, бань, да еще горы дров напилятся. А лесок-то какой взялся! Стройный, густой, ровненький – как будто под ершик его подстригли. Что тот сосновый подрост в теневой стороне.

Одному удивлялись лесничие: как так случилось, что целые тысячи десятин одним годом осемениться могли? Примеривали, примеривали свою лесную науку к этому случаю, а остановились все-таки на стариковских приметах. Не иначе это в тот год случилось, когда мыши набегали. Столько этой проворной живности в наших местах образовалось – шагу шагнуть нельзя стало без того, чтобы хвост которой не приступить или норку не замять. Все чистины черными бугорками, порытями своими, испятнали. Девчонки, побрезгливей да побоязливей, и за ягодами ходить перестали. Нагнешься за кисточкой, из - под нее шмыг зверушка... Сердечко-то и обомрет, пятки- то и прострелит...

Солнышко старики тоже из своих приметок не выбрасывали. За год до этого два засушливых месяца с весны стояли... Дождинки не капнуло. А жара – в пору собакам беситься. Земля, значит, и пощелялась... Хоть ладонь в трещины толкай. Плитки, угольнички, кругляшки на ней образовались.

Осенью морозы поголу ударили. Еще рванин добавилось. А на другое лето – дожди да ветры... Вот березовое семечко по этим трещинам, мышиным порытям и засело. И давай она, береза, буйствовать! Вширь, вдаль, окрест – луг, увальчик, залежь – все под себя забирает.

Наша деревня Веселой Гривой зовется. Почему ее так наименовали – сейчас точно не установишь. Может, раньше это место звалось так, а по месту уж и деревню выкрестили. В другом случае сами наши старики могли в фантазию удариться. Уж больно радостный вид отсюда открывается.

Стоит Веселая Грива над ключевым синим озером. К самым берегам его, к самым деревенским огородам просторные березовые рощи подступают. Деревья по ним редкие, кудрявые... Как с благодатных островов, доносят оттуда ветерки запахи земляники, цветов, натомленного солнцем, горячего березового листа. Летом эти острова зеленые, осенью – золотые.

Ближе всех наша деревня к примеченному молодому березняку подступила – стали и его Веселой Гривой звать.

Верст тридцать отсюда проедешь, начинается богатая степная земля – Казахстан, Течет сквозь нее река Ишим. Пароходы по Ишиму не ходят, осетров в нем не ловят, немудренькая, одним словом, река, а вот полюбилась же она вольному русскому дереву – березе! Кругом уж степи неоглядными коврами расстилаются, а по ишимскому нагорью все бегут и бегут белоствольные рощи да перелески.

Каждый год ветер-полесовщик легкими своими горстями разметывает вдоль Ишима-реки березовое семечко. Ишим – он излучинами течет, вилюшками. Местами такую петельку завернет, что десять верст по нему проплывешь – на сто метров вперед продвинешься. Чуть не сольется руслами: в одном рыба плеснется, в другом рыбак вздрогнет. Берега такой петельки белоногое березовое озорство заселило... В кругу гектаров восемьсот пшеницы желтеется...

Вот у одной такой излучинки, на берегу реки Ишима, в усадьбе целинного совхоза, и родился Ермек Сабтага-нов. Мать у него работала в столовой, отец был электриком. Когда сравнялось Ермеку полтора года, увезли его родители к дедушке Галиму и бабушке Асье. У них он и стал жить.


Да... Были когда-то и на Веселой Гриве березы-девчушки... Только сейчас не поминай про это. Обидятся, братец ты мой, заворчат! Какие мы тебе, скажут, девчушки?! И расскрипятся старые лешачихи, и раздосадуются.

Жил о ту пору в Веселой Гриве Кузьма Алексеевич Пятков. Был этот Кузьма Алексеевич большим охотником с берестой возиться. Посуду всякую из нее вырабатывал. И под квас, и под ягоду, и под домашний цветок... В этом случае даже узоры каленым шильцем выжжет. Коньков, петушков из нее вырезал, жвачку кумушкам варил, деготь гнал, плащи непромокаемые из нее кроил, и красил, и кудрявил ее, и даже в лапти вплетал.

При этом поговорочку имел: «Влезу на горушку, обдеру телушку; не дай мне кожи-яловины – дай берестышка».

Ну, и допросился... Фамилию его постепенно забыли, имя, отчество не часто употребляли – стали звать его Берестышком. Берестышко и Берестышко!..

В Веселой Гриве он после японской войны появился... Без глаза оттуда пришел. Землю пахать, конечно, не большая помеха, а только лес его почему-то больше заманивал. Поступил он в лесники... Выдали ему форменный мундир, ружье, лошаденку, лесу на избушку отпустили. В обход ему эта самая лесная Веселая Грива досталась, а потому поселился он у нас в деревне. Отсюда, говорит, хоть горой поезжай, хоть под горой, хоть лесом – все равно в лес угадаешь. Оно и правда... И опять же я про свой лес скажу. В сказках да былинах что ни место, где про лес упомянуто, то и «дремучий» он, то и «не темны-черны леса всколыбалися». Наш не такой: светлый он, ирострельно-звонкий, лепетливый!..

К тому времени, о котором дальше сказывать буду, Берестышко наш совсем уже дедушкой стал. Старуха у него померла, детей не нажито было – один остался. Один – да не без радости... От народа ему почет да уважение. От соседушек – по хозяйству помога. Сельсоветские дела решать начнут – он там нашим депутатом выбран. Только первой и неразлюбимой жалью лес ему остался. Идет по нему, бывало, легенький, сухонький, востропятый... Шаровары на нем из белого льняного полотна, такая же гимнастерка, ремешком подпоясанная. На голове – мятая, гнутая, линялая шляпа. Дегтем она травленная, дождями сеченная, градом битая, кострами копченная, колесами перееханная, скворчатами усиженная – в каких она переделках за сорок лет не побывала! Идет он по белоствольному раздолью, и не враз ты его от берез отличишь. Японский глаз ущурен, а живой, голубенький, доброй незамутимой радостью вокруг себя брызжет. Бородка у Берестышки в клинышек сведена, а усы – саморостом, как им любо, так и распушиваются. Нос широкий и в подвысь смотрит. Все ветра приветствует! Через это лицо у Берестышки всегда удивленное и по-ребячьи доверчивое. Встретишь его в лесу – то горсть какой-нибудь травы он насбирал, то снизку грибов тащит...

Другая радость у Берестышки была – тополя.

На нашу Веселую Гриву заезжий народ частенько дивится. Вот лешаки так лешаки, говорят. Доподлинные!.. Это к тому, что у нас не осталось дома, возле которого бы три-четыре тополя не росло. Кругом лес, и в середке лес! Вот и дивятся...

Первый тополь Берестышко против своей избушки в огороде посадил. Лет через семь наградил он черенками соседей. А потом уж и Берестышков тополь опиливали и соседские – образовалась у нас от одного корешка целая тополиная улица. Летом идешь деревней – тень тебе лысину от солнечных ударов оберегает, бравый дух дыханье твое бодрит, и мило глазам твоим. Не закрывал бы их!..

Вот Берестышке и приятно было.

«Умру,– думает,– не сразу меня забудут... Тополя- то пошумят в мою память, погудят, пошелестят!..»

Третья радость у него была – ребятишки да сказки. Не какие-нибудь там дедами насказанные, а свои – Берестышковы. Возьмет самый заурядный случай и в такие узоры его изукрасит, так быль с выдумкой перепаяет, что только сиди да покрякивай. И мухомор, и пчела, и окуневый глаз, и кукушкино яичко – все у него на свои особые голоса заговорит. Болотная кочка – та чего-нибудь мокрыми, моховыми губищами бухтит-квачет. На всякие изломы да извороты язык свой приловчил... Ребятишки другой раз спрашивают:

- Как это ты, дедо, всякому зверю-птице подражать научился?

Завздыхает Берестышко. В уголок отвернется и будто бы даже всхлипнет. Потом табакерку достанет, нос заряжать начнет.

Ребятишки ждут. Окинет их ласковым голубеньким глазком и поведет:

- За неволю, голубки мои, научишься... Вы вот при отце-матери безотлучно находитесь, а я до пяти годов у скворца Дразнилы в дупле жил. От него чего не переймешь!.. На все голоса птица.

Нынешних ребятишек разными там бабами-ягами да кощеями не проведешь быстро-то... Ну и тут кто-нибудь не доверится. Гегекнет или сфыркнет.

Берестышке того и надо! Примется удостоверять:

- Маленький тогда я был. Несмышленыш совсем... Вынесла меня сестренка, нянька моя, на лужайку, на свежий ветерок. Положила на одеялко, а сама убежала, цветочков мне для забавы нарвать. Я тем временем уснул. И уследил меня коршун-Вострый Глаз. Подхватил за рубашонку и потащил в гнездо свое коршунячье, коршунят своих, большеротых обжор, полакомить задумал. Я сплю. Так то есть храплю, что в облаках дырки просвистываются. Укачивает меня на рубашонке-то. Теплым ветерком обдувает. Ни комар тебя, ни муха не тревожат – благодать! Потом чую, дыханья мне не хватает. Воротником горло перетянуло. Как заревел я на всю поднебесную – у коршуна лапки-то и сдрожали... Я и полетел без парашюта... Если бы не рубаха из «чертовой кожи», разбился бы на мелкий дребезг. Зацепился я ею за сухой сучок и повис на березе. Напротив меня дупло виднеется. А в дупле скворец Дразнило со своей скворчихой сидят. И оба впроголось ревут... Посиротила их хищная зверь-рысь, поприела ихних детушек, скворчаток. Плакали они, плакали – скворец первый перестал. Вытер слезы, высморкался и говорит скворчихе:

«Новых скворчат нам теперь не завести – осень близко... Давай возьмем, старуха, этого парня на прокормленье!»

Созвали они скворцов со всего леса, и кто за волосы меня сгреб, кто за рубашонку, кто за пупок ладит уклюнуть,– тащат в дупло. Втащили и замяукали на разные голоса. Дразнило первым делом червяка мне разыскал.

«Ешь, говорит, наводи тело. Червей нынешний год не обери-бери... И жирнющие...»

Ребятишки глаз с Берестышки не сводят. А он опять вздыхать начнет.

- Ну, и ты ел? – не вытерпит какой-нибудь.

- А куда же ты, голубок ласковый, подеваешься? – разведет руками Берестышко.– Ел... И жуков ел, и стрекозух, и метличков – одной лягухой только брезговал.

Вздохнет. А у ребятишек сто один вопрос на языке:

- Как же ты зимой?.. Они ведь в теплые края улетают.

- Улетают! Верно, голубок, говоришь. И мои улетели. Только перед отлетом усыпил меня Дразнило. Такое «баю-баю» мне запел, что я как на третьем колене уснул, так до свежих червей и не просыпался.

- А как же ты не замерз?

- Дак они же меня пухом да мохом укатали!

- А как ты опять на земле очутился?

- Рассердился на меня Дразнило... Пять лет они собственных детей не выводили – все меня вскармливали. Я уж в ум стал входить... Примечаю, что скворец частенько по заплечью у меня шарится. А когда и ниже спустится. Раз как-то полазил и давай меня честить! И такой-то я, и сякой… «Мы со скворчихой, кричит, недопиваем, недоедаем, ни дня, ни ночи покою не знаем, у меня уж и темечки поседели через твою ненасытную утробу, а у тебя ни крыла, ни хвоста не растет!.. Прочь из моего дупла, поросенок неблагополучный!»

Ну и опять давай они скворцов со всего леса сзывать. Я к той поре толстый стал. Еле-то, еле совладали они вытащить меня. Добрался я после того до вашей Веселой Гривы и стал тут жить. А поскольку выпала мне судьба в лесу воспитаться – пошел я работать лесником. Так- то вот.

- А скворца ты, дедо, после того видел?

- А как же!.. Частенько видаемся. Он уж теперь не сердится. Я еще от дупла кто знает где иду, а он кричит: «Здрррастуй, Беррестышко!»

При этом в такую дудочку губы сведет и до того чудно под скворчиное горлышко подделается, что ребятишки неделю после чивирикать на разные голоса будут это его «Здрррастуй, Беррестышко!».

Застанет, бывало, Берестышко кого-нибудь за самовольной порубкой в лесу, за ручку с лесонарушителем поздоровается, глазок свой в него вонзит и спросит:

Значит, посиротил земельку?

- Какую земельку? – вроде не понимает лесонарушитель.

- А на которой живешь, голубок!

- Дык... Дак... Кузьма Лексеич... Оно самое...– запереминает языком нарушитель,– нужда, во-первых, а во-вторых, подумалось, лес по дереву не плачет... Как и море по щуке.

- Про море я тебе не скажу,– насторожит палец Берестышко,– а про лес ты, голубок, врешь! Плачет он... А коли надобность, ты бы меня спросил. Срубил бы ты лесину – я бы тебе спасибо сказал. Да еще денежку в лесничестве для тебя выпросил бы. Вон ее, санитарной рубки, сколько! Подальше только ехать надо.

Это он так разговаривает с тем, кто по неразумению топору волю дал.

Который же постоянно в лесах пакостит, с тем у него другой разговор находится. Опять же за ручку поздоровается, химический карандаш из кармана доставать начнет. Тут же форменную бумагу составит.

- Распишись, голубок! – предлагает.

«Голубок» и заворкует. На всякие выверты... Уговаривать Берестышку начнет:

- Стоит ли нам грех заводить, Кузьма Лексеич? Ды нам с тобою добра не пережить! Давай уж как-нибудь ладком-рядком это дело согласим.

Ну, и тут кабанчика Берестышке обещать зачнет. Или овцу. Кто, опять, овчинами на полушубок его соблазняет.

Только зря это! Берестышко высоко свою службу понимал.

- Я,– скажет,– милки мои, не вам и не начальству служу. Я вашим внукам служу да красоте земли еще.

А чаще так говорил:

- У тебя одна мать, а у меня две.

- Как то ись две? – заудивляется порубщик.– Ты все притчами, Кузьма Лексеич, говоришь.

- А вот и не притчами! Ты до сивой кудри дожил, а она тебе и не вприметку, вторая-то мать... Земля-то зеленая... Всемилая наша...

И тут к такому разговору подойдет...

Родная мать, мол, песенки над твоей колыбелькой пела, сладким молоком вскармливала, имечко дала, русую головушку расчесывала, а стоило тебе сделать первый шаг, как вторая мать – земля ласковая – подошовки твои розовые целовать принялась. Первая в погремушку гремит, а вторая голубую стрекозку на мизинчик тебе садит. Ты ее изловить хочешь, а она – порх! – и запела крылышками. И поманила тебя... «Иди-ко, голубок, гляди-ко, голубок... много див у твоей Зеленой Матушки про тебя наготовлено. В грудку – дыхание свеженькое, сквозь цветы да мяты процеженное. Животу да язычку-лакомке – земляники, малины да любой сладкой ягоды, глазам–жар-птицы, полянки лесные, ушам – соловеюшки звонкие». Кропят твою голову ее чистые дождички, мужаешь ты под ее резвыми громами, растешь, крепнешь, зорче становятся глаза твои... Вот у первой твоей матушки и морщинки на лице обозначились, и седые струнки по косам прянули, а вторая, что ни год, все моложе да красивее перед глазами твоими является. Цветет она лугами, зеленеет лесами, порхает красной птичкой, снует веселой рыбкой, прядает вольным зверем – солнышко, звезды и радуга ее охорашивают, синие ленты рек ее украшают.

И все это от голубенькой стрекозки до молоденькой, устыдчивой апрельской зорьки для радости глаз твоих, для тихого ровного счастья твоего цветет, человек. Придет час, не пустобайкой зазвенят в тебе петые перепетые слова – «Мать-земля моя, родина»,– присягой зазвенят, и двум матерям станет биться твое просветленное сердце.

Обидят которую – в бой пойдешь. Согрубят им – ты заступничек! На красоту и счастье ихнее кто замахнется – ты того за руку схватишь, остановишь ее!.. А надо – и кровь, и жизнь отдашь.

Вот какие у меня матери, голубок! Родимая и Всемилая.

Порубщику после такого примерно разговора и дар речи закупорит.

Слюнявит он Берестышков химический карандаш об затверделый свой язык и расписывается.


Приезжает одно лето Берестышко в район и докладывает старшему лесничему:

- Так и так, Никифор Яковлевич... Лес на Веселой Гриве поспел. Приметил я с пяток лесин, у которых не в пору верхушки желтеть начали.

А желтая верхушка на летнем дереве – первая примета у лесников. Дай такому лесу еще несколько лет постоять – зачернеет он сердцевиной и вовсе сохнуть начнет. А ведь не для червяка рощей.

Поблагодарил старший лесничий Берестышку за его службу и говорит:

- Загудит нынче Веселая Грнва... Городскому леспромхозу уж порубочный билет туда выписан. Скоро в твоем обходе, Кузьма Алексеевич, целый поселок построится. Казахи туда едут. Семей тридцать, однако... Так что – встречай и привечай.

- А они,– спрашивает Берестышко,– рубили лес когда, казахи-то?

- Не беспокойся...– старший лесничий говорит.– Еще нас с тобой поучат.

С неделю время после этого разговора прошло; смотрит как-то Берестышко: что за полурота против его избушки с тракторной тележки спешивается? Они... Казахи. Только без семей. Мужчины одни. Подходит к Берестышке здоровенный мужчина, в годах уж... Подает руку, себя называет:

- Галим Сабтагансв – десятник.

Берестышко тоже ему отрекомендовался.

Предъявил Галим порубочный билет и говорит:

- Указывай, Кузьма Алексеевич, где нам тут поселок себе заложить.

– Поедемте! – говорит Берестышко.

Через месяц стояло на том месте тридцать срубленных и промшенных домиков, тридцать первый – под магазин, амбарушка, начаты были пристройки для скота, колодец.

И завизжали, запели на Веселой Гриве пилы, зазвенели топоры, завздымалась первая, легонькая пороша под хлесткими гонкими стволами чудо-берез. На нее же, на порошу, скатилась и Берестышкова слеза. Знает, твердо знает, что сводить лес надо, не гниль же из него разводить, а вот ранит сердце – и что хочешь делай! К весне высились тут штабеля делового и полуделового кряжа, стояли многорядные поленницы дров, кое-где облеживались вороха сучьев.

И вот... в мае месяце это дело было. Пустил кто-то по горелому болоту пал. Посреди болота вода... Сюда огонь дошел и сгас. К краешкам дымки подбивать стало. А тут ветер погодился! Как рвануло, как выметнуло огонь, и пошло пластать по верховой осоке. К болоту кустарники всякие прилегали, чернотал. Трава тут из-под снега вышла слеглая, плотная, ветрами ее продуло, солнышком насушило – только треск, да гул, да рыжий дым пошел. За кустарниками глухие осинники начинались. Охватил их огонь клиньями с двух сторон и жарит. Казахи трактор свой завели. Гусеницами подступы к своей заготовке обминают, лопатами траву секут...

Тут и выскочила на них лосишка с двумя лосятами. Увидела людей – да назад. А там огонь... Она опять поворот! Люди расступились... Проскочила она с одним теленком, а второго не видать. Стали разыскивать – из - под самого огня почти выхватили. Лежит он – глазки напуганные, и всей шерсткой своей сотрясается. Нога у него повреждена оказалась. Не то сам в суматоху обо что стукнулся, не то матка на повороте копытом пришибла. Что со зверяткой делать? Подогнали казахи телегу, положили его на соломку, припутали вожжами, чтобы не ускочил, и повезли в поселок.

Дней восемь он пролежал – полегчало ноге. Вставать стал. Заприступал на нее полегоньку. Поили его коровьим молоком. Нальют в бутылку, соску на горлышко натянут – и чмокай, Кырмурын, Кырмурыном его прозвали – «горбоносый», значит, по-нашему. Ребятишки не отходят от него; тот бутылку молока тащит, другой – в диковинку он им. Через месяц нога у него совсем отошла. Такой резвый сделался, такой балун – и старого, и малого распотешит. В середине лета стал он осиновые да ивовые прутики подъедать. Уйдет к болоту, поест там – и в поселок на отдых. Приляжет где-нибудь в тенечек– поспит. Пить захочет – в лошадиной колоде вода. После этого играть начнет. В беги с ребятишками забегать. Те, значит, кинутся всей гурьбой в одну сторону, порядочно уж отбегут – он им вслед смотрит. Потом заперебирает, за перебирает ушками да как вскозлится со все четырех. И моментом ребятишек обгонит. И вперед уйдет. Они завернутся, и он завернется. Забава детворе! Хохочут, гомонят... И вприсядку, и вприпрыжку пойдут. А Кырмурын остановится и тоже вроде присмеивается: нижней губой – шевель-шевель... хохот на поляне гуще. Другой способ: сопатку вздирать начнет. В гармошку соберет ее, ноздри раздует, а зубы наголе окажутся. Улыбнулся вроде... Ребятишки попадают на траву, пятками по земле колотят, «Вайеченьки!..– кричат.– Сдаемся, Кырмурын! Не смеши больше...»

Галимов внучек, Ермек,– ему тогда третий годик шел – этот все дорывался верхом на нем покататься.

- Посади меня! – деда просит.

Галим не соглашается.

- Нельзя,– говорит.– Хребетик у него еще тоненький. Повредить можно.

- А когда я на нем покатаюсь?

- На будущее лето. Ты подрастешь, он подрастет – славные будут джигит и лошадка!..

- Я сейчас хочу-у,– захнычет Ермек.– Пусть он сейчас меня покатает.

- Ох, ты! – схватился вдруг за тюбетейку Галим.– Совсем старый я, из памяти выбился... Там тебе коян лепешек прислал с деляны! В сумке у меня лежат. Пойдем скорей!

Заблестят глазенки у Ермека. Уцепит деда за палец и Кырмурына из сердца вон. Кояновы лепешки!.. Славный дружок он – коян, зайка лесной! То сладкой клубники Ермеку насбирает, то веток с черной ягодой, смородиной, наломает, а когда и конфеток в берестяном кульке пришлет.

Грызет Ермек сохлые лепешки. Бабка их неделю назад пекла. Завалялись они в дедовой сумке–пыли на них насело, мусора налипло, а есть ли на свете что- нибудь вкуснее заячьей лепешки! Заяц спек! Лесом от нее пахнет, сказкой, диковиной, первочудом! Коян и лечить умеет. Помнит Ермек, как дедушка Галим лекарства от него привозил. Прямо с порога закричал:

- Ермек! Коян тебе таблетки прислал! Только горькие они... Я одну лизнул – целый час плевался. И как их зайчата глотают!

- А они разве тоже болеют? – затревожился Ермек.

- Болели!.. А заяц их лекарством вылечил. Сейчас здоровенькие... Через головы уже кувыркаются. Привет тебе передавали.

- Давай лекарство, дедушка!

Таблетки и на самом деле из одной горечи были спрессованы. От расстроенного живота такие дают. Все до одной проглотил их Ермек. И ни разу не закапризил.

Галиму Бакеновичу (отчество ему русские дружки изобрели) шестьдесят лет скоро сравняется. Ходит он по деляне с двухметровой рейкой. Кубометры замеривает. При разговоре, бывает, поставит он ее рядом с собой – тут и приметишь... Вася Волков, бригадир нашей полеводческой бригады, в таких моментах воробья ему на тюбетейку желает. Это к тому, что воробьиного росту Галиму Бакеновичу до двух метров недостает. Богатырь - человек! Всегда он улыбается, посмеивается... Зубы, что у двадцатилетнего, сверкают - ни один не нарушен. Говорит ли, слушает ли – они свой режим соблюдают. Ихнее дело – бодрый дух у собеседника поддерживать: беседуй, мол, беседуй, знаком. Очень хорошо беседуешь. Усы у Галима Бакеновича такие, как если бы кто ласточкин хвостик ему под нос наклеил. Двумя черными узенькими жгутиками круто опускаются они к подбородку. На концах в один волосок заточены. Вот уже побольше пятнадцати лет ездит он со своей бригадой по лесоразработкам. В одном месте вырубят лес – в другое переселяются. За такое время любой степняк в лесного человека переродится. Ну и Галим Бакенович... Само понятно, если и с зайцами разговаривать может.

Хрустит на Ермековых зубах заскорузлая, неподатливая лепешка.

- А где он, дедушка, живет, заяц?

- В сучьях. Сложили мы ему высокую кучу – настоящий заячий дворец получился. Теперь ему ни дождь, ни мороз, ни сам серый волк не страшен.

- А как он меня знает? Он меня видел?

- Видел, видел... Помнишь, ты в делянку со мной ездил?

- А откуда он на меня смотрел?

- Из-за пенька.

- А кто ему сказал, как меня зовут?

– Я сказал. Раговорились мы с ним, он и спрашивает: «Дедушка Галим! Что это за мальчик вчера с тобой приезжал? Волосы у него черные, как моих ушек кончики, глаза против заячьих – узенькие, щеки толстые, и, много, много белых зубов во рту...» – «Это,– отвечаю ему,– мой внучек – Ермек».– «Ах, дедушка Галим! Я хочу с ним дружить,– говорит.– Передай ему вот эти ягоды...» Помнишь, я привозил?

- Помню,– шепчет Ермек.

Глазенки у него заворожились, на губах улыбочка дремлет... Замечтался джигит. И Кырмурына забыл.

А тот перезимовал и с добрым жеребенком ростом поравнялся. Важничать стал. Взапуски с ребятишками уж не бегал. А покататься, если в игровитом духе находился, допускал. Только далеко не повезет. Пока сахаром подманивают – идет. Схрумкал сахар – и седока на землю! Проказник пуще прежнего сделался. Утром задают лошадям овсянки – он тут. Стоит, своего пая ждет. Умнет тазик, вылижет его, в знак спасиба головой помотает и на другой промысел отправится. Идет по поселку, ушами помахивает, копытами постукивает, ноздрями принюхивает, глазами косит. Вот хозяйка удой в ведерке несет... Налетит на нее и скорей сопатку в молоко. Пока женщина причитает да ладошкой его охаживает, он уже языком донышка добыл. Зацвиркало там... Последние капельки дотягивает. После этого к магазину направится.

Сахарком его там продавец да покупатели баловали – забудь-ка эту сладкую тропочку.

Года полтора ему сровнялось – стали у него рожки проклевываться. Ребятишки ожидали, что они сразу кудрявые появятся, а он выпустил две спицы – и шабаш. Теперь уже по целым дням стал отлучаться. Дед Галим забеспокоился.

Как бы, думает, его не подстрелили в лесу. Он ведь к людям без опаски... Решил пометить лосенка. Был у него обломыш чайной серебряной ложечки. Вечер плющил он ее, вечер дырки под закрепляющую втулочку сверлил, потом напильником вечера три скорготал, получился у него серебряный осиновый листок. Зубчики даже обозначены. Вытравил он на нем арабскими буквами какое-то казахское завещание, краешек уха Кырмурыну продырявил и полой втулочкой этот листок замкнул. С серебряным ушком стал лось ходить. Издали приметно.

Еще одну зиму прожил он в поселке. А на лето по целым неделям в лесу стал пропадать. Насбирается там всякого лесного лакомства и отдыхает. Рога у него три сучка пустили. В возраст стал входить.

Ермек спрашивает:

- Кырмурын, дедушка, от нас совсем ушел?

- Нет, он придет еще... Пожирует, пока везде вода есть, а потом пить захочет и придет.

- И не уйдет больше?

- Обязательно уйдет... Есть у него в лесу подружка... Как начнет она его звать – тут он и уйдет.

- А как она его звать будет?

- Как звать будет?.. А вот так: «Кырмурын ты мой, Кырмурын! – закричит.–

- Где ты ходишь, господин мой рогатый? Как у меня весной народятся телятки!.. Маленькие, робкие лосятки... Кто их от волка, от рыси защитит? Кто их из огня-пламени жаркого выведет? А у тебя рога крепкие!.. А у тебя копыта острые... А у тебя уши чуткие... Сам ты храбрый и сильный! Приходи ко мне, господин мой рогатый!»

- Так вот каждое утро она будет кричать. Тогда и уйдет от нас Кырмурын. Насовсем уйдет.

После этого разговора стал Ермек по утрам прислушиваться: а не закричит ли Кырмурынова подружка?.. Но был он, надо сказать, большой засоня, и все проспал. Одним утром Кырмурын ушел в леса и больше не вернулся. Его позвала подружка.


Собрались ребятишки по смородину. Ермека тоже взяли. Под условием! Идти, мол, иди, а только в лесу шагу не смей от старших отставать. Подобулся он, взял алюминиевый котелок под ягоду – хороший котелок, боевой – дед Галим кашу из него на войне ел. Заложил туда Ермек горбушку хлеба – тронулась ватага.

Поначалу дело у них дружненько пошло. Лучше бы и не надо... Найдут добрый куст, окружат его, ягоду оберут и дальше всем табуном следуют. И вот попалась им заросль смородинная. Вся круговинка высокой крапивой поросла, а в крапиве смородинник. Такие ли сильные да богатые кусты выдались. Лист с них частью облетел – насквозь ягоду видно. У одного рука к славненькой кисточке тянется и у другого. Глядишь, и споткнулись... Шлепки начинаются, плечишками друг друга запоталкивают. Третий тем моментом не зевает да скорей эту кисточку в свою посудину. Спор поднялся, шум... Один кричит: я эту кисточку первый увидел, а другой доказывает: я, мол, весь куст нашел. Надо, стало быть, и Ермеку самостоятельный куст искать. «Ладно,– думает.– Такой ли я еще ягодки насмотрю... Удивляться будете!» Старшие завлеклись – и без внимания, что парнишки на виду не стало. Похваляются только один перед другим.

Ермек шел, шел по крапиве-то, и вдруг, откуда ни возьмись, заяц на него набежал. Быстренько бежал косой... Да сверкнул ему Ермеков котелок в зрачки – он и остановился. Поднялся на задние лапы – любопытствует. Он ведь, заяц, в других случаях приглуповат бывает. Воробей вспорхнет – он сломя голову, на чем только сердце в запазухах держится, побежит. А перед охотником с ружьем стойку сделает. Как вот перед Ермеком сейчас. Ермек их, зайцев-то, до этого на картинах только видел. А все равно признал... Ну, умишко у него и сработал: «Дружок это мой! – думает.– Повидаться со мной прибежал...» И не успел он ему «здравствуй» сказать, как тот в сознание вернулся. Топнул лапой по земле, уши за спину да как задаст стрекача. Ермек за ним. Сапожишки просторные, хлябают – быстро в них не побежишь.

- Конн! – кричит,– Заюшка! Это я... Ермек!

Того, ясное дело, уж и след простыл, а Ермек все дальше и дальше в лес забирается.

- Не бойся меня...– уговаривает зайца.– Не убегай! Я бы тебе хлебушка дал, ушки бы тебе погладил. Ты разве не узнал меня? Погляди тогда, сколько у меня зубов много,– сразу узнаешь.

С этим разговором и убрался от своих. Зайца он больше не увидел, но все надеялся... Не за тем ли, думает, кусточком он меня поджидает. Проверит – к другому с этой же думкой спешит. Ну и заплутал! Определилось ему, что вот в этой стороне должны ребята быть,– туда и направился. Когда старшие-то схватились его, он уж краем болота, по кустам, версты за две ушлепал. Где искать? Куда бежать? Покричали поблизости – не отзывается. Часа два по кустам они лазили – нет парнишки.

Ни ягода им не мила стала, ни крапива не страшна. Нет Ермека. Исчез...

К поселку-то они еще смело подходили: отцы, матери в делянке, бабушки не враз взыщут... А то, что старших немедля надо известить, твердо помнят. Тут опять задержка вышла. Кому в делянку с этим известием бежать? Поодиночке или вдвоем – робеют. Совещались, совещались – решили все идти. Миновали поселок – и бегом!

Вот уже видно стало как дерева валятся. Дрогнет березонька, и поведет ее, поведет потихоньку в наклон. Быстрей, быстрей, быстрей разгон, слышишь, как в подрубе она хряскает, как белая мякоть ее рвется, как лист свистит... Сгрудились ребятишки пугливой стайкой на прошлогодней вырубке и жмутся. Кто насмелится выговорить, что Ермека потеряли? Издали и приметил их из своего седла Галим. И по тому, что прибежали они из поселка полным составом, и по тому, как несмело несли их ноги, по частым остановкам, по пришибленным тревогой фигуркам определил Галим: неладно в поселке. И не в первый ли раз сбежала добрая улыбка с его лица.

- Зачем пришли?–спросил он их прямо с ходу.

Молчат.

- Что случилось? – еще тревожней сделался его голос.

- Ермек потерялся,– пискнул кто-то из стайки, и все они еще тесней прижались друг к другу.

- Где?

- У болота, на смородине..,

« Жолбарыс!» – крикнул Галим собаку и протянул лошадь плеткой.

Взвились из-под копыт гарь и зола после жженых сучьев, распласталась над пнями тигроватой масти собака, напуганные криком и топотом, умолкали в деляне топоры и пилы.

Через малое время скакали отсюда конные, бежали пешие, и все туда, к болоту, к смородиновой заросли.

Если бы догадался кто из них разбить верховых на отряды да по разным сторонам разъехаться – может, и разыскали бы они Ермека. А так просуматошились, протолкошились след в след дотемна на одном пятачке.

- Ищи, Жолбарыс, ищи, родной! – твердил Галим собаке и хрипло кричал в затемненный лес: – Ерме-е- ек! Ерме-е-ек!

- Ерме-е-ек! Ерме-е-ек! – отзывались ему лесорубы. Съезжались они, разъезжались – ночь она ночь и есть,

- Ищи, Жолбарыс, ищи!!

Умная собака виновато виляла хвостом, искала в темноте человеческие глаза:

«Разве ты забыл, хозяин, что я плохо причуиваю, что я глазами беру?.. Не один раз – много раз я метал, под твои ноги огневые пушистые тушки лисиц, настигал переярков-волчат. Верно я служил тебе, хозяин, а сейчас что хочешь со мной поделай! Не чую я Ермека...»

В полночь спешился Галим, присел на валежину и замер. Тишь. Темнота. Облепили комары выдубленную на солнышке шею, осыпали большие натруженные руки, но не тревожат его их пронзительные жала. «Ермек... маленький мой внучек... Куда спрятали тебя сибирские леса?.. Где укрыла тебя темная ночь?»

Лизнул Жолбарыс теплым языком Галимовы щеки – соленые они... Тревожный у них вкус.

Нацелился пес в далекую мигучую звездочку и тоскливо, по-звериному завыл.


Лес – он чуткий! Лес – он прислушливый! Он догадливый – лес. Стоило Ермеку помянуть про заячьи ушки да посулить зайцу хлебушка – маленькая птичка, красногрудка, сразу же смекнула:

«Этот мальчик ищет Сказку!»

Еще не выбрался Ермек из чернотальников, а на опушке светлого леса стало известно:

«Сюда идет мальчик. Он ищет Сказку».

Наглядел пестрый дятел звонкий сухой сучок и пустил по округе мелкую дробь. К основанию сучка клювом бьет – дробь глухая, утаенная получается, к вершинке перескочит – словно серебряный колокольчик там разыщет:

«Слушай, зеленый светлый лес! Слушайте, зверушки и пичужки! Сюда идет мальчик – он ищет Сказку».

И затаился лес. В тысячи зорких глаз смотрит он на маленького Ермека. Смотрит ветка, смотрит ягодка, приподнимается на лапках полосатый бурундучак, шевелят желтенькими ресничками цветы, прободала прошлогодний лист коричневая головка грибка.

–Тише! Тише! – шепчут листы и травы. – Мальчик ищет Сказку.

Идет он без топора, без ружья, без рогатки... Несет он в руках старый дедушкин котелок... В котелке горбушка хлеба и ягоды – так только за сказками ходят. Слушайте, что выскрипывает лесная ведунья – Береза дозорная.

- Ррезонно ррассудили. Сказки всегда живут в березовых лесах. Ищи, каррапуз, ищи...

- Тише, тетенька, тише, – залопотали маленькие осинки.– Пусть ищет!

И опять все подглядывают. Вот Ермек наклонился за чем-то к земле...

- Тетенька...– шепчут маленькие осинки.– Чего он там нашел? Сказку, да?

- Нет,– чуть скрипнула Береза-Ведунья.– Это барррсучья прорррыть. Корррешки барсук рррыл...

Взлетела старая тетерка с выводком.

Так неожиданно застреляли они своими крылышками, что Ермек вздрогнул и выпрямился. Спрятались тетерки в густых листьях и вытягивают серые шейки:

«Зря мы его забоялись – он ищет Сказку».

Ворон – птица вещая. Триста лет живет... В редкой сказке не летает он за живой и мертвой водой.

И вот сейчас увидел он, черный, маленького Ермека,

- Иди прямо! – кричит.

Дальше и дальше забирается в леса Ермек. А Ворон... Ох, доброе ли ты дело задумал, Ворон? Пролетит над Ермеком, найдет впереди его сухую вершину и опять кричит:

- Иди прямо!

- Куда ты его зовешь, вещий?– спрашивает Ворона Береза-Ведунья.– И можно ли тебе верить, черный?

- Можно! – подтверждает Ворон. – Мальчик ищет Сказку – я укажу ему Сказку. Я сам люблю сказки. Они не по триста лет живут, а по тысяче. Иди прямо! – крикнул он снова Ермеку, а сам полетел искать сухую вершину.


Кроме Ведуньи, росла еще в светлом лесу всеми уважаемая мудрая Старая Береза. Со всех сторон окружали ее березы, березушки и березоньки. Все от ее семечка пошли. Послушные они у нее были. Росли мирно, ровненько, в стороны не изгибались, не теснились. Сучки свои так направляли, что в случае ветер или буря падут – друг дружку бы ветками им не хлестать, зеленый лист да сладкую почку не обивать. Две только непутевые выродились. Это березы-близнецы. Упали они в след козьего копытца, да так, то в обнимку, то враздирку, и росли. Вершинами выше матери вымахали, а и там не ладят. То одна, то другая Старой Березе докучают:

- Ма-а-мынька, Задириха от меня солнышко прячет!

- Ма-а-мынька, Неспустиха меня ветками хлещет!

- Ма-а-мынька, на меня птичка села, а она ее вспугнула...

И спорят, и вздорят, и нюнятся...

Выведут старуху из терпенья – она и пригрозит:

- Затихните, бесстыдницы! Не то вот поклонюсь Ветру-Полесовщику – задаст он вам трепки.

Близнецы и примолкнут. Слыхали небось, что с Ветром-Полесовщиком шутки плохи. Налетит, так за зеленые косы отмотает – головушки кругом пойдут. А еще слышать приходилось: грудью он бьет. С корнем выворачивает дерево богатырь Полесовщик!

И вот проснулась однажды ранним утром Старая Береза, балуется с солнышком. Тоненькими своими прутиками несмелые солнышковы лучики ломает. У птиц в это время самый-то щебетливый час наступает. Перышки встопорщат, клювы разомкнут, крылышками «кочетка» начнут выделывать. Берегись, красное солнышко! Расклюют тебя лесные пичуги!

Играет, значит, Старая Береза светлыми солнышковыми лучиками и вдруг слышит – легонький стон от корней доносится. Сразу она про солнышко забыла, давай листиками промигиваться. Промигалась, смотрит на землю. И видит Старая Береза, что дочери ее, Задириха та самая с Неспустихой, зажали между стволов голову Зверя Лесного... Он и так и эдак изворачивается, вырывается, а близнецы похохатывают в зеленые пазухи, и думки у них нет, чтобы Зверю помочь. Увидала Старая Береза, что ее доченьки вытворяют, и так огневалась, аж до последнего листка ее перетряхнуло.

- Что же это вы, негодяйки такие, делаете! Пошто Зверя Лесного мучите, глумитесь над ним?! Да я на вас, лешачих, сей же секундой Ветру-Полесовщику поклонюсь! Пошто вы Зверя в комли затиснули?

Те уж навыкли ее угрозы слушать – отвечают через усмехоньки:

- Мы, мамынька, его не затискивали. Он сам, глупый, затискался... хи-хи... Голова с рогами...

- Сей же минутой отпустите Зверя! По пятьдесят лет, дуры, прожили, непиленые, нерубленые, дятлами не клеванные стоите – откуда же у вас труха в макушках взялась?! Не знаете разве, что об эту пору у зверей рога зудятся... Костенеют они, шкура с них облазит. Он, видно, об вас почесаться хотел, радовались бы, негодницы, что к вам Зверь ласкается, а вы – вон что! Кому приказываю отпустить Зверя!

Близнецы видят – не на шутку Старая Береза рассердилась.

Уперлись они сучками одна в одну и расталкиваются. Сверху-то порядочно расходятся, а внизу и незаметно даже. Упирались они, упирались – не выходит толку.

- Не в силах мы, мамынька, отпустить его! Он, погляди-ка, за ночь что наделал, какие ямины под собой копытами выбил. Огрузнул теперь промеж нас и вовсе завязился. Он, мамынька, даже корни нам порубил...

- Ах вы злодейки, ах вы уроды! – принялась опять бранить дочерей Старая Береза.– Что наделали вы, злоехидцицы?! Да на вас весь лес плеваться будет! А не я зовусь Береза Старая, если не поклонюсь на вас Ветру- Полесовщику!..

Три дня скрипела Старая Береза, три дня срамила и укоряла Задириху с Неспустихой, а Зверь Лесной все глубже и глубже уходил в землю. Ноги у него стали подламываться, тело дрожало, из безответных намученных глаз сочились слезы. Это они наделали на серой морде темных дорожек. На виду у всего светлого леса погибал лютой смертью красавец Зверь. Вот он зашатался, зашатался – сейчас рухнет, но взял откуда-то силы и опять бьется, опять изворачивается, подпрыгивает, упирается, тянется. Ворон любит падаль. А есть же какое-никакое и у Ворона сердце. Поглядел он, в каких муках, с какой силой и упрямством борется Лесной Зверь за свою жизнь, и ушибло Ворона жалостью. И пропал у Ворона аппетит.

- А и в самом деле...– сказал он Старой Березе.– Чем без толку скрипеть – поклонилась бы ты Ветру-Полесовщику.

Старая только и ждала какой-нибудь подсказки. Поклонилась она на все четыре стороны и заголосила:

Уж ты, Ветер-Полесовщик, да тугая грудь!

Как зовет тебя Береза Старая,

Злое дело на моих глазах свершается:

Погибает, умирает добрый Зверь Лесной!

Услыхал Ветер-Полесовщик Старой Березы жалобу – вихрем налетел! Теребнул за макушки дерева высокие, поклонил дерева малые, подогнул крылья Ворону и закричал громким голосом:

- Кто в лесах озорует? Кто в светлых вольничает?!

Указала ему Старая Береза на Задириху с Неспустихой, на Зверя Лесного.

- Твори волю свою,– говорит.

Задумался Ветер-Полесовщик. Думал, думал, потом взвился над Старой Березой, выбрал место, где у нее лист погуще, забрался туда, шепчет:

Если корни им повыверну –

Падать им не врозь, падать рядышком.

Худу быть тогда неминучему:

Свалят с ног они Зверя слабого...

Видно, так на роду ему писано:

Смерть принять свою между двух берез.

Ворон в это время вглядывался зоркими своими глазами в глубь светлого леса. Идет там кто-то маленький, ни топора, ни ружья у него, ни копья, ни рогатки – один котелок в руке. В котелке – горбушка хлеба и ягоды.

Взвился Ворон и полетел ему навстречу. Тут и услышал черный, что мальчик ищет Сказку. И закричал он тогда маленькому человеку: «Иди прямо!»

Увидел Ермек Зверя Лесного, подумал, что это стоит чья-нибудь лошадь. А где лошадь – там люди. Это Ермек точно знал. Чуть не бегом побежал... Зверь хоть и полузамученный стоял, хоть сами собой закрывались глаза, но, когда услышал чьи-то шаги, заводил длинными чуткими ушами, насторожился. Тут и увидел Ермек серебряное его ушко. Через минуту он гладил и целовал горбатую лосиную морду, наговаривал радостные, ласковые слова:

- Кырмурынушко! Ты нашелся! Я нашел тебя... Дедушка обрадуется, ребята обрадуются!.. Пойдем домой, Кырмурын?

Лось в ответ слабо застонал и опять закрыл глаза. Обошел Ермек вокруг, и хоть небольшой был у него в голове умишко, да человеческий... И маленький умишко обмозговал: чем выше стволы от земли поднимаются, тем дальше друг от друга уходят. Шире там делается, просторней... Если натаскать Кырмурыну под копыта сучьев – выше поднимет Кырмурын свою шею. Не удержать тогда его Задирихе с Неспустихой.

Не причитал, как Старая Береза, не оправдывался, как Ветер-Полесовщик,– скинул он сапоги, которыми до кровяных мозолей ножонки сбил, и стал собирать по лесу сучья. Наберет охапку, ломает их, в ямки складывает. Кырмурын ровно чувствует, что ему добро делается,– подминает сучки под себя, утрамбовывает их копытами. Вот уже вровень с землей налегло сучьев, вот уж бугорки на месте ямок образовались... На закате солнца скользнул Кырмурын рогами по бересте и освободился. Не поверилось ему сразу-то... Маленькими шажками начал он пятиться от злых берез. А сам все глядит, глядит на них. Отошел недалеко и рухнул на землю. Пластом вытянулся. Напрасно Ермек наговаривал ему ласковые слова, звал домой, пугал темной ночью, напрасно совал ему в губы корочку хлеба... Кырмурын лежал с закрытыми глазами, время от времени постанывал и не переставал дрожать. Хлопотал, хлопотал Ермек вокруг своего товарища – лежит товарищ. Привалился он тогда назябшей спинкой к теплому мохнатому брюшку Кырмурына и сладко уснул. Старая Береза рано просыпается. Последние дни она, первым делом, не на солнышко, а на землю глядит. Вот и сегодня... «Куда подевался Зверь Лесной?» Щурилась, щурилась она листиками – не видать Зверя! Тогда окрест себя поглядела Береза. Поглядела и обрадовалась: вон он идет, шагает, притаптывает росистые травы острыми копытами. Не кручинься, светлый лес! Отдохнул он, сил поднакопил – мальчику вприпрыжку за ним поспевать приходится. Голенища сапог под мышкой зажал, дедушкин котелок в руке несет.

- Куда мы идем, Кырмурын? – спрашивает он у лося. – Домой идем, да? Ты знаешь дорогу, да? У меня дома сахару много... молока тебе дам.

Смекает маленький: дружба, мол, дружбой, а подсластить нелишне.

Только не домой ведет его Кырмурын. Он идет к лесному озерку – он хочет пить. От озерка пар курится, в осоках утки крякают... Бегом кинулся Кырмурын к воде. Заскворчало, замурлыкало под его губами озерко, Ермеку видно, как перекатываются по лосиному горлу тугие быстрые кольца. Глоток – кольцо, глоток – кольцо...

«Надо и мне попить»,– догадался Ермек и полез с котелком в воду. Кырмурын приподнял морду и шумно вздохнул. Осочка даже зашевелилась. С мокрых длинных губ роняются в озерко звонкие капли. Глядится в воду. Его ли обличье отражается? После такой передряги любой не сразу себя признает. Удостоверился – опять пьет. После третьего приема выходит он на бережок и тянется к Ермеку мокрой сопаткой.

- Хлеба хочешь? Сейчас дам...

Вытряс Ермек из голенища початую вчерашнюю горбушку, разломил ее на две части – большую поднес Кырмурыну:

- Ешь, да пойдем домой! Дома у нас много хлеба! К дедушке Галиму пойдем.

Сжевал Кырмурын свою немудрящую пайку и пошагал. Куда он направил свои копыта – кто знает, а только, думается, напомнила ему хлебная корочка людские дымки. А за дымками мудрено ли про сахар вспоминать, про овсянку, про теплое молочко. Может быть, и вывел бы он своего маленького спасителя к дому. И лепетал бы им вслед светлый лес:

«Смотрите! Смотрите! Мальчик нашел Сказку»,

И славная была бы это сказка! Сами судите... Сидит с белой, как лебяжье открылышко, бородой дедушка. Ему, аксакалу, не пять лет, а семьдесят пять! Или больше даже... Обсели его внуки-правнуки – узкие глазки. И рассказывает им дедушка, как вывел его, маленького заблудяшку, из незнакомых лесов добрый горбоносый, рогатый зверь с серебряным листочком на ушке.

Как согревал он ему теплым мохнатым брюшком озябшую спинку.

Как пожевали они хлебушка от одной горбушки.

Как попили водицы из одного озерка.

Разве плохая была бы сказка?! Но не расскажет ее дедушка Ермек своим внучатам...


Застрекотали сороки, каркнул Ворон, зашумел и встревожился светлый лес.

Едет Филька Казненный Нос по светлому лесу, мурчит ласковые слова: Лес мой кормилец... батюшка... благодетель.

А птица – диким барашком ее у нас зовут – взовьется под самые облака и, как только выедет Филька на болотце или мочежинку, сложит в небе крылышки и пулей острой свой нос к земле несет.

- У-би-би-би-би-л! У-би-би-би-би-л! – рыдает дикий барашек. Это он про то, что застрелил Филька на гнезде его подружку, потоптал Филька сапогом запаренные яйца.

- Лес мой, кормилец! – опять распускается в улыбке Филька.

А лес осуровел, потемнел, затих... Боится он хоть одним своим зеленым листочком увидеть Филькину улыбку.

- Погуби-и-тель! Погуби-н-тель! – несутся вслед Фильке сдавленные страхом звериные и птичьи голоса.

Один Ворон с воронихой не прячутся. Им после Фильки кое-что перепадает. Сороки тоже знают Фильку. Полетывают они с дерева на дерево, пострекотывают, глаз своих вороватых с него не сводят. После воронов – их очередь.

Филька едет разыскивать лошадей. Сейчас сенокос. После работы напоит их Филька, нацепит смиренной кобыле Бурухе ботало на шею, и паситесь ночь. Ездит Филька с ружьем. «На случай волка,– говорит,– таскаю». Только врет Филька. Не щадит его ружье ни утенка, ни тетеревенка, ни тяжелой зайчихи, ни козленка.

Зоркий у Фильки глаз – не заслезится, тяжелая у Фильки рука – не дрогнет, черное у Фильки ружье – не покраснеет... И несутся вслед затаенные звериные и птичьи голоса:

- Погубитель!! Погубитель!

Едет он шажком, не торопится. Самое-то времечко, по восходу солнышка, дичинкой разжиться. Всякая лесная живность в этот час радуется, играет, резвится, должной предостороги не соблюдает. Только не зевай! Птица по росе вымокла, летает худо, не надо и пороху тратить – кнутом застрелишь.

Сорок с лишним лет Фильке. Отпустил он пушистую рыжую бороду: любит он ее, ухаживает за ней, подбривает и подстригает. Умысел у него при этом тот, чтобы она как можно дальше вперед торчала. Лихости тогда Ботало – колокольчик на шее лошади. больше. На пирата он тогда походил бы. Увидел он его в одной кинокартине и с тех пор, волосок по волоску, учит свою бороду вперед торчать. Иногда даже разговаривает с ней. «Провозрастай, провозрастай,– оглаживает. – Приучайся». Усы – те давно приучены. Прямо из подносья они вверх завернулись. Тоже пришлось потрудиться. Зато, если сейчас смотреть на Фильку лицо в лицо, не сразу и приметишь, что у него с ноздрей неблагополучно. Но это – лицо в лицо!.. Сбоку же всякий видит темное провалище. Неизвестно, на какую он хищную птицу с левой стороны смахивает. В наших лесах таких и не водится. Уж больно крутой заклев у носа. Круче, чем у филина.

Нос ему в детстве еще собака порвала. Сам лез. Ну, ребятишки после этого и прозвали его – Казненный Нос.


Одну весну небывалая в наших местах оттепель наступила. Март месяц в половине, а снег даже в лесах огружаться начал. Потом морозы... Так заковало, что местами без лыж иди – не провалишься. Вот тут и пришла лосям да козам самая погибельная пора. Волка ноги кормят. А этих зверей ноги кормят, да ноги же, бывает, и губят. Не держит их снежная корка – наст. Проваливаются они сквозь нее своими острыми копытами, до крови, до жил издирают об ее жесткие, льдистые краешки кожу на ногах. Косяками губят их в это время волки- лосятники. Остановят в сугробе – до горла низко, копыта не близко,– рви. Мрут тогда лоси и от голода. И недалеко корм, а до звериного стона больно шагнуть. Кто бывал в такое время в лесах, тому своими глазами доводилось видеть кровавые норы в снегу. Пойди таким следом – он приведет тебя к ослабелому, беззащитному зверю.

Вот и лазил по лесам Берестышко... Стояло у него там несколько стожков сена. Для лесничества заготовил. Со всех сторон промял он к ним тропы. Попадет коза на такую тропу – она ее к сену приведет. До оттепели и перестоит зверь. Лосям Берестышко тропил ивняки, валил в лесах осины. И случилось ему в одном месте на козлиные следы напасть. Четыре штуки прошло. И по каждому следу – кровь. Решил Берестышко разыскать этот табунок и тоже ему тропку к сену проторить.

Пошел. Вскорости завиднелся ему сенной оденок. Стог отсюда был вывезен, а по дну да по краям оттаинки виднеются. Следы туда ведут, а коз неприметно. Ближе, ближе Берестышко и видит – красные пятна вокруг оденка на снегу полыхают. «Волки побывали! – мелькнула у него догадка.– Кончили табунок!»

Подошел – нет, не волки. Волк с козы кожу не снимает, волк тушки в сено не хоронит. Развернул Берестышко одну шкуру – нестреляный зверь. Ножом по горлу резан. И недавно. Тушки еще застыть как следует не успели. От самого оденка, чуть приметными линеечками, лыжные следы по насту вдаль утягиваются. Берестышко к тому времени двустволкой обзавелся. Снял он ее с плеча и пошел по этой варнацкой лыжне. Через полчаса на дорогу вышел. Дорога плотная, до звону наезженная: конское копыто на такой следа не оставляет – приметь-ка тут, в которую сторону лыжины повернули. Погадал, погадал Берестышко – так решил: «Доложу-ка я об этом деле председателю сельсовета. Засаду, видно, тут придется устраивать. Как бы нынешней же ночью не наведались за тушками». Глянул на солнышко, а оно уж скорые потемки сулит.

«Э-э-э... – думает. – Пока я к председателю бегаю, козлятника лавровым листиком запахнет. Горчичкой ее смажут... Быть, видно, одному в засаду становиться».

Насбирал он охапочку потерянного сенца по дороге, выбрал куст погуще, постелился, залег и ждет. Заря еще не отгорела, слышит: скрипят чьи-то дровенки. Лошадь Берестышко признал – совхозная лошадь, а кучера не определит. Голоса не подает, в здоровенный тулуп закутался – неведомый человек едет! Неведомый, однако тот самый, которого Берестышко ждет. Дровенки-то на лыжный след свернули. Лошадь проваливается, не сладко ей тоже по насту-то, а кучер ничего – кнутом только ее бодрит. Продрог Берестышко, а лежит. Часа через полтора возвращаются дровенки, поравнялись с кустом. Берестышко и поднялся. Кучер в тулупный воротник врос – не видит, не слышит. Полозья поскрипывают, копыта постукивают. Недолго думая легкой ножкой настиг Берестышко сани и примостился на задок. Скинул рукавичку, пошарился в сене – тушки тут. Вскоре и кучера узнал. На лошадь тот заругался. Филя Казненный Нос! «А ладно же! – думает Берестышко.– Расстроит тебя с этой козлятники». Поближе к деревне подъехали –« песню Филя запел. По всей Веселой Гриве орал, а перед совхозом затих. Привез он Берестышку к самому своему дому. Ворота стал открывать.

Берестышко ему и скомандовал:

- Руки вверх, голубок!

Филька перетрухнул было, да ненадолго. Тулуп скинул и разнахрапился:

- Кого тут черт по ночам таскает? Я покажу – руки вверх!

- Вверх, говорю! – звонко крикнул Берестышко да как ахнет из одного ствола.– Второй у меня картечью заряжен! – доложил он Фильке.

Ну, тот и расквасился: Прости, дяденька, миленький... Век ножки мыть буду!..

- Волк тебе, вызверку, дяденька, а не я,– заплевался Берестышко.

На выстрел народ сбежался. Ну, и предстал Филя!

На суде говорит:

- Увидел я их, лыжи сбросил, ножик в правую руку затиснул и пошел. Я, гражданин судья, хотел только одного, который покозлеватей, зарезать... А когда плеснуло мне горячей кровью на руки – тут на меня гипмозг напади! И давай я резать всех подряд тогда...

- Что это за «гипмозг»? – судья спрашивает.

- Ну, значит, азарт такой, охотницкий... Как бы первобытный человек я произошел. Борьба, значит, за сучествование...

Ишь куда угибает!

- А видели вы,– судья спрашивает,– что козлухи суягные были?

- Они больше всех ревели.

- А вы что?

- А я что? А меня, значит, того яростней злость разбирает. Вы, думаю, Фильку разжалобить хотели, стервы! «Козлятушки-ребятушки»... Ну, и им горлы отчекрыжил.

Нечего человеку доброго в себе показать – он зверством своим похваляется. Дивитесь, мол, хоть на это. Другой прицел – судью зублудить желает: «Не сочтут ли за ненормального. Вон до чего откровенный».

- А которые тушки на чердаке у вас нашли, шесть тушек, тех тоже под гипнозом резали?

- Всех под гипмозгом!

- А ножи в нормальном духе точите?

- Тоже под гипмозгом.

Сколько он из себя дурачка ни выставлял, пришлось ему тогда три года этих коз отрабатывать.

После того правило себе такое поставил:

«Убью – домой не повезу. В лесу буду беречь. Выучили теперь!»

И еще тем подкрепился:

«С крупной дичью рисково... Мелкота всякая – это да. Шкурку обснимал, перо стеребил–заместо кроля либо куры съешь».

Ну, и как он был Филька – так и остался. Мелкую живность бьет, зорит, крупная тоже не жди от него милости. Застрелит – урвет какой кусок, а остальное – зимнее дело, звери, птицы растащат, летом – сгноит. Хуже волка истварился.

- Погуби-и-тель! Погуби-и-тель! – не отстают, не смолкают лесные голоса.

Тихо едет Филька. Зорко смотрит Филька. «Стой! Что это шевельнулось между белых стволов? Лось! Лось ведь!.. Ах, лес-кормилец...» Ермека из-за Кырмурыновой туши Фильке не видно. Да он и не приглядывается. Он меняет дробовой заряд на картечный. Вот он вскидывает ружье и замечает вдруг на лосином ухе блестку. «Меченый! Ну и что?.. Меченого-то картеча, что ли, не возьмет? Поглядим чичас!..»

- Бегите! Хоронитесь! – машет ветками Старая Береза.

Но Кырмурын не бежит. Он не боится людей. Зверь знает – они добрые. Люди кормили его, прикасались к нему руками, и никто ему не сделал худа. Доверчиво и небоязливо косится он в Филькину сторону. «Повышг глаза ему вцелю, и мозга насквозь...»

Зоркий глаз у Фильки – не заслезится, тяжелая рука у Фильки – не дрогнет, черное у него ружье, злая на ружье мушка. Вот он подводит ее... В этот момент наступил Ермек босой ножонкой на острый сухой сучок и громко ойкнул. Дрогнула-таки Филькина рука, но выстрела не сдержать уже было. Дохнул он огнем и синим дымом в светлом утреннем лесу, рявкнул страшным гулом. Напрочь ссекла горячая картечь крайчик серебряного ушка. Выбрызнулась кровь. Больно! Страшно! Крутнулся Кырмурын и помчался в обратную сторону. А на меаде, где стоял лось, оказался мальчик. Нет у него ни ружья, ни топора, ни копья, ни рогатки – окаменел он от страха... Тихо расползался пороховой дымок.

- Го-го…осподи!.. – затряслись вдруг Филькины губы.– Хр-ра-бют! – прохрипел он и бестолково, суматошливо заподтыкал кобыленку кнутовищем. – Чур-чуров!.. Дева, радуйся... троемученица... иже и присно,– бормотал он на скаку неведомые молитвы, а сам все живее работал кнутом...

Черный, мохнатый, уродливый страх настигал его. Фильке казалось, что сзади него уселся в седле кто-то маленький, сморщенный, похожий на всех кикимор, на всех кощеев, и что этот маленький, сморщенный притрагивается своими легкими холодными руками к его ребрам.

- Хррабют! Аллюры – три креста! Родная! – подстрекал он кобыленку к бегу. Ветер свистел у него в ушах, срывал крупные капли пота со лба и холодными струйками скользил по ребрам. – Храбют!!!

«...Стих топот. От Кырмурынова ушка, от росинок крови поднимался легонький пар. Закричал Ермек, заплакал, бросил сапоги и котелок и с невидящими от слез глазами побежал вслед за Кырмурыном.

И загудел огневанный лес: «Филька расстрелял Сказку!», «Филька Казненный Нос расстрелял Сказку!»

И не расскажет ее Ермек, когда дедушкой станет, узкоглазым своим внучатам. А какая была бы сказка!

...Подскакал Филька к полевому стану бригады, слезает с лошади, покряхтывает, постанывает, еле-то еле повод в руках держит. Маленькими куричьими ножками к балагану своему пробирается.

- Что с тобой? – спрашивают бригадники.

- В грудях всего искололо... Дыхать не могу. В прошлом году доктора у меня там жабу уследили – не иначе, это она распоросилась... Вы бы, ребята, доехали кто за лошадями?.. С Огневской поляны ботало мне чудилось. Там должны быть...

И зажался, застрадал, заквохтал...

Серьга Куроптев начал в седло взбираться.

- Ты, Серьга, дорогой-то поглядывай! – наказывают ему бригадники. Чего – поглядывай? – зашарился глазами по народу Филька.

- Да казашонка...

- Какого казашонка? – сразу забыл квохтать Филька.

- Парнишка у казахов вчера потерялся... Приезжал от них человек – просили нас посматривать да покрикивать. Ермеком звать…

- А-а-а! – каким-то не по-своему радостным голосом протянул Филька и тут же начал распрямляться, отпыхиваться.– Пфу... Пфе... Проходит вроде. Слазивай, Серьга, сам поеду. Вас не научи да обнадейся...

От стана он ехал шажком. За один куст заехал, оглянулся: не смотрят.

- Грраббют! – весело рявкнул он своей кобыленке и галопом поскакал на Огневскую поляну. «Ну и обалдуй же я обалдуевский...– рассуждал он на скаку.– В колдуна стрелял... Мальчонком перевернулся. Ить надо же такую мечту поиметь! И чего я так всякой нечистой силы напугиваюсь? Как увидел его замест лося – все печеня сомлели. По всем жилкам и косточкам прострелило. Постой-ка! А ежели его найдут? Прытча получается!»


В тот самый час, когда Ермек с Кырмурыном дожевывали горбушку, поселок снова тронулся на поиск. Дед Галим в эту ночь не смыкал глаз. На рассвете побудил он лесорубов, позавтракали они наспех, поседлали коней и направились в леса. Теперь уже на отряды разделились, по разным направлениям разъехались. Женщины и ребятишки обыскивали Горелое болото. Пятеро конных поскакали по лесным кордонам, по полевым станам, по совхозным фермам.

В сенокосную да ягодную пору леса пусты не бывают. И полевые бригады их заселяют, и домохозяйки по кустам да вымочкам своим буренкам усердствуют, пастухи со стадами передвигаются, телячьи, овечьи, поросячьи стоянки, дойные гурты – все в это время в лесах находится. Про ягоды и говорить нечего. И в одиночку и целыми табунами за ними идут. Бывалые бабушки туда забираются, в такие глушняки залазят, где, кажись, и русским духом до этого не пахло. Густенько народу в лесах обитается. И весь этот народ нужно было спешно оповестить. А то ведь как могло получиться? Не знаючи, и увидишь его, Ермека-то, а ни к чему тебе. Вон их сколько ягодничает. И одни идут, и отцы с матерями ведут. Пусть, мол, детишки свежим лесным воздухом подышат, соковой ягодой полакомятся.

Прибыл гонец и к директору совхоза, председателя сельсовета известили. И зазвенели телефоны... До этого утра Ермека только в поселке да еще у излучины реки Ишима знали, а сейчас на пятнадцать километров в окружности известно стало: жил-был такой пятилетний парень – Ермек Сабтаганов – и ушел этот парень в леса.

Большие районные начальники вынули автоматические ручки и записали на настольных календарях его фамилию и имя. И зашумели веселогривские леса...

- Эй, пастухи! Зачем вы лес пугаете? К чему кнутами без дела щелкаете?

- Мы не без дела... Парнишечка в лесу заблудился. Может, услышит...

У тракториста Гани Бекетова трактор с гудком... Косит он широкозахватными косилками заканавные низины и гудит, гудит, гудит!..

- Чего разгуделся, Ганя?

- Знаком у меня в лесу задерживается! Шумлю вот...

Пионерский барабанщик Володька Бородин и горнист Славка Королев собрали своих дружков и по очереди бьют в барабан, дуют в горн, голосят в дюжину глоток:

- Ермека из леса вызываем...

Звенят под брусками косы, в дело и не в дело сигналят случившиеся на лесных дорогах шоферы, щелкают пастушьи бичи, рокочет пионерский барабан... И во всех концах светлого леса тревожно теснят тишину людские голоса: «Ерме-е-к! Ерме-е-к!»

Бригадир Вася Волков объезжает сенокосные звенья. Сидит он в седле, до ржавого цвета загорелый, пружинистый, словно из литой резины его отформовали. Большой, да еще с довеском нос его нежно румянеет с кончика. Десятую шелуху отвевают с него летние горячие ветры. Глаза у Васи и зимой какие-то выцвелые, белесые, а сейчас, на загаре, вовсе себя простоквашными оказывают. Но это не беда! Вид у Васи беспрерывно мужественный. Грудь в подбородок упирается – это раз, гвардейский значок на ней – это два! Суровые морщины с его лба хоть полководцу подари, хоть полярному капитану... Любого украсят. Говорить Вася старается по возможности без улыбки. Даже брови у него при этом отвердевают. Голос у Волкова с грозой, с черной хмарой на перекатах – натуральный «генерал-бас» временами. На самом же деле Вася мягкой и предоброй души человек.

Подъезжает Вася Волков к полевому стану.

А Филька спит. Настырные и неугомонно-резвые августовские мухи то и дело тревожат его ноздрю. Филька мычит, отпыхивается, но окончательно проснуться не в силах. Не размыкая глаз, он вполголоса оскорбляет мух, натягивает на голову ватную стеганку и, вразносвист, с переливами, начинает опять храпеть. После встречи с «нечистой силой» всегда его сон берет...

На Горелом болоте кричат женщины, кричат ребятишки, на ближних кордонах выехали на просеки лесники, мелькает между белых стволов Берестышкова шляпа, зорко смотрят верховые, трещат по лесным тропинкам, по конотопным дорожкам комсомольские мотоциклетки, звенят телефоны, сотни глаз в веселогривскнх лесах следят, не покажется ли где черная стриженая головка, не сверкнет ли за каким кустиком узенький черный глазок. Каждому стал он дорогим и близким, казахский мальчик Ермек. А Филька спит. Проснись, Филька! Укажи, в каком месте ты утром видел казашонка. Многое простят тебе за это люди!

Спит Казненный Нос... Даже во сне ему лось мерещится. «Думаешь, ты меченый, дак тебя и картеча не возьмет?»

Нажал Филька спусковую лапку у ружья, и – небывалое дело – осечку ружье дало!

Взвел Филька опять курок – опять осечка. И вдруг из-за каждого куста, из-за каждого дерева двинулись на него горбоносые, рогатые, внслогубые хари. И не лоси это, а какие-то неведомые чудовища. Сплошным кольцом окружают они Фильку. Фыркают, рогами грозятся. Выше седла рога, Фильке слышен их сухой костяной перещелк. Сейчат они сомкнутся – и...

Филька мелко-мелко вдруг затрепетал ногами, заскулил, завзмыкнвал, потом подхватился и такой исторгнул из себя рев, что повариха возле котлов вздрогнула.

- Что с тобой? – подбежала она к Филькиному балагану.

Тот бессмысленно поводил глазами, взахлеб хзатал в себя воздух, в пальцах мертвой хваткой была затиснута стеганка.

- Да что с тобой, Филипп Панкратьевич?

Филька постепенно приходил в себя.

- Со мной?.. Эта... хвороба. Жаба опять в грудях ожила. За самое сердце кусила... присмыкающая.

- Тебе, может, воды принести? Ага...

Повариха ушла.

«Нашелся, видать, кыргызенок,– тревожно думал Филька.– Как есть нашелся. Иначе, к чему бы такой сон?»

Повариха принесла воды.

«Ить он, азият, расскажет, что я по лосю стрелял!..– Тянул мелкими глотками воду Филька.– Рыжая, мол, борода, чалая кобыла... Вот прытча! И как я его не доглядел... Перекинул бы через седло – за него выкуп бы еще дали! Дали бы... Навек бы дружка сделался».

- Полегчало? – спросила повариха.

- Послабляет вроде...– принялся растирать грудь Филька.

Повариха заторопилась к котлам. Через минуту прилетел оттуда звонкий голос Берестышки:

- Здравствуй, Матренушка! У тебя перекусить не найдется? Не завтракавши выбежал...

- Чего так?

- Парнишка в лесу...

- Не говори. У матери-то, поди, все сердце обуглевело. Хоть бы зверь не тронул! Хоть бы пощадил!

- Волка покуда ему нечего опасаться... Время летнее, а он какой-никакой человек все же. Не вдруг-то насмелится... Комар ему самый враг! Злой он перед смертью, неотступный... Не зря говорится, что орды от него стонут. Над рыбой только не властен. Капелька по капельке – это сколько они из него крови высосут?

- Может, уж нашли где?

- Вряд ли! Встретил я сейчас мотоциклетку, сказывали: директор с военным комиссаром разговаривал.

Призывникам на день явка отсрочена. На розыски пойдут. Спасибо, Матренушка. Тоже побегу. Комар ему самый враг...

Берестышко закинул на плечо двустволку, набодрил костылик и опять, маленький, сухонький, неустанный, пошагал в леса.

Фильке больше не спалось.


Ломал и сек чащу вспуганный выстрелом, ожаленный горячей картечью, обрызганный бисеринками крови Кырмурын.

Скакал и заклинался от «нечистой силы» сомлевший в седле Филька.

Бежал от страшного Фильки Ермек. Бежал, плакал, кричал:

- Дедушка! Дедушка! Кырмурын...

Впереди лес, лес и без конца лес. Но в эту сторону умчался Кырмурын! Неужто он совсем убежал? Нет, Ермек найдет его! Нашелся же он вчера. И еще дальше от поселка, еще глубже в леса забирается Ермек. Не чуют усталости его босые, исцарапанные в кровь ножонки, не чуют они и боли. Страх томит маленького. Целый день не смолкает в лесах его горький плач. Осипшим голосишком выкрикивает он:

- Дедушка! Любимый, милый мой дедушка! Кырмурын!..

Светлый лес хоть чем-нибудь пробует утешить его. Вот он расстилает перед его глазами круговннку алых кисточек костяники.

- Поешь, детка, остуди жажду... отдохни...– шепчет добрый лес.

Но Ермек не замечает лесной доброты. Ты придавил его, маленького, зеленый великан, ты схоронил и укрыл его, неслетышка, от людских глаз, тебе ли, могучему, бурестойкому, тесным, корневитым братством возросшему, понять, каким голеньким трепетливым комочком мечется между твоими стволами пятилетняя жизнь.

От комариных укусов лепешками вздувается и затвердевает кожа. Густыми жадными косяками, слепыми стаями рвется комарье к телу, к поту, к теплой крови, облепляет шею, лицо, руки, пронзает тонкий ситчик рубашонки, рыжей поземкой застилает легонький ребячий след.

Все дальше и дальше. Вот уже и солнышко садится. Затаиваются птичьи голоса. По дуплам, по гнездам, по развилинкам сучьев устраиваются они на ночь. Столько лесу излетано – пора спать.

Темно и тихо стало в лесу. Ни листок не дрогнет, ни веточка. Только встрепыхнется вдруг дремотная, вспугнутая приглушенным, утаенным ребячьим плачем пичужка. Встрепыхнется, чивикнет что-то себе в запазушку и опять спрячет свой носик под теплое крылышко.

Вскоре и плач стихает. Ермеку кажется, что кто-то неведомый, страшный может подслушать его в затемнелом лесу. Он сворачивается калачиком под большой березой, потихоньку нашаривает вокруг себя прошлогодний лист, укрывает им ноги, шею, щечку и совсем затихает, маленький и незаметный... Так прячутся робкие недельные козлята. Некоторое время он чутко прислушивается, а потом начинает придремывать. Она тонка, как паутинка, его дремотка. То вздрогнет, то всхлипнет. Но вот кто-то ласковый, надежный садится у его изголовья. Теплой мягкой лапкой гладит его лицо, утирает со щек холодные слезинки.

«Спи, маленький, спи... Взойдет завтра солнышко...» Как хорошо пахнет заячья лапка! Не уходи, зайчик!

А в это время черная, бесшумная, бирюковатая, кралась к Веселой Гриве грозовая туча. Кралась, чтобы врасплох, в одно мгновение, огненным своим сполохом, ревучим трубным грохотом, тугим нахлестом косых струй ослепить, оглушить, исхлестать Веселую Гриву.

Сначала насквозь просветился лес. Каждую былинку, каждую малую козявку осияло. Один миг разглядывало огненное небо земную темь и все успело увидеть.

Вот обстукивает неведомую тропочку костылек деда Берестышки. Вот вырвались из темноты лошадиные морды, седла, люди. Едет глухими осинниками с покраснелыми, от бессонья ли только, глазами Галим Бекенович. Неслышно ступают в лошадиный след мягкие лапы Жолбарыса. Вот спит под березой припорошенный сухими листиками мальчик...

И грянул гром!!

Ермек вскочил, открыл испуганные глазенки, и тут же согнул его, оглушил, до земли осадил гремучий дробный смерч. Пронзали, рассекали и рвали густую темноту огненные мечи, трубило, грохотало, ревело, стонало черное небо, сжимался в страхе и бессильно выл добрый великан– светлый лес. Только что до зеленоты яростная молния в щепки, в мочало, в обугленные куски бересты, в рваный, далеко вокруг разметанный лист измельчила могучую красавицу березу. Видел лес моментальную смерть. Видел и устрашился. Грохот, вой, скрежет, синие, зеленые сполохи – грозная, непонятная битва!.. Ермек бежал, падал, вскакивал и опять, опять бежал...

Выбирались из-под теплых одеял люди, зажигались в домах огни. «Мальчик в лесу». Босоногая, с непокрытой мокрой головой, с черным посверком в глазах, озаренная молниями, оглушенная громами, заметалась по темным улицам и переулкам тревога. Стучалась тревога в каждое окно, в каждую дверь и каждое сердце. Люди в эту ночь не могли больше уснуть. А чуть стихла гроза – заговорило радио:

«Товарищи! Кто имеет возможность принять участие в розысках Ермека Сабтаганова – спешите явиться к конторе совхоза. Выезд в леса через час. Захватите с собой продуктов и воды».

Подпакостил дождь полевым бригадам. Ходит Вася Волков по кошенине и гмыкает:

- Мда-а... Славно пропарило. Раньше после обеда не подсохнет...

Повариха первая подошла к Васе Волкову и сквозь слезы заговорила:

- Василий!.. Отпустил бы ты сегодня бригаду на розыски. Мысленное ли это дело – ребенок в лесу погибает! Мать убивается... До любого коснись...

Вася молчит. Взвешивает что-то, прикидывает. Зато Филька кочетом на повариху запривскакивал:

- Ладно придумала! Сенокос, значит, государственную задачу брось и шастай, вздеря башку, по лесу. Вот ыть, что обозначает волос долог...

- Одним днем не пострадаем,– поддержали повариху бригадники.– Все равно до обеда грести нельзя.

- «Одним днем... Одним днем»!..– запередразнивал Филька.– А соображаете, какой чичас день? Год кормит! Скотину, по-вашему, весной на жердях подымать?..

- В другие дни поднажмем,– высказался неожиданно бригадный молчун и большой любитель «грошей», длинноногий, длиннорукий и длинношеий Павел Андросюк.

- Уж ты поднажмешь! Куды там...– заехидничал Филька.– Это тебе сенокос, а не «дядя – достань воробушка»... Поднажимальщик... сорочьи гнезда с земли зорить...

Студентка Валя Загваздина не то Фильке, не то Волкову приговорила:

- Гражданин Советского Союза Ермек Сабтаганов пропал без вести...

- Какой он гражданин? – окрысился на нее Филька.– От горшка – два вершка... Бросай теперь из-за него, из-за малекула, работу на весь государственный горизонт! Скажи, что лень вперед нас родилась! Смородинки заглотить охота...

- Ты так думаешь? Так думаешь? – подступилась к нему Валя.– Да, может, если не леса, здесь бы уже самолеты летали – эту «малекулу» разыскивали бы!..

Филька растопорщил руки, выбодрил торчком бороду изапомахивал ею.

- Подумайте, какой принцесс потерялся! Тьфу ты господи! – сплюнул он как бы в великой досаде.– Прости ты мою душу грешную.

- И грудную жабу...– подсказал кто-то ему вполголоса.

- Чего? – насторожился «больной».

Все расхохотались.

Опустел стан, повариха и та не отстала. Один Филька... «Жаба» опять у него запричинала. «Чует сырость, присмыкающая». Как поджался на виду у всех, как присел на оглоблю двуколки, так и сидит. Думки, беспокойные, тревожные думки усадили.

«Двое суток скоро, как блудит,– прикидывает.– Очень возможно, что комары его могут снистожить. Или волк... Притом гроза была. Я, опять, выстрелил... От одного этого онеметь можно. Вот диствительно ладно бы! Нашли его, а он немой! Слова сказать не может. Вот это прытча! Его спрашивают: где был, чего видел, а он ни бельмесы. Ни бум-бум... А иначе раскружают, опять, мою бороду. Одно, что по лосю стрелял, а другое – почему малого в лесу бросил. Почему не собчил, на худой конец... На уголовное потянет. А чего же я не доеду туда?

Ведь лося-то должно, тронуло. Лежит, может... Следы, опять кровь...»

Заподсвистывал Филька Чалушку.


К полудню этих суток вышел Ермек к животноводческому отгону и сразу к колоде с водой припал. Одна черная макушка виднеется. Тут и заметила его дежурная доярка Фрося Калмагорова. Подбежала, подхватила его на руки.

- Дикуша ты моя маленькая!..– прижимает его к груди.– Черноглазик мой скуластенький... Зачем ты из колоды?.. Пойдем, пойдем, я тебя молочком напою!

В это время и выехала из лесов копновозная конница Васи Волкова. Вот он сам на верном своем Серке – до ржавого цвета загорелый, грудь в подбородок упирается, гвардейский значок на ней – направляется к Фросе. Задрожали вдруг, заторопились Васины ресницы. Большие белесые глаза заприщуривались, словно им на само солнышко взглянуть пришлось.

- Ермешик! Живой?

И Ермек узнал Васю. Не один раз бригадир бывал у них в поселке. Чай с дедушкой Галимом пил.

С радостными глазенками тянет Ермек к седлу руки.

- Вася! Вася! – твердит.


...На Горелом болоте человек побольше сотни густой цепью прочесывали кочкарник. Поближе к середине, где никогда не высыхала вода, рос камыш, краснели початки пуховок, цепь смыкалась, и люди шли, ухватившись за руки. Самое глухое место. Рогозинник, моховая ряска, осока, камыш. Перед цепью это болотное буйство стеной стояло, но сделают люди шаг вперед, и полегает оно, смятое, потоптанное, придавленное.

В последних перед болотом лесках Вася на минутку остановился и пересадил Ермека с луки седла к себе за спину. Это чтобы не сразу его заметили с болота, чтоб взять вдруг да и показать всем эту диковинную птаху. Так, чтобы не горело, не дымило, а припекло.

«Ээ-э, да тут и из центральной усадьбы народ»,– заприглядывался к цепи Вася. Вот шагает конторская техничка тетя Даша. Ее держит за пальцы пионерский барабанщик Володька Бородин. Штрек Иосиф Иосифович... Старичок. Поволжский немец. Шофер Вася Черненький в цепи... Этот целый косяк ребятишек ведет. Казашата, русские... Матери тоже вперемешку. И цыган Гриша Кучеров тут. И молдаванка Василина. Понятно! Эти не только по болоту – по дорогам рука в руке ходят.

- Погляди-ка, Ермек, что ты натворил,– сделал Вася из локтя створочку.– Погляди! Половину республик на Горелое болото вывел!

Цепь выходила на чистое место.

- Ну, держись, Ермешик! Сейчас мы их по заячьему следу да на медведя... Пожелаем снег на голову...

Вскинул Вася Ермека у себя над головой: «Не золотой пудовый самородок у меня к седлу приторочен...»

Сломалась цепь, разлетелась по звенышку: крики, ахи, ребячья визготня, свист.

Потеснили Васину конницу, живым тугим кольцом сомкнулись вкруг Серка.

Чья-то ребячья глоточка не выдержала: «Урра! – заголосила.– Нашелся!» Что за догадливая глоточка!

- Ура-а-а! – подхватило все живое вокруг.

Целовались русские и казахские матери, мокрыми щеками прижимались друг к другу; взмывали в небо ребячьи фуражки: «Урра-а!»


- Зачем же ты от ребят ушел? – стал допытываться у Ермека Галим.

- Я от них не уходил. Я только с зайчиком хотел поговорить.

- С каким зайчиком? 1

- А который лепешки мне пек, ягоды присылал... Ты забыл разве?

- И ты пошел его разыскивать?

- Я кустик смородины искал, а он ко мне выбежал. Я ему хотел сказать: «Здравствуй, заюшка!» – а он побежал. Я подумал, что он боится ребят, пошел за ним.

Дед Галим руками всплеснул:

- Глупый ты, глупый! Да разве зайцы разговаривают? Разве умеют они печь лепешки? Ведь я тебе вместо сказки это рассказывал!..

- Я Кырмурына находил.

Еще одно чудное дело!

Рассказал Ермек, как таскал он под Кырмурыновы копыта сучья, как пили-ели они, как выстрелил по ним неведомый человек.

Дед Галим сомневается:

- Не в грозу ли это тебе приснилось?

- Это утром было. Кырмурыну ушко отстрелили, с листочком которое...

- А кто стрелял?

- Дяденька на лошади стрелял.

- Какой из себя?

- С ружьем.

- А лошадь какой масти?

- Не помню. Я испугался.

Допытывали, допытывали его – никакой приметы парнишка не помнит.

«Дяденька. С ружьем... На лошади...» – вот и весь его разговор.

В поселок между тем все прибывал народ. Целыми поисковыми машинами подъезжали. Прослышали, что разыскался мальчик, ну и как же не взглянуть на него? Хозяева поселка в этот промежуток успели заложить в котлы полдюжины баранов, и бывалые носы за километр определяли – жарким дело пахнет.

Выходил на народ по-прежнему приветливый, улыбчивый Галим Бакенович. Вместе с Ермековым отцом они обносили знакомых и незнакомых мужчин и женщин пиалушками с вином. Бабушка Асья и другие казашки разносили подносы с дымящейся бараниной. Ермекова мать Жамиля вскрывала маленьким топориком ящики конфет и печенья.

- Кушайте, дети,– приглашала она ребят.


...Филька огляделся и спешился.

Перед ним на траве валялись Ермековы сапоги, котелок и Кырмурыново ушко.

«Куда бы спрятать? – заторопился он.– Ага... в муравейник!» Прикладом ружья он разворотил муравьиную кучу и кинул туда сапоги и котелок. С ухом он несколько задержался. Листок рассматривал.

- Прихораниваешь, значит?..– отделился от белесого ствола Берестышко.

Филька схватил ружье.

- Брось!! – скомандовал Берестышко и взвел курки.

Бледный Филька тяжело дышал, затравленно озирался. Страхом и ненавистью горели его глаза...

- Бросай оружье!..– еще раз приказал Берестышко.

Их разделяли какие-нибудь пять шагов.

- Па! – протянул ему Филька свое ружье. Не прицеливаясь, с вытянутых рук, в упор выстрелил в Берестышку.

Вилюшками, заячьими скидками бежал Казненный Нос к лошади.

Раненый Берестышко целился. Картечь пришлась по Чалушке. Окровавленная, с седлом на боку, примчалась она на полевой стан.

Через полтора часа по ее кровавым следам нашли Берестышку.

Он был еще в памяти:

-...У закона ружье всегда на секунду позже стреляет...

-...Бороду сбреет, усы сбреет – ноздрю никуда не девает. Для уголовного розыска собачка старалась...

- Сена на телегу, и моментом сюда! – распорядился Вася Волков.

Сережка Курпотев поскакал на стан.

- Нашли парнишку? – спросил Берестышко.

- Нашли,– склонился над ним Вася.– С зайцем поговорить хотел... ушел.

- Ну и славно... хорошо... Попить нет, Вася?

Когда повезли его – забываться стал. Бредить.

- Посиди на коленках у деда Берестышки... зайчиком, значит, она тебя поманила?.. Она уме-е-ет!.. Мно-о- го у нее всякой заманки... А меня – голубенькая стрекозка... Я ее изловить на мизинчике, а она порх, порх – и полете-е-ла. И запела крылышками... И ты иди! Иди, голубок! Узнавать... любить... Иди.

Вернется в чувство – забеспокоится, сено ощупывать вокруг себя начнет.

- Вася... Вася! А куда подевался парнишка?

- У себя в поселке, Кузьма Алексеевич. Чай с бурсаками пьет! – бодрит его сквозь слезы Вася.

- Как – чай!.. Он только что на коленках у меня сидел?


Есть в старых сибирских поселениях обычай... Почетным караулом его не назовешь, ни к какой панихиде не приравняешь – просто собираются к изголовью покойного деревенские долгожители, престарелые свидетели дней его жизни, и всю-то долгую прощальную ночь не сомкнут они глаз. Сплетаются в скорбный венок тихие добрые слова воспоминаний, и, сколько бы ты ни знал о человеке, здесь услышишь новое, давно позабытое, а случается – неожиданное и удивительное.

Разбирал старший лесничий Берестышковы бумаги. Акты разные, почетные грамоты, квитанции, лесопорубочные билеты. И вот вдруг – старое пожелтевшее письмо.

Подправил старший лесничий очки, добавил в лампе свету.

«Гражданин Ленин!

Докладывает Вам обходчик четвертого Веселогрнвского обхода Пятков Кузьма Алексеев...»

Тут придется нам вернуться к той поре, когда березки на Веселой Гриве белоногими еще девчушками были.

Колчак по Сибири правил. И сон, и покой истерял Берестышко. Оружьем хитро ли было разжиться?.. Бой кончился – одна сторона бежит, другая настигать ее устремляется, а мирный житель, подросток чаще всего, в этот момент обружается. Подсумки патронные с убитых снимает, винтовки, гранаты промышляет – да при добром желании саму пушку на гумне спрятать можно было.

Войска схлынут – охота начнется. Иные добычливые семейки на года дичинки насаливали. Все погреба кадками уставлены. Колчаку-то, ему разве об лосе сердце болело? Корона мерещилась, скипетр блазнил. Лесники уж по году и больше жалованья не получали. Обходы свои побросали, да кто во что горазд. И деготь гонят, и зайцев ловят, и дуги гнут, и те же кадушки сбивают. Один Берестышко не попустился. Однако и он... Видит, что вытворяется, а управы не сыщет. Безвластие. В открытую хитничают. Всплеснет иной раз руками да проговорит:

- Посиротят землю! Как есть посиротят... Совсем народ одичал, истварился.

Ему такой довод в утешение:

- Брат на брата, сын на отца поднялись... Писание сбывается. Нас самих вот-вот на овец и козлищ поделят, а ты об каких-то рогалях стонешь.

- Сам ты рогаль! – обругает подобного мудреца Берестышко.– Рогаль и костяная башка притом. Брат на брата?.. У них, у братовей, по винтовке в руках да у каждого по своей правде-неправде за душой. Они в сознании идут, в интересе... А зверь как к этому причастен? Он безоружный, кроткий – губи его, бей, изводи! С таким понятьем ты его на картинке только внучатам показывать будешь. Был, мол, зверь, да весь вывелся.

- И что ты все об наших внучатах соболезнуешь? – задосадует «костяная башка».– Какая тебе забота об чужих, коль своих не заведено?

- А та и забота, дуб милый, что из-за них, из-за внучат ваших, полземли сегодня в огне горит, в громах гремит. Понять бы! А ты, под эту заварушку, заместо живого радостного зверя третьи рога на ворота прибил...

Громкий разговор, конечно, получался, да перед кем кричать. Все эти обчерниленные Берестышковым карандашом языки возрадели, воспрянули. Царским сатрапом его за прошлые штрафы обзывают, кривым лешим, козлиным адвокатом – кому как поглянется.

Стоял как-то в Веселой Гриве штабом большой колчаковский воинский начальник. Добился Берестышко к нему приема.

- Ваше высокоблагородие! Лосей губят! Коз изводят!

Посмотрело на него высокоблагородие, как на папуаса какого диковинного, и говорит:

- А тебя, служба, пыльным мешком случайно не ударили? У нас фронт прорван, батареи погублены, а он – с козлятиной... Притом, что такое лось?

- Зверь лось...– буркнул в бородку Берестышко.

- Ну вот... Зверь! А у меня мужики породистую конюшню разграбили. Борзых собак кровосмесили... Пошел прочь!

И пошел, конечно. Чего скажешь?

А совесть-то служебная все равно не смиряется. А душа-то тошнует.

Дошло до того, что к попу вынужден был обратиться.

— Вы бы, батюшка, увещевательное слово к прихожанам... Как там у вас в писании сказано: «Блажен, иже и скоты милует». Ведь переведут зверя.

Поп возвеселенный по случаю. Только-только двух своих поповен за колчаковских писарей замуж столкал. Не тужи и не кручинься, сын мой,– Берестышку по форменке похлопывает.– На развод останется. В ноевом ковчеге всякой твари по паре.

И заподхохатывал.

Ищи права, лесник.

Окончательно его из терпения дезертиры вывели. Их вокруг Веселой Гривы до полувзвода в лесах обиталось. От Колчака убежали. Некоторые с оружьем. И наши деревенские, и из других мест. Берестышке-то в лес без подозрения. По службе вроде... Харч им на своей кобыленке подвозил, курево, другое прочее. И вот один раз приезжает, а дезертиры его под обе ручки подхватывают и к застолице тащат.

- Лоськом разжились, молоденьким! Отведай вот почечки.

Берестышко на них и поднялся. За берданку вгорячах схватился. А у дезертиров винтовки. Ладно, среди их братии учитель один ишимский оказался. Заслонил он Берестышка от штыков и говорит:

- Свиньи мы, парни... Нам добро, а мы – рюх-рюх. Правильно лесник угрозил! Ведь что делаем? Душу русского леса расстреливаем. Нет, для Колчака ту пулю сберечь.

Ну и ради случая примеры привел: сколько таким вот беспощадным способом редкого зверя на земле истребили.

В зверинец даже поместить не осталось.

Дезертирам неубедительно.

- Нас самих хучь в зверильницу помещай,– бурчат.

Перед Берестышком, правда, снисхождения ищут.

Умиротворить его ладят.

- Бор горит, а он, соловушко, по гнездышку плачет,– пословицу подкидывают.

У него же между тем крепко-накрепко одна думка в голове засела.

Приезжает как-то в лес, чернилку из сумочки достает, ручку, бумагу. Говорит учителю во всеуслышание:

- У меня, голубок, почерк плохой... В солдатах грамоту одолевал. А про такое дело надо разборчиво... Составь-ка мне две копии. Одну отошлю, а другую сберегу. Пусть не скажут потом, что лесник Пятков Кузьма Алексеев с хитниками мирился.

- Куда писать, кому?–спрашивает учитель.

- Пиши Ленину. По всем моим приметам, ему скорее до сердца достанет. Землю-то, похоже, не на рубли оценивает.

Дезертиры уши насторожили.

А Берестышко не торопясь, не спеша диктует.

И вот через сорок с лишним лет зачитывает это письмо у изголовья покойного Берестышки старший лесничий.

«Гражданин Ленин!

Докладывает Вам обходчик четвертого Веселогривского обхода Пятков Кузьма Алексеев.

Большие беспорядки творятся в наших местах. Колчаковская армия служить не желает и, освирепемши от шомполов да зуботычин, неудержимо бежит в леса. Сколько ее по Сибири в глухоманях засело – точно не скажу, а только каждая деревня свое дезертирское стойбище имеет. И нет мне с таким народом никакого сладу и управы. Беспощадно и безраздумно губят они дорогого, милого русского зверя – лося и козлушку. А кроме дезертиров, есть еще народ, который совести своей не чует, властей не знает и тоже бьет бессердечно. Подходит дело к тому, что переведется в русском лесу всякий живой попрыск, всякой сказки дыхание.

В прошлом году косил я сено. И сыпани из одного облачка дождь. Я кошенинкой прикрылся – сижу на рядке. Наподвид кочки или пенька замшелого себя оказываю. И выходит тут из кустов он – лось. Шерсть на нем смокла, огладилась, без солнца отсверки дает. Шагов пять до меня не доступил – нюхтить начал. Сопатку навытяжку, ноздри в дрожь – кочка я или пенек, определяет. Стоит передо мной чудо потешное, муромец звериный, князь леса сибирского, отшельник дремучий – сама сказка, сама тайна лесная ко мне принюхивается. И столько нежданной радости он мне за одну минуту в душу вонзил – до смерти не издышу эту радость. Такого вот невознаградимого зверя бьют, гражданин Ленин, бьют, снистожают, сводят с лица земли.

Есть у меня на предбудущее время одна думка... Цари, короли да султаны страшных хищников в своих гербах рисовали, зверояростных всяких драконов. Ваше первое слово, гражданин Ленин, ко всем живущим на земле народам про мир и о мире сказано было, и, стало быть, нам не к чему в своем гербе устрашительного зверя рисовать. И вот, думаю... нельзя ли поместить в него голову зверя лесного, с распростертыми вверх и в стороны рогами. Она обозначала бы силу, могущество, богатство, красоту, быстроту и сказку земли нашей русской. И пусть бы тогда насмелился кто-нибудь стрелять в зверя, который в герб Державы сопризван. А так – беда! Грозил дезертирам берданкой, а они в меня боевые штыки уставили и говорят: «Поспешай отсюда, пока черны вороны на скелет твою тушку не обработали». Без государственной меры никак нельзя, о чем, гражданин Ленин, и прошу».

Выслушали дезертиры... Ну, среди них всякий же народ был. Одни призадумались, а другие на гыганьки Берестышку подняли.

- Видал что?! Лось – князь ему сибирский!.. Ленин князей страсть, говорят, как обожает!

Следом такое высказывание: Ему только и мечты что про лося да про козу. Сейчас всю мировую буржуазию на произвол бросит, фронта оголит: «Спасай лосей, комиссары! И коз... щательно...» А третий к этому присовокупляет: Ить и выдумает же, голова в кости склепана! Заместо, значит, двухглавого орла – двухрогого лося? Рогатой державой чтобы Расею звали...

Терпел Берестышко. Всякую насмешку переносил. И Колчака отбили, а над ним все зудят. Под вечер соберутся на деревенских бревнышках вольные охотнички и, ненароком вроде, его подзовут. Тот разговор, другой, а тут какая-нибудь борода и ввернет:

- Сказывают, новые деньги печатать начали... Посередке ассигнации лосиная будто бы голова нарисована. Только без рогов... комолая. Опротестовать надо. Вслед этому такое «га-га-га» громыхнет, аж петухи на насестах встрепетываются.

Терпел.

Дошло, нет ли его письмо до Ленина – кто скажет? А только вызывают в том же году Берестышку в рик и вручают в его собственные руки декрет. И сказано в том декрете, что по всему государству лось и коза объявляются заповедными зверями. Подпись: «Ульянов–Ленин». У Берестышки и сердце зачастило: «Дошло! Прочитал!»

Приезжает в деревню, возле веселых тех, зубоскальных, просмешливых бревнышек «Тпру-у-у!» по-звонкому кобыленке кричит. Вынул из-под кожушка декрет, зачитал его вольным охотничкам и сквозь незваны слезы грозится:

- Теперь вы у меня замрите и затихните! Первого же хитника вот под этой берданкой самолично в рик отконвоирую...

- Есть у русского леса державный лесничий!..– Ленинским декретом потрясает.

- Есть у русского зверя жалетель-заступник!..– Заячьим своим треухом слезу вытирает.

Одно только его в те поры сомневало: почему про лосиную голову никакой резолюции нет. Попозже, когда политграмоты ухватил, разобрался когда, к чему они, серп, молот и звезда, в нашем гербе, самому чудно стало.

У Ильича глаз прищуренный – всякий поди-ка примечал. Хитроватая такая прищурочка, многомудрая, на том веселом пределе, будто он в любую последующую секунду расхохотаться готов. Много про нее было писано, не раз она соратниками Ильичевыми упомянута, однако долгое время Берестышко при своем сомнении оставался: «Не иначе, на меня это он усмехается. И не иначе, как за лосиную голову».

Иной раз заговорит, бывало, с портретом:

- Ну ладно, ладно, Ильич... Будет уж. Не щурийся. Понимаю свою промашку. Да ведь и ты понимай... У кого что болит... Небось и у тебя голубая стрекозка на мизинчике сиживала?..

Это с глазу на глаз собеседование такое. А на людях зайдет про Ленина разговор – живой водички старик испил.

- Хозяин был!–воскликнет.– В огнях держава горела, в громах гремела, без числа врагов ее терзало, осьмушку хлеба ела, зябла, кровоточила, а у него про-меж тысяч забот и та не забыта осталась, чтобы ты, раскрасавец лось, свое племя вел, чтобы ты, русская козлушка, безбоязно по русскому лесу бегала.


Вся Веселая Грива собралась у Берестышкова гроба. Лежал он в нем покойный, светлый. Бородка в клинышек сведена, а усы, как им любо, так свои сединки и распушивают на ласковом ветерке.

Со всего района съехались лесники проводить в последний обход своего старого товарища.

И стреляли они над его могилой из ружей. И бросали на гроб по горсти лесной земли. И обсадили лесники Берестышкову могилу деревцами.

В изголовье – березку. Пусть лепечет она, беленькая лесная девчушка, песенное русское деревце... Что пролепечется, то пусть и лепечет.

Потом – елочки. Пусть стоят они в долгом почетном карауле у простого надгробья, с красной звездочкой наверху. Много таких над солдатскими могилами.

И тополинки... Пусть напоминают они людям, что здесь похоронен человек, который украсил, угрел зеленой шубкой посильный ему кусочек родной земли.

Растут деревца. Тихо лепечет листками березка, вторят ей тополинки, шуршат колючими лапками елочки, зеленеет молодой порослью лесная Веселая Грива. А я хожу и смотрю на ребятишек. А я хочу угадать нового Берестышку... Кто? Который?..

Не этот ли вот, до пупка вымокший в веселых дождевых лужах, с голубень-синь глазками, с носом-скворешенкой, промнет потом тропки в новых веселогризских лесах?

А может быть, тот?

Чей мизинчик облюбует голубая стрекозка?

Вот и кончается моя сказка-быль.

Сказка потому, что не мог я про Берестышку, домашними или книжными словами говорить. Каждый день его жизни в сказку просится.

А быль? Быль потому, что живут еще на нашей умной, зеленой, радостной земле и такие люди... Такие люди... Казненным Носом одного в наших местах звали.


Куда течешь, реченька?..

Старому капитану Нижнеиртышского речного пароходства – Вронскому Владимиру Александровичу посвящается

На носу корабля в этот час голосисто и людно. С борта левого – солнышко, к борту правому –тень.

Косячок молодежи, забросив костяшки и карты, полуфронтом обсел говорливого сгаричка-северянина.

- Всея тайги старожитель,– достойно представился он паренькам.

Ребята прицыкнули на «Дуняшку с Песней», взволосатевшего владельца крохотного, но признательного радиоприемничка, и теперь, без помех, внимают в два уха покатой и скорой, как мелконький бисер, речи приобского дедушки. Или годы к тому старика понуждают, иль воистину неистребимо оно, это племя ведунов и балясников, неуемных, неутомимых эдаких бахарей... Не нами примечено, но редкий вид транспорта обходится без нештатного своего краеведа, в меру и без меры прославляющего родное гнездовище. Даже будучи к авиакреслу привязанным – не помолчит.

Дед в ударе. По румяно-прожильному, небезгрешному носу пробирается к пегим истокам усов беззаботная капелька пота. Борода постоянно жива, соучастлива в речи-беседе: где-то вширь, вдоль улыбки, распушивается, где-то вдруг штыковато нацелится – спора ярого жаждет. В кой-то миг старожил беглым взглядом обследует юные лица: верят, внюхивают?.. Или уже перестали?

Парни первым заходом сплывают на Север – деду этого можно и не объяснять. Гни, угибай, знай... Кое-кто, правда, усомнится легонечко, подстрахуется полуулыбочкой, для большинства же каждая дедкина поплетушка, каждая прошлого века и вчерашнего дня «подиканька» – живое свидетельство старожила. Пословичную заповедь – не всякой бороде верь – ребята постигнут позднее. Пока же вот именно бороду слушают, слушают, памятуют... Повествует она в сей момент про некоего охотника ханты, которому в последнее время «тайгу понарушили»:

- Шестьдесят лет он по ней блукал-пешешествовал. Сосны-ровесницы, в детстве которые были примечены, под облака уж возгудают, соболя на них щенятся, а евоный охотничий век все еще не кончается. В жмурках мог всю тайгу пройти и тебя, дальнозрячего, вывести. Где застигнет ночь, там и поночует без горюшка. Ну и в этот раз... Разживил огонь, нанес лапнику – сладко дремлет-спит. И вот на свету кто-то как зевланет, зыкнет ему по-над самым-то ухом:

- Доброе утро, товарищ!

Прянул он, скокнул на коготки, зыркнул округ себя, кинул взгляд по верхам – вот оно, вотушки!.. Здоровенная посеребренная башка с соседней сосны на него покушается. Хайло округлила и говорит:

- Сегодня понедельник, шешнадцатое число...

Э-эхх! Как взвинтил он, дитенок природы, от этого места, как набрал лосью гонную скорость, так – докуда не задохнулся, родненькой. Пал плашмя, поприслушался, а башка его издали настигает:

- Руки вверх! Вверх, не задерживая дыхания!

О-опять помчал.

- На месте стой!! – орет башка.– Переходите к водным процедурам!..

А у него и без того мокро.

Версты через две на геологов набежал. На базу свою возвращались. Пал на единоплеменные человеческие руки, нос синюхой взялся, глаза в подворотню ушли, зубы дробь секут.

- Помирать буду,– мнит и твердит.– Хозяин Тайги самолично привиделся. Голова блестит, рот – как колодец. «Руки вверх, и кончай дыхание!» – сказал.

Дедко выкроил малую паузу для сопутствующего хохотка.

- Темнишь, тезка! – погубляет бесцеремонно и нагло новейшую дедову байку владелец транзистора.– Почитывали! У них медведь – хозяин, а ты радиоколокол замастырил. Так сказать – техника в быт...

Стервенеет у бахаря борода:

- Ему про Фому, а он-про Ерему! К чему и сказывалось, что не медведь, а геолог. Сменились, парень, хозяева!

- А верно, нет? – кто-то самый молоденький медведем опять же интересуется.– Верно, нет – болтают, будто женщин в берлоги они утаскивают? Ягодниц. Врут, или действительно случаи были?

- Утаскивают,– обогрел любопытного отрока взглядом дедок.– В последние годы пошто-то капказок бакинских облюбовали, татарок казанских, башкирок, волжанок. Умыкнут в тайгу и смакуют там обоюдный мед. Малинушка!..

Дед опять добродушно поводит назревшей громадой мясистого носа, ищет, кто бы дополнил вопрос. А ребята молчат. Сторожатся «покупки». От такого таежного доки – всего ожидай! Вишь, буравит глазами!..

- Вы тоже себе умыкнете,– раскрывается дед.– Похолостякуете по тайге лет пяток, в отпуск съездите и тоже котору-нибудь длинноногую да скуластенькую... В берлог себе. Не зазря же горшки да соски на Север сплавляют. Медвежатам вприсядочку – хе-хе-хе-хе...

Распространился смешок по окружности. У «Дуняшки с Песней» губы вовсе в налив пошли. Омедовели и разлакомились. Верхняя, с хилым власьицем, так и ведай, пакость какую-нибудь сочиняет,

- Ну, ну!

И никто пока не заметил, никому невдомек, что караулит досужую легкую эту беседу стороннее чуткое ухо. Он ревниво прислушлив теперь, старый наш Капитан. Все, что молвится нового, непривычного о его Реке, все причастное, что касается Ее дел и Ее берегов – будто бы наждачком по предсердию проведено, будто память твою раздевают. Вот и это – пустячное... Про горшочки да соски. Правильно погрузили. Как предметы первой необходимости погрузили. Медвежатки дедом помянуты...

Иное нейтральное, совсем безобидное слово настолько прострельным да метким случается, что с подлета уже сшибет с него капитанскую форменную фуражку и унесет, унесет ее на отлогие те берега, на золотые пески Первореченьки. Вот и кличут уже «пескарем» Капитана, и всего-то шестой ему год.

Они струятся – не иссякают, не иссыхают в родниках памяти, реки нашего детства. Прибегали на водопой крутогривые, огнемастые кони-радуги, как прирученные опускали сопла в Светлую заводь. Брызги звонкими были, стрижи – остроклювыми... Восемь кож сменись, искупайся потом в четырех океанах, явись лысина – божья пашенка, не избыть тебе, не исчувствовать знобной оторопи, теплой неги своей Первореченьки.

«Пескарем» зовут... Доколь солнышко, доколь не усядутся по отмелям сонные чайки, беззаветно противоборствуют теплым струям острия твоих худеньких плеч, с облезлой чешуйчатой шкуркой, наливается силой, сноровкою супротивная завязь мускулов. Поскокнув потом на одной ноге, стряхнешь подозреваемую воду из подозреваемого уха. Жадно ешь потом, сладко спишь потом... Спишь, пока не окличут, не вспугнут в новом утре солнечную твою дремотку голоса легкокрылых артельщиц – чаек. Мамкин блин – и с разгону опять в свою Первореченьку!

У Капитана она называется Томь. Томит память. Светло, сладко и... вспуганно.

Ходили по ней с кудрявыми дымными гривами купеческие пароходы-колесники. «Святой Николай», «Андрей Первозванный», другие посудины, заимствовавшие непотопляемые и несгораемые свои имена из «Жития святых и угодников». Пароход уже терялся в излуках, скрывался по трубы из виду, а дымное облако, уменьшаясь в далекой дали до бараньей овчинки, до грачиного крылышка, еще долго маячило по горизонту над излучинами непоспешной Томи.

Забросят девчонки венок из жарков – алеет, алеет он на реке и избудется.

Обронят пролетные лебеди больное перо на волну – белеет, белеет оно и избудется.

«Куда течешь, Реченька?» – допрашивают нескончаемую подвижку воды пригрустнувшие ребячьи глаза.

Отец служил на ней бакенщиком. Заправляя фонари и лампешки голубым семирадужным керосином, зажигал по фарватеру добрые огоньки, «глаза» корабля зажигал. Он охотно садил огольцов своих в лодку, и не уставала тогда лепетунья-река все являть и являть намагниченным взорам ребят свои сокровенные таинства. Дико высится темный пахучий бор, липкой, светлой слезою заплакавший полдню в ладони. Оструяют его богатырскую крепь несмышленые летние ветерки. Они ластятся к пескариному носу, пробираются в грудь, пахнут земляничной истомой, ремезиными гнездами, молодыми козлятами. Чу! – нежданно прохлада дыхание твое просквозила... Сразу Бабой Ягой и Бессмертным Кащеем занюхалось! Свежий оползень... Не то корни лесные из яра торчат, не то бивни безгласного мамонта из суглинков повыпнулись. Сосна-выворотень... Ххе! Корова на задних копытах!.. Мимо скольких чудес, сколько их впереди?.. «Куда течешь, Реченька» – пронизывают журавлиную даль взыскующие новизны и познания ребячьи глаза.

- В Обь твоя речка падает,– пояснял отец.– Обь твоей Томи вроде – нянька. Сестра старшая. Ухватывает ее за голубой локоток и ведет с собой. Тыщи верст бегут одноструешно, аж до самых студеных льдов пробираются. Тамо нерпа-зверь поджидает их. И белуха-зверь повстречает их. И медведь морской, белокипенный. Здеся – ты искупнешься, а на том конце – медвежата. Один нос только черный у них...

- Нос моют?

- Обязательно. Не в пример тебе...

Были сны, много раз во сне... Бежит по зыби, не тонет, сминает солнечных зайчиков на волнах голубая девчушка с оттопыренным голубым локотком. Убегает она без оглядки к студеному дальнему морю. Там, на кромке иззубренной льдины, стоят и поводят блестящею смолкой носов белые, белые медвежонки. Ждут девчонку.

Его Первореченьку. Окликал во сне, ревновал, сквозь дремоту страдал.

Отца через несколько лет стали звать на Томи старшиною по обстановке, а подросший ревнивец принял от него фонари и лампешки

Ма-а-азь! –одразнивая «Дуняшку с Песней», скосоротился до непохожести тайги старожитель.– Против божьей коровки той мазью напитываться, а не против сибирского комара. Он, соколик удалый, в настырности – жисть не щадит. С чертом скрещенный! На Север, ежель рыскуешь,– не мазь возноси, а упрямства подза- пасай. Иначе... Пароходы-то, парень, туда и обратно ходят. Самолеты летают...– ужаливает он невзлюбившуюся «Дуняшку». Про себя дед еще и не так оскорбляет парня: «Олух с песней. Балбес. Стоерос. Тезку нашел, судорога?! В бороду плюнуть готов!»

Парни покамест плывут туда, в молодое и легендарное королевство, где, по слухам, умываются их современники-сверстники чистой нефтью из свежепробу- ренных скважин, коренным и попутным газом просушивают носовые платки и портянки, где поют-распевают свои первозванные, гордые песни:

Мы короли, мы нефтяные короли!

Умрем – оставим королевичам

наследство.

А нам в берлоге танцевать,

А нам медведиц целовать,–

Мы – короли! И это наше королевство.

Неведомо от чего, а только славно на душе у ребят.

Быть и им внедолге «королями». Затем и плывут. Притом дедка такой пройдисветный, веселый сопутствует. Кто сказал, что у сибиряков языки резаные?!

Вы на Реку смотрите,– присоветывает парням старожитель.– На Реку. Она работяга, без слов и речей свой текущий момент обрисует. Государственная Река на сегодняшний день.

Боевая жила этого организма,– обводит дедок забережные дали.– Все письмена на Ней, все тезицы!

Смотрят на Реку парни.

Смотрит на Реку Старый наш Капитан.


Сколько воды утекло с того ясного утра, по которому он, юн да зелен, ступил впервые на палубу корабля?!

«Куда течешь, Реченька?»

Было в ту пору ему шестнадцать волшебных годков, шестнадцать зоревых, наливных, росных яблочков. Раздавались еще и вширь, и вразверт его дюжие плечи, каменели булыжины мускулов, подстигал нецелованный сахарный ус.

Восемнадцать... Девятнадцать...

Любили тогда на Реке эту бравую кочевряжину: «Слово матрос – мужского рода, завлекательного падежа, ветреного склонения».

Плачут, клянут, тоскуют, поют пристанские береговые девчата:

Полюбила я матроса –

Утопиться мне в реке:

У матроса папироса,

Якоречек на руке.

Река была разная. Разноликая. В акватории, где целовали матроса азиатские знойные губы тобольской татарки, Река представала в видениях татаркой. Из глуби подсвеченных месяцем вод являлась матросу заплаканная Фатима, шептала ему, отрекаясь сама от себя, горячие, сумасшедшенькие слова:

- Матроса, матроса!.. Озябло... Горит мое сердце! Целуй мое сердце, Волотя-матрос!

Река в забытьи утаенно и сладко стонала.

Текла она дальше.

Между тех отягченных небитою шишкой мансийских кедровников Река становилась мансийкой – тайноглазой и гибкой охотницей:

- Матроса, матроса!.. Возьми мое сердце! Возьми – или я скормлю его соболю!..

Река становилась скуластенькой ненкой. Наивной. Молоденькой. Бестелесной, в широком покрое мехов:

- Матроса, матроса!.. Оленя мой белый! Умчи далеко... Умчи, унеси мое сердце!

Огнезубым, зазывистым, с намагниченным сахарным усом жил в девятнадцать своих невозвратных сегодняшний наш Капитан.

Шло не очень-то вдумчивое холостяцкое соревнование. Чьих пристаней больше, где встречают Илюшку иль Кольку околдованные якорьком да тельняшкой Маруси? У кого из команды таких сладкогубых «зафрахтовано» больше? Итог подводился по осени, по ледоставу. Именные платочки, кисеты, поярковые перчатки, шапки-пыжики и оленьи кисы – вот такие трофеи свидетельствовали в конце навигации о неотразимой вселенской матросской доблести. Самых лучших и самых румяных девчат – от здоровья и сока, как белая репка, потрескалась пятка – увозили матросы с собой. На зимние квартиры. Вступали в «законный». Нарожденные матросята были отменно живучи и по первому зубу уже щипали папаньку за зеленый его якорек и просились на речку.

Ходил сегодняшний наш Капитан на пассажирском пароходе «Жан Жорес». В тридцатом году, двадцатипятилетним молодцем, окончил он речной техникум, исплавал младшие командные должности и вот уже тридцать семь лет капитанствует на этой Реке. Ныне каждый ее крутояр, островок, островочек, протока, излучина, оползень много тщательней карт прорисованы в памяти. «Главной извилиной в черепе» называет он Реку. Грусть и радость его, праздник - будни его, деловые часы и бессонница – даже вовсе окольный иной интерес – все стекается к Ней, все вмещает Она.

Шестерых братьев, шестерых сыновей пересадил старый бакенщик из утлой лодчонки своей на высокие капитанские мостики. Отец родной, и власть Советская. Над двумя фамильными капитанами приспустили корабли флаги, один по преклонному возрасту списан на берег, а трое, встречаясь и расходясь на удельной Реке, на просторной могучей Оби, окликают брат брата и капитан капитана световою отмашкой, гудками и вымпелами. Передав погодившемуся «салажонку» штурвал, оставляют братаны рубки, крепко тискают сами себя и вздымают в пожатии родные ладони, и всегда-то в такие минуты вспоминается им домик над Томью, голоса легкокрылых чаек, матушка, смазывающая гусиным перышком их свирепые, застарелые цыпки, пропахшие керосином бакенщиковы усы, золотые пески Первореченьки.

Многое сберегается в памяти.

Первые капитанские годы...

Река была поделена на лоцманские участки, и на каждом из них корабли проводили лоцманы. Поднимался на мостик неприкасаемый эдакий дядя с соломинкой, застрявшей в похмельных усах, и тогда уж не капитан, а он, дядя, командовал кораблем.

- На церкву правься. Видишь, галка сидит на кресте? Кривая ишо на один глаз...

Правился молодой капитан на церкву. Тщетно в бинокль кривую разыскивал галку.

- Теперь на тот оползень вцеливай. Где зелененька ящерка греется...

Вцеливал на тот оползень...

В особо рисковых местах, на перекатах и мелководье, отбирали, случалось, лоцманы у капитанов штурвалы, и тогда так называемый командир корабля осязал себя чем-то вроде искупанной курицы. Достоверных, надежных карт не имелось, фарватер по каждой весне изменялся – нежданные мели, пески-перекаты, а жмоты-лоцманы отнюдь не торопились выдавать молодым капитанам профессиональных своих секретов. Не только что мели и прочие каверзы, козни, подвохи речные, но даже названия прибрежных селений утаивали.

- Какая, дядя, деревня?

- Деревянная,– приготовлен ответ у лоцмана.

- А эго какая?

- Береговая.

Вот так всю дорогу...

Особо назойливых и неотступных побивали советом:

- Покличь попа в «матюгальник» да расспроси. Евон приход – не мой.

Матюгальником на Реке называется жестяной покрашенный рупор. Ох, уж этот прибор-инструмент! Приснится, и вздрогнешь. Вместе с первой приличной сибирской посудиной появился он на Реке, с основания сибирского флота безраздельно владычествовала его нецензурная пасть над сходнями, над палубами, над пристанями. Капитан, отдавая команду, набирал в свою грудь р е з е р в н о г о воздуху, и упаси бог, если у замешкавшегося матроса или сплоховавшей команды не сразу строптиво и дельно все получалось. Дополнительные разъяснения сопровождались таким звонкокованым, густотертым, на экспорт сработанным «голословием», под которое мигом все поправлялось, налаживалось, корректировалось, горело и плавилось... Бодрела и «умнела» команда, распутывались узлы, растворялись заторы и пробки, снимался с мели корабль, и не болели гипертонией и желчной болезнью отцы-капитаны.

Вспоминается история одного боцмана, самородка, виртуоза и кладезя в смысле «богов с боженятами». Всего-то два слова команды отдать, а как предварит, как подступит! Профсоюз постановил штрафовать его за каждое нецензурное изругательство на один рубль В первую же вахту он спустил две получки. Во вторую достигло на полнавигации. В третью боцман перехитрил профсоюз. Прежде чем поднести «матюгальник» к устам, он выделывал всякие безголосые вскидки, целой серией выполнял несказуемые вольные упражнения, и уж после того к нему возвращался дар речи.

- Трави носовой! – плаксиво и изобиженно, обшипанно и обстриженно произносил он бескрылую, куценькую команду.

На реке, как нигде, живуча «словинка», живучи обычай, традиция. Мучились с жестяным «пережитком», пока не явился взамен микрофон. Пришлось кой-которым изламывать психику: регулировать громкость голоса, вычищать зык и рык из родимых привычных команд, цитировать в глухом одиночестве приемлемую для современного пассажира стерильную расстановочку слов. Ибо стоит пустить в микрофон хотя б одного «соловья» – плывущие вздрагивают. На всех палубах, в каждой каюте – акустика... Если повнимательней вслушаться в обыденную речь, команды нашего Капитана, мы тотчас уследим в них слова-довески. Это постоянное – «будьте любезны».

- Будьте любезны... Отдать носовой!! – упрашивает он первогодка-матроса.

Явное следствие микрофонной переподоготовки.


Смотрят на Реку парни.

Смотрит на Реку наш Капитан.

«Все письмена на Ней, все тезицы. Боевая жила этого организьма...» – стережет его ухо выспренные старожителевы слова. Гордынюшка – дед. Комара и того в обиду не даст. С чертом, видишь ли, скрещенный!

Дизель-электроход оставляет по борту суденышко какого-то нефтяного торгового УРСа. Товары мирского широкого потребления плавит суденышко. В свое время по памяти бы обревизовал Капитан «торгаша». Соль, чай, сахар, спички, табак, сушка-крендель, дробь, порох, капканы, масло, мука, ситчик, спиртишко – вот закадычный тот перечень, которым лет десять назад грузились для Севера трюмы. Ну, нитка, иголка еще... Сегодня сгружают суденышки УРСов на теплом медвежьем следу ковры, телевизоры, книги, заграничную мебель, легковые автомобили, транзисторы, причуды своей и нанюханной импортной моды, косметику, витамины... и эти... действительно – соски, горшочки... (Отошла та пора, когда одна дикая птишь здесь плодилась.) И всего этого пока еще мало и мало. Коротка навигация, и не очень-то расторопно сибирское урсовское «купечество».

Идут нефтеналивные баржи. Шесть навигаций назад появились они на Реке. Миллионы тонн обской нефти доставили они на Омский нефтеперегонный завод. Уважительно смотрит старый Капитан на их низенькие борта, где чуть ли не полуметровыми буквами оттрафаречено – «огнеопасно», «огнеопасно». Такой «синичке» не дивно и море поджечь.

- Фартовые бороды все натворили... Геологи,– кивает на баржи дедок.– Не они бы – лось грызи осину, а медведь – малину. Дичала бы эта тайга и болотина до второго пришествия. Зверя вот только вспугнули...

«Если бы одного зверя... Если бы зверя...» – усмехается Капитан, вспоминая свою прошлогоднюю оторопь. Обыкновенного паровозного гудка наполохался. Случилось это чуть ниже Тобольска. Первым рейсом в ту навигацию шел. Знал, читал, не однажды по радио слушал– пробивается на Север железная дорога, завтрашняя работящая подружка Реки. Что – читал?! Мачты оберегал, проплывая под новым железнодорожным иртышским мостом. И, однако же, так неожиданно рявкнул по борту гудок, что, ей-богу, пружины в коленках ослабли. Чуть бинокль из рук не скользнул. Абордаж померещился. Вот так, каждую новую навигацию и озирайся. Не кури на воде. Паровозы приветствуй... Впрочем, этот курьез – не курьез. Для усмешечйи. А вспомянешь вдруг да оглянешься...

Война. На судне, в составе команды, девяносто процентов женщин. Сарафан вместо флага вывешивай. Исказилось и слово – «матрос». Женский род обозначило. Они же – грузчики и кочегары и прочие службы. Беззаветные бабоньки – вспоминает сегодня их старый наш Капитан. Сейчас от Омска до Салехарда одиннадцать суток расчетного ходу. В ту пору, при всяком везении и мыслимом благополучии, отсчитывали двадцать два календарных числа. Угля не хватало, дров на пристанях не было – шли «на подножном корму». Выбиралась на берегу роща, мобилизовывались команда и пассажиры, в двадцать пять пил сводили ту рощу с лица земли, раскряжевывали на долготье и в плечевую по зыбким трапам переносили кряжи на палубу. На ходу и разделывали. До другой рощи. Рычали и злобились пилы, с накряком ухали колуны, звенели железные клинья – корабль-батюшка жил. Только в один конец рейс пожирал по две с половиной тысячи кубометров дров. Беззаветные бабоньки!

Одной осенью ледостав приморозил корабль в пути. На буксире две баржи. На баржах три тысячи тонн – консервы и рыба. На самом корабле семьсот человек мобилизованных северян. Вот тогда-то без всяких мандатов и сделался наш Капитан чрезвычайным комиссаром пустынной округи. Сто подвод было собрано им вкруг замерзшего корабля, чтобы вывезти мобилизованных в Омск. Всю ту зиму, один за другим, приземлялись впритык к баржам «дугласы», вывозили на транссибирскую магистраль фронтовые консервы и рыбу. Вот тогда задичавшая медленно воля, чувство единоличной, единоначальной ответственности пособили ему одолеть брюшной тиф. Перемог на ногах. Кто не верит – пусть примет за сказку. Жила-была, мол, кишечная палочка и... Капитан. Отстреливался от волков. Серые рыбаки из окрестных лесов частенько наведывались к барже с осетриной. Спал в антрактах между волчьими концертами и ревом снижавшихся «дугласов».

Дизель-электроход разминулся с «германцем». Так именует наш Капитан суда, построенные на верфях ГДР.

А есть на Реке еще «венгры».

И есть на Реке еще «финны».

«Румыны» есть.

Сойдутся да заголосят – «интернационал»!

Но независимо от того, живо и браво в преданиях Реки доблестное сказание о первоявленной домодельной посудине, вскопгившей во время оно зевластыми трубами непорочные небеса Прииртышья. Не без помпы и не без загада купцы нарекли корабель «Основателем». Основатель флота сибирского. С размахом замысливалось! Да подпакостил делу благому тюменских монах-богомаз. Или был он похмелен зело, или глазом не оченно тверд – здесь предание раздваивается, но взамен десяти предержащих букв сумел разместить только шесть: «ОСНОВА»... Далее писать стало некуда. Острие носа... На второй борт разворачивать? Некогда... Большая вода не ждала. Запыхтела «Основа» Турой да Тоболом, устремляясь проникнуть в Иртыш. Паниковали, не дюжили православные старушонки в прибрежных селениях, стремглав укрывались в свои потаенки, в запечья, открещиваясь от зыковатого, дикого, железного зверогласия гудка.

Лиха беда – начало.

Купцы видели: не взять, не добыть им Севера, не оголубить по желань-аппетиту его отдаленных богатств без достойного флота. Разливанное благопоспешество вод, тысячеверстные туземные Палестины по их берегам – «царская» рыбка – осетр, «царский» зверь – горностаюшка, златобархатный соболек, тундровая собачка – песен – все почти задарма – нитка бисеру, медиа бляшечка. Некогда, брат во христе, остатние буквы дописывать. Становился сибирский купеческий флот.

Позднее томская купчиха Фелицата Корниловна собственноручно навесит пощечин непотрафившему капитану. Матушка-судовладелица! У капитана седая была борода, и в нее хоронились бессильные, стыдные слезы.

Колчаковщина оставила на пристанях кладбищенскую тишину. Остовы кораблей. Случившиеся кое-где в «живых» даже взгудеть-то гудели с «насморком». От «лошадиных сил» – одно звание, борты и трубы исклеваны пулями, на палубах порезвились «дюймовые». Не по разу горели посудины. Сам Ильич обратился в ту пору к водникам. «...Я повторяю, что от предстоящей кампании водного транспорта наша судьба, может быть, больше зависит, чем от предстоящей войны с Польшей, ёсли нам ее навяжут... Нельзя терять ни одной недели, ни одного дня, ни одной минуты, надо остановить эту разруху и утроить и учетверить возможности... И вот водный транспорт должен сделать в водную кампанию дело героическое...»

Дело героическое...

На сибирских пристанях обычные недели сменились «неделями трудового фронта».

Уже весною голодного 1920 года с Обь-Иртышья по адресу: «МОСКВА. ПРОЛЕТАРСКИМ ДЕТЯМ» было отправлено сорок две тысячи пудов осетрины и нельмы.

Наспех подлатанные «Добрыня», «Мария», «Волна», с пятнадцатью буксирными баржами, груженными хлебом, мехами и рыбой, в августе 1920 года повстречались в Обской губе борт о борт с морскими судами, направленными в эти воды по указанию Владимира Ильича. Карская товарообменная экспедиция находилась под его личным и постоянным надзором.

Осенью того же 1920 года речные продотряды заготовили двадцать тысяч голов оленей, миллион двести тысяч беличьих и четырнадцать тысяч песцовых шкурок.

И зажигал уж в тот год маленький бакенщик, старый наш Капитан, золотые огни на своей Первореченьке.

Становился теперь пролетарским флот.

Сейчас Капитан командует «чехом».

Вот так и заселялась Река – от «Основы» и до речного интернационала.

Корабли-«европейцы» давно не диковина на Ее многоводном просторище. Пол-Европы в регистры свои прописала. Назвала легендарными именами несгибаемых генералов, звездными именами – первопроходцев космоса, полюбились, по нраву пришлись невоспетым водам Ее композиторы-классики. «Алябьев», «Мусоргский», «Римский-Корсаков», «Балакирев» – экая «могучая кучка» гудиг-возгудает на волюшке. На две тысячи семьсот сорок один километр, от Омска до Салехарда растянулась их белая лебединая стая. На периферийных линиях сии маститые магистральные витязи Реки встречаются с «меньшими» своими собратьями – неумерными ОМ, ласково прозванными на берегах этих «омиками», нумерными МО – соответственно «мошками». «Мошка ли, блошка – везет понемножку». Запривередничай летная авиационная погода, и народу на пристанях – пушкой не прострелить. Муравейниками кишат пристани. Если солнечный час, то вповалку лежат на песках, набирают загар. Из всех окрестных глухих урманов, из комариных царств, их «перспективных на поиск» тундр стекаются на огоньки дебаркадеров взыскующие Крыма курортники, рассматривающие в отупении бледный свой пуп позеленевшие от формул заочники, подержанные холостяки со списком «текстильных центров» в блокнотцах, отцы семейств с таежными выводками, командированный люд, разочарованный люд... Встречным потоком сбегают на берег студенческие отряды, с засученными уже рукавами, столичные закройщики и парикмахеры, которым осталось до пенсии год-полтора, вездеходы-кавказцы с ходовыми «субтропиками» для торгов, сезонники на путину, краеведы, разыскивающие кого-то по кладбищенским надписям.

Франтовато ступают на сушу отбывшие вахту молодые матросы – воспитанники мореходных училищ, проходящие практику под началом нашего Капитана. Эти зовут его «дедом». Январева Володьку видел «дед» со скуластой, должно быть, башкирочкой. Уфу расхваливала. Семиволков Аркашка в чем-то клялся и присягал черноглазой кавказке с Горно-Правдинской пристани. Хохотала и сдерживала за пуговку с якорьком Самохвалова Генку затронутая до алых румянцев чувашенка. Прочие нации... «Это в скольких же видах-обличьях должна ребятишкам являться Река?» – вспоминает свою холостяцкую пору, свои именные кисеты седой корабельщик – курсантский кумир.

Украинская мова, белорусский распев, казанские «нефтяные» татары, мордвины, марийцы, домашние заселенны Реки – ханты, манси, селькупы, коми и ненцы – чем не столпотворение, не «смешение языков»? Вот он что понаделал-затеял бородатый тот парень, товарищ геолог!

Геолог?.. О нем-то особо. О нем-то высоко!

Щедрый бродяга века, с лосиною жилой в ногах, с такой же чащобной судьбой. Нет, не ты ему, сердобольная сибирячка, краюшку хлеба на участь бродяжью по старообычаю, а он тебе, он! Миллиардами ахает! Триллионами свой народ одаряет. Нефть. Газ. Золотое дно Родины бородою причуивает.

Геолог...

Слово, неведомое ни хантыйскому, ни мансийскому, ни ненецкому языку – сегодня это слово поется, рифмуется, на алых цветет полотнищах, звенит из колоколов репродукторов, идет в набор, отстукивается телеграфами, заселяется в самых дальних, глубинных чумах и стойбищах. Геолог. Нефть. Газ. Слова эти стали настолько обыденными и заурядными в этих широтах, как извечные, каждодневные хлеб и вода. Он свой в тайге. Он обжил тундру. Он возмутил реки. Он заварил здесь Мировую Обскую «уху».

«Пожалте к моему Шалашу! К моему Костру, современники!!

Лось грызи осину,

А медведь малину...–

повторяет случившийся ненароком «стишок» всей тайги старожитель и победно при этом глядит на парней. Так глядит, словно он-то и есть тот, из сказки петух, что вдруг взял да и снес им в ладонь золотое яичко, А что? Его край! Под его курятником ведут наклонную скважину. Его берега. ЛЭП – КАК ХЛЕБ! – взывает к Реке с крутояра кумач. Это потому, что голодают без электромогущества нагнетенные нефтью и газом подземные прорвы. Пасуют пред ними моторы и энергопоезда.

Над Рекой, где-то вровень с гусиными кличами, перекрещиваются чашами изоляторов стальные опоры, провисают провода высокого напряжения. В прошлую навигацию этого не было. Было лишь – ЛЭП – КАК ХЛЕБ и голые берега.

А сейчас паучком копошится на вязи опор поднебесная чья-то судьба, комсомольская чья-то путевка. На семь ветров, на самые чистые свежие воздухи выписана.

- Погадай ему,– заспешил по карманам дедок, заприметив цыганку с колодой в руках, с шестилетним «ребенком» у юбки.

- Кому? – послюнявила пальцы цыганка.

- Во-он-он! К божью ушку взбирается, – указывает на верхолаза дедок и протягивает подержанную рублевку.

Гадалка, как и во все века,– оптимистка:

- Сядет он, сокол, не на голый кол. Сядет он, сокол, за свадебный стол... Два пульца горячих о нем содрыгаются. Сердешный пульц на бело плечико урониться его созывает, казенный пульц железы к сердцу ему несет.

- Ордена, надо быть,– поясняет гадалка.

- Грамотная оракулка,– подмигивает ребятам дедок.

- Мой, шалопутный, тоже где-нибудь туто,– зашвыркала носом цыганка.– Разыскивать еду, щедушного. Спал и нефть, эту саму, во сне открывал...

- А тпррру... А аллюру не вскрикивал? – раскатывается старожил.

- Возьми свой постылый рупь! – взвинчивается цыганка.– Думала, ты пожилой гражданин, а ты –изгалятель!.. Где он, рупь?..

Рубль между тем наглухо запропастился в бесчисленных юбках.

- Стихни. Утихомирись,– гладит повинный дедок цыганенкову голову.– Купи ему щиколатку в буфете. Лампасеек ли... Кем будешь – вырастешь? – ластится дед к цыганенку.

- Капитаном. Как дяденька,– указывает на старого корабельщика, выдает его тайноприсутствие востроглазый малыш.

Старожитель оглядывается и сникает.

«В меру ли возносил... возносился? – перебирает он в памяти свое толковище-беседование.– Бывалый же человек рядом слушал стоял. Испожизненный здешний речник...»

- Скоко время? – справляется у ребят пошатнувшийся «краевед».

- Четверть восьмого.

- Засиделся я с вами,– дарит по улыбке парням.– Вы на Реку смотрите... Впечатляйте носы! – словно бы расстилает он широким намахом на их погляденье грядущие воды Ее и Ее берега.

Разостлал – и сам первый в тревогу ударился:

- Это что?.. Ребятушки... Капитан... У вас глаз потверже...

Под обрывистым голинистым крутояром, со следами паводковых недавних обвалов, горел высокий костер, а поодаль некие существа, похожие на рыжие пни, сорвавшиеся со своих корневищ, заделывали бесноватый танец. Среди этих невнятных кикимор просматривался человек. Похоже, девушка. Похоже, косынкой корабль призывала.

Место было глухое, от сел, пристаней удаленное – Капитан заспешил в рубку. Корабль сбавил скорость до самого малого и потихоньку начал подваливать к берегу. Пассажиры заполнили борт, волновались, гадали.

- Закончат вот танец, зажарят на этом костре, и прощай молодость,– предсказал «Дуняшка», когда среди пляшущих и дико взывающих леших была явно опознана девушка.

По ее знаку танец померк. «Пни» присели, затем прилегли и начали выползать из своей рыжеватой коры. Ногами вперед... Обыкновенные ребятишки, девчонки. Целый отряд. Теперь они вместе с вожатой сбежали песчаной косой до урезу воды, махали кто только что содранной шкурой, кто – просто руками, беззаветно, восторженно голосили:

- От-кры-тье-е!! От-кры-тье-е!!

Близко к берегу Капитан не рискнул. Еще мель поцелуешь. Спустили шлюпку. Володька Январев и Семиволков Аркашка ударили в весла. Вскоре на корабле появилась вожатая – молодая хантыйка с возбужденной, горластой оравой своих следопытов. Доставили и «открытие»– тяжеленный, целехонький, без единой зазубринки-трещинки мамонтов бивень.

- Семи кораблям стреляла, и ни один не остановился,– оправдывалась перед Капитаном девушка.– Последний патрон израсходовала,– открывала она на погляд переломку-двустволку.– Говорю тогда: «Разводите, ребята, костер, натягивайте на себя мешки и пляшите. Корабль удивится и остановится».

- Там... Если копать... Если дальше копаться... Там, может, само мясо мамонтово лежит... Замороженное! – азартно выкрикивали следопыты, сверкая чумазыми рожицами.

- Давайте выкопаем,– расплылась старожителева борода.– На коклетки пропустим, съедим по коклетке – сразу мамонтовая сила прибудет.

Черноволосый коротышок между тем натянул на себя бумажный из-под цемента мешок, упрятался с головой и конечностями в его полую емкость, опять превратился в «пень». В мешке только прорезь для глаз, черта носа и рта, устрашительные усы прорисованы углем.

- Это я придумал,– глуховато доносится из мешка.– От комаров и от оводов...

- Как же ты пылью... цементом не задохнулся, эдак лихо отплясывая,– присел против прорезей дед.

- Мы их выполоскали,– бухтело в мешке.

Пассажиры щупали бивень.


Солнце в такую пору долго высматривает-выискивает над горизонтом укромную западенку. Схорониться на пару часов, подремать. На одной щечке спит в эту пору солнце. Второй стережется. Не проспать – петухов взбудить, шмелю крылышки обсушить, елке «свечечку» обогреть.

Оттого-то и белые ночи. Оттого на Реке и дивы... Начинаются дивы всегда на изгарном закате, когда солнце – не солнышко уж, а всего от него косачиная алая бровь – над хребтами Уральскими лишь остается. Вот и она потихоньку смигнулась, упряталась. Над незабудковой искренностью воды распростерлось – вдали, впереди, между двух берегов – протяженное узкое облачко.

Солнце да облака, они – старые волхователи, давние чудотворцы... Подожгло это облачко схоронившейся косачиною бровью, осияло недремною солнцевой щечкой – и взгорело нещадным румянцем, вспылало, оплавилось, пронзилось до самой последней кудряшки, до самого тонкого перышка изгарным закатом надречное длинное облачко.

Крокодил... Розовый крокодил там вдали, впереди, над Рекой обозначился. Иззубренный панцирем хвост над Уральской грядой извильнулся, а разомкнутая розовозубая пасть, ноздырье, должно быть, енисейские кряжи вынюхивает.

Есть и лапы, и выпучены в надлобье глаза.

Долго держится облачко в образе.

Сотни взоров к себе притянуло.

- Тьфу ты, господи! – спохватывается зачарованный старожитель.– Это надо же время убить?! Коркодилом - тварю любуешься... Коркодило?! А буфет этим часом закроют...

Капитан перед вахтой обходит корабль.

Ночью вахты несут капитаны.

На корме собралось население от трех до семи. Тут же и цыганенок.

- Трави носовой! – отдает он команду и вослед ущемляет татарчонку-ровеснику нос.

Азиат не скулит, не робеет. В свою очередь зажимает меж пальцев цыганское нюхальце и тоже по-уставному командует:

- Отдать носовой!

- Трррави носовой! – гундосит цыган.

- Отдать носовой! – пыхтит крепышок татарчонок.

Теперь до чьих-нибудь слез не расстанутся.

Самые малые, прильнув к зарешеченному барьеру, ограждающему борты, следят, не смигнув, подкрашенное закатом неистовство струй, выпирающих из-под винта,

- Как каша кипит,– находит сравнение один. Каша белая. Скажи, как кисель,– поправляет второй.

Гладит, походя, погодившиеся ребячьи головки наш Капитан. Тихо, тихо смеркается.

Красные бакены, белые бакены – каждый сам по себе умница и «колдун». Сам определяет: светло на Реке или уже потемнело. Явись туман или ранние, от обложных туч, сумерки – каждый сам себя зажигает, сам по себе горит. Фотоэлемент. «Где ты, где, семирадужный тятенькин керосин? С Кавказа везли, а по нефти плавали... Дивы!»

Зажигает Река красные и зеленые «правила».

Капитану на вахту.

Ночью вахты несут капитаны.


Есть ли запах у древностей?

Кто его знает.

Капитан непременно уверен, что сейчас ему «мамонтом» пахнет. Бивень сложен на нижнюю палубу, а на мостике, будьте любезны, пронзает, навеивает.

«Вот ископаемый! – размышляет-беседует сам с собой Капитан.– Через миллионы лет клык свой явил! И ни чатинки. Ни трещинки, ни зазубринки...»

Капитанушко трогает кончиком языка свой подъеденный зуб: «Не болит, а шатается. Живьем последние растеряешь. Век не вытерпливают».

Вспомнил «творческого индивидуума»:

«В которой каюте он? В двадцать восьмой, кажется. Как это он о коротком знакомстве?.. «В зубки посмотреть ближнему своему». Сынишку везет рекой подышать. Все с блокнотом подстраивался. «Узелки биографии» интересуют. «Взлеты, шлепки и падения». «Очерк о вас написать попытаюсь». Был таковой обо мне. Был, дорогой. «Душа Иртыша» назывался. Ду-ша Ир-ты-ша... От мамонта клык, от меня очерк...»

Капитан усмехается:

«Индивидуум, действительно! Стопку выпьет, а куражу, словотворчества!.. «Пить так пить! Жаждую, чтобы дым за кормой шел!» – подстрекает очередную чью-нибудь биографию. Ко мне, верно, без коньяку подстраивался. Не насмелился. А к деду, к цыганке... У кого только «из души пробку»… откупорить душу кому не пытал? На полпути заявляется. «Примите шефство над творчеством, Капитан. Аккредитуйте до Салехарда полсотни. Проконьячился нерасчетливо. Потомка кормить не на что». А дым за кормой, будьте любезны, окончился?

- Да-а-а... Плывет тут еще одна интересная личность. Тоже–в зубки бы посмотреть.

- Ну вот, дорогой. Дам буфетчице я указание. Парнишку твоего пусть кормит под пряжку, а тебя, будьте любезны, на рубль в сутки. Без «дыму». Эдак и до «голосов» додымляют. Русалки за бортом скатерти расстилают. Бывалое дело на кораблях...

Третий день теперь на рубле плывет».

На крутом повороте Реки Капитан забывает про «двадцать восьмую», настороженно всматривается в огни, в огоньки. Дизель-электроход оставляет по борту сухогрузные караваны барж. Кирпич, цемент, блоки домов, щебень, стекло, арматура – плывут караванами новые города и поселки. На Север! На Север! Скорее на Север!.. Солнышко на одной щечке спит – Река не спит. Ото льдов и до новых льдов – беспрерывный рабочий день. «Боевая жила этого организма».

«Индивидуум – тоже на Север. «Языковый котел,– говорил.– Современник в ассортименте»... Как это он портрет мой описывал? Вслух, под собственную диктовку в блокнот заносил. Не поступит ли с моей стороны возражений. «Умеренно грузен. Стрижен под «бокс». Фасад золотых зубов. Румян, но не склеротически». Не скле-ро-ти-чес-ки?..»

Фу! Опять Капитанушке мамонтом напахнуло. Запах необьясним, но, убей,– точно, истинно – мамонтом:

«Вот ископаемый! Хоть на борт сих останков не допускай. Как-то раз возвонок его вез – тоже само о вечности думалось. О тлении, нетлении и бренности... Через миллионы лет, будьте любезны, бивнем своим достигает!»

«Может, добавить в «двадцать восьмую» рубль? До Салехарда еще трое суток без мала плыть. Замрет. Вдохновения после не соберет. Кто их раскусит, «творческих»? На что упирает! И Ной, дескать, пьян бывал, а корабль-ковчег рассчитал. Откуда и капитаны пошли...»

«До оголенных чувств моих все добирался. Каковы они, неподмесно-пронзительные, в служебно-житейских победах и передрягах. Подай ему их в первородстве и свежести. Хе, парень. Сам оголяйся, если сумеешь. Душа не карман–не выворотишь. Не побренчишь мелочью... Записал, что румянец не склеротический, и шуруй в отдел кадров. Там – анкета, там наградные листы. С последнего, свежего, и перебели. «Старый Капитан – имярек... Тысяча девятьсот шестого года рождения. Образование – среднетехническое. До этого награжден орденом Трудового Красного Знамени и медалями. На речном транспорте работает с 1920 года. В том числе тридцать пять лет (теперь, считай, сорок) на должности капитана. В течение двадцати лет (теперь, считай, двадцати пяти) назначается старшим капитаном по отстою флота...

Капитан вспоминает отдельные строчки из наградного листа, которым пять лет тому назад он был представлен к ордену Ленина. Не все строчки. «Инициатор создания совета командиров и возглавляет его,– записано там.– Является лучшим капитаном Министерства речного флота,– записано там.– Ударник коммунистического труда, член бюро цеховой парторганизации и группы народного контроля»,– записано.

«Вот, к примеру, я втайне цыганом в насмешку себя называю,– продолжает негласно беседовать с «двадцать восьмою» каютою наш Капитан.– Цыганом! А к чему, почему – супруге на мягкой подушке не выдамся. У нее поход в гости спланирован или билеты на знаменитость заказаны, а благоверному в тот самый час на Иртыш заприспичило, И сбегу! Убегу. Выходные дни, а я на Иртыш. Старший капитан по отстою флота. До трехсотпятидесяти кораблей зимуют в порту... Не пройдусь вокруг них, и насмарку мои выходные. Насмарку! Неуложно тебе, неугревно, знаменитость не в знаменитость, на домашних досада никчемная, кровь в тебе вроде недосоленая, сна нет... И тогда привстаю потихоньку, как тот беззаветный цыган из рассказов отца.

Конокрад семикаторжный жил. Добрую лошадь завидит – седалищный нерв у него вскукарекает, шпоры из босых пяток растут. Полгода будет охотиться, а обрата- ет ее, ненаглядушку. Со временем разбогател. Лошадей, что у меня кораблей. Косяки. Пастухов завел, на всех ярмарках торговал, имя его в каждой драной цыганской кибитке славится, а спать, будьте любезны, не может. Не может – и баста! Снимает тогда среди ночи уздечку с гвоздя, весит на локоть и к родимому своему табуну. Яко тать, яко тень, яко – серый волк. Часами скрадывает себя, чтоб пастухов провести. В росе вымокнет, в конском горячем навозе извазгается, а самолучшего рысака оголубит. Свисту тут, вопля! Восторгу, гиканья!.. Круга в два обметелит, освищет табун на «украденном» жеребце и из рученек в ручки его пастухам. «Те-те-ри!» «После этого, будьте любезны, уснет. Вот такая зараза и у меня. Тольчо что корабли не ворую. Начинает весенний лед созревать – тут и вовсе петуший сон. Почему, может, и румянец не склеротический».

«Оголенное и пронзительное? В первородстве и свежести?.. Случалось, парень, оно и такое. Случается... Иногда сам не подозреваешь, что соседней секундой наскажется. Не ум-мудрец, не язык-блудня, а именно чувство– подозреваемая и оспоряемая материя-душа слова твои составляет.

Орден Ленина мне вручили.

Являюсь домой, а навстречу мне внук пятилетний – Серега. Набодрил выше челки мою старую форменную фуражку, вскинул пять пальцев под козырек и картавит, лепечет навстречу:

- Деда! Поздлавляю тебя с высокой нагладой! Сто лет тебе, деда, плавать. Шесть футов тебе под килем!

И завис мне на шею, теплый румяненький мой якорек. Понимаю и знаю, что старшие этим словам обучили его,– а вот сместилось дыхание – и баста.

Два портрета висят у меня: батя родной и Владимир Ильич. Упрятал я нос во внуково ухо, и понесли, понесли меня ноги к простенку с портретами.

- Отцы мои, бакенщики!..– вроде к рапорту голос напряг. Еще чего-то душа немтовала, силилась высказаться, да не всегда ты слова ее, кличи разведаешь и на внятный язык поместишь. Только ночью глубокой осмыслил, к чему я вдруг Ленина в бакенщики воспроизвел. Огни на Реке Человеческой?! Отец на Томи, Ильич – на Реке Человеческой.

- Отцы мои, бакенщики! – потом уж в прозрении шептал.

Сон сбежал.

Поднялся и принялся внука рассматривать. Очень успокоительное и жизнерадостное это занятие – смотреть-наблюдать, как сонное брюшко у маленьких дышит. Потом на Иртыш повлекло. К кораблям. По морозцу...»

Ветерок понарушил чуть рдеющий глянец Реки. Встречаются и расходятся корабли. «Алябьев» на горизонте. «Кто там из «моих»? – припоминает седой корабельщик. Да. Приходится припоминать. Редкое судно разыщешь сейчас в пароходстве, на котором не бодрствовали бы его «салажата». Капитанами плавают. Старпомами. Синявский Анатолий, Шамов Эдуард, Сазонов Андрей, Беззубик Эдуард... В два десятка фамилий не впишешь. Новое офицерство Реки. Молодое и образованное. «Может, оно и есть – нетленный мой «бивень»? – приветствует «Алябьева» – Анатолия Синявского наш Капитан.

Белая ночь.

Возобновляется молчаливое собеседование с двадцать восьмою каютой. «Ты, парень, тоже не от резвости и любопытства лишь души «откупориваешь». Тоже свой «бивень» отращиваешь. Канут годы, уйдут поколения, а строчка твоя возьмет да и высветится. Засвидетельствует нас. Был, мол, век и жил человек... И росла во славе Река... Вот, послушай, чего расскажу. Уж откроюсь маленечко...

Как сего Капитана провожали однажды на пенсию.

Четыре года назад «торжество» это правили. Ворох подарков! Именные золотые часы (не опаздывал бы анализ снести в поликлинику водников), хрустальный сервиз («склянки» играть), магнитофон с записью гудка моего корабля (печенку травить). Стопка адресов. От министерства, обкома, от пароходства, товарищей... Двадцать две папки. Речи. А в тех речах опять я – «душа Иртыша», «Живая легенда Оби».

Стихи поднесли: «Шлют привет тебе чайки речные». Разжалобливают, будьте любезны, разнеживают. Хрусталь резной жаро-птичками заиграл. Спектры света сижу изучаю сквозь пленочку слез.

«А зачем же вы эдак, ребятушки? – сам себе думаю.– Ведь если мать ребенка от груди, к примеру, отучивает, отнимает, нешто станет она ему титину негу и сладость расписывать? Напротив всегда! Полынью, горчицей сосок натирают. Колючую щетку взамен из кофты выпрастывают! А вы?.. Без вас знаю, сколь сладка она, Реченька, сколь мила и зазывиста. Больше вас знаю!! По весне – первый гром во льдах – загляните-ка в поликлинику водников. Болеют, казнятся и усыхают отставные старые капитаны. Сто семь «хворобин», его семь обострений у каждого вдруг приключится. А хвороба-то, будьте любезны,– одна. Журавлиная. Льды на Север идут, тянут шеи на Север, скрипучих сухих позвонков не щадя, отставные старые капитаны. Жалко вздрагивают изостренные кадыки. Тоскуют глаза. Щепочками в Реку балуются... Только что не кричат, не курлычут сивонькие журавушки».

Вот так, товарищ мой творческий, в душе напевалось, насказывалось. А представили слово – на понюшку от той заготовленной речи осталось.

- Товарищи! – президиуму сказал.– Ребятушки! – голос в зал надломился.– Сорок шесть лет я проплавал на ней... Позвольте, будьте любезны... пятьдесят...

Сам собою народу поклон получился, и кончилась речь. Вот так, брат, и оголяешься. На две десятых процента.

- Оставить «деда» на мостике!! – кличи по залу пошли.

- Река дедова!! – салажата мои нагнетают.

А я ослабел. Всегда в кулаке себя тискаю, а тут – хрустали... Спектры света сижу преломляю.

Ну и спробуй супруге о том расскажи! Хе, сивко-бурко!..

Плаксе, что ли, детей народила? Корабль – место не мокрое...

«Надо, по-видимому, вне лукавого случая, добавить все же «индивидууму» кредиту? Сам видел – сынка ему два ливерных пирожка в бумажной салфетке нес. Сейчас аппетит – пещерный! Мудреный народ – эти творческие! Тот же Алябьев... Запузырил на всю поднебесную «Соловья» и, пожалуйста... Гордость России. В теплоход, будьте любезны, обратился. Добавлю кредиту «индивидууму». Интеллигентно попридержал, а теперь добавлю».

Дизель-электроход обгоняет целый караван барж, груженных крупнодюймовыми трубами. Под нефть или газ уготованы. Их полые зевла сложены поперек барж в огромные высокие треугольники. Поравнялись.

Трубы пронзило зарей. Сейчас они похожи на пчелиные соты, текущие розовым медом.

Дивы на Реке. Дивы!..

Открывает Капитан в рубке дверь. Чу! На палубе разговор.

- Сейчас они, зори у нас, что невесты в соку и на выданье,– доносится снизу басок старожителя.– Молодые, неуснутые, просиянные,– кровушка с молоком! А вот осенью по-другому... Густеют по осени. Мраку в них больше. Как железо при разогреве... Почему заприметил,– на глухариные прииски в это время хожу.

- Куда, куда?

По голосу опознал Капитан своего дебитора-задолженника.

- На глухариные прииска,– не смутясь, отвечал старожитель.– Обсыхает одна крупнопесчаная грива.– Косой зовем или салмой. На той гриве – беленький мелконький камушек с гор Уральских весенней водою наносит. Глухари разрывают песок и тот камушек с радостью склевывают. «Жернова» на зиму в свой пупок запасают. Есть там один обрывистый берег. Заляжешь на нем и дивуешься. Ровно стадо баранов на гриве пасется. Сотни, сотни, ежель не тысячи птиц сюда из таежного округа слетывают. Аж песок под когтями поет, да щебеткают клювы. «Ах вы, умницы,– думаешь.– Ах, хозяева!» Раз не вытерпел – выстретил я. Заря мне в глаза падала. Как железо при разогреве... Что взнялось?! Как взнялось их тьма-тьмуща на эту зарю – гром, братец мой, из-под крыльев взрыдал! И не стало зари.

- Это надо мне записать,– зашелестели странички блокнота.

- Токо что записать и осталось,– поскучнел басок старожителя.– Выбили их. Прямо на прииске выбили. Камушка-то нигде, кроме склонной уральской той гривы, нет. А в тайгу, что ни человек поселяется-едет, то и новое человеко-ружье. Я вот хорохорюсь перед ребятенками, бренчу – нефть, газ, геолога восхваляю, а на душе – кошки... Почему оно так у нас получается: Отечество одаряем, а край родной щиплем?.. Ежли ты истинный сын страны, то живи ты, трудись не за-ради ясной пуговки на мундире!

«Запиши, запиши,– мысленно подстрекает наш Капитан владельца блокнота.– Здесь душа... И без «дыму»...»

На Реке появляются ранние «мошки» и «омики». Повстречалась прострельная кокетливая «ракета». Пыхтит, поспешает куда-то еще стародавний плавучий угольный кран. От льдов и до новых льдов неумолчна Река. Она в работе. Она авралит. Она вздыбила сегодня главную волну в извечно покойном течении своем. На следу, на горячем медвежьем следу растут по Ее берегам города, встают нефтепромыслы, станции и подстанции, опоры мостов, искрят напряженные линии электропередач, пульсируют голубые и черные жилы газонефтепроводов, заселяют Ее берега искусные мастера и неискусные пареньки. И все это скоростное развитие,– возможно, и сверхскоростное – питает Река. Тысяча четыреста сорок притоков сбегаются к Ее работящему стрежню.

Щупальцы поиска.

Тропинки глубокой разведки.

И ведут, и ведут капитаны «мошку» ли, «блошку» ли по узеньким неизведанным речкам. Везут высоких парней – геологов. Берег к берегу ластится кронами кедров. Здесь на мачты доподлинно прыгают белки. Здесь мотают башкой, огрозясь кораблям, круторогие дерзкие лоси. Здесь нога человека – Нога Человека. Ступи, добрая. Совестливая. И разумная.

- Дивы на Реке, дивы...

Талантливая, говорят, в Ней вода. Башковитую дерзкую дюжину лауреатов подарила лишь в этом году невоспетая Обь науке, народу. Микроб творчества здесь заселяется людям в высокие помыслы.

Далеко, далеко от Ее берегов до Москвы. Далеко – а из Кремля смотрится. Державная ныне! Державную высит волну. Державную правит судьбу.

«Дадим в 1980 году 230–260 миллионов тонн нефти!» Мимо скольких таких полотнищ проплывают в сей час корабли?

- По тонне на нос получается,– подсчитывают досужие сибирские старожители.

- Миллиард! – предсказывают нефтедобычу 2000 года сибирские академики.– Миллиард тонн обской нефти.

- Река века! Река века... Столько лет тебя знал, негромкую, непоспешную, и вдруг – Ре-ка ве-ка,– словно бы первоклассник «маму», находит и видит в слоrax Капитан.– Так круто! И годы под горку так круто...

«Ну, хорошо,– ревниво опять адресуется к мамонту.– Ты бивень сберег? А я? Они, «салажата» мои, погудят. Походят за льдами. А – я? Ты мороженый, а мне зябко. Ведь отлучат. Годы отлучат. Придет час, и не скажешь: «Братушки, дозвольте!..» И в какой час? Росла во славе. Моя до седин, Нареченная!

Ночью вахты несут капитаны.

Ночью в рубках случаются дивы.

Сгонишь мамонта, является в бликах рассветных волн заплаканная Фатима:

- Матроса, матроса! Горит мое сердце! Целуй мое сердце!.. Волотя!

- Тсс-с, глупенькая! На пенсии я. Из милости на Реке. Если б снова с матросов...

Убегает, сминает босою ножкой солнечных зайчиков на волнах голубая девчушка, с оттопыренным голубым локотком... К черным носикам беленьких медвежат. Это зябко, коль реки от нас убегают.

«Беги, девочка. Вечно беги! Если б снова – «пескарь»... Если б снова – с матросов!.. Кого стариковская ревность украсила? Разве что – поликлинику».

Годы ли, предчувствие ли скорого расставания, но все доверительнее, чаще и сокровеннее беседует с Рекою наш Капитан. Давно Она перестала быть для него текучей водой, географией, давно почитает он Ее за близкое понятливое существо.

Странные вопросы задает иногда Капитан:

«Куда течешь, Реченька? Куда? – дикая и державная...»

«В Великое Завтра, мой Капитан. В Страну Могущества Русского»,– распрастывает и высит свою рабочую озаренную грудь Река.

Уцепились, до чьих-нибудь слез не расстанутся татарчонок и цыганенок:

«Трави носовой!»

«Отдать носовой!»

«Кто эти дети? Куда ведешь их, Реченька? Куда несешь?»

«Это грядущие мои капитаны,– крепчает рассветной волною Река.– На стрежень века несу. В Великое Завтра». «Не забудешь хоть Старого? Пятьдесят лет у Твоей груди! И всегда в кулаке себя!..»

«Блёмм-м, блёмм-м, блёмм-м»,– разбиваются встречные волны о нос.

«Ты станешь моим кораблем»,– говорит Капитану Река.

Невнятные волны.

Не разбирает их слов Капитан.

Дивы на Реке, дивы!,.


О моем друге

Нет уже с нами талантливого писателя Ивана Ермакова. Недолгой была его творческая жизнь. Но сколько было им создано! За двенадцать лет полтора десятка книжек... Это сколько же времени нужно человеку провести за рабочим столом, сколько нужно вместить в себя событий, встреч, лиц, характеров!.. Вместить, переварив все виденное, слышанное, кем-то и тобой самим пережитое, образовав тот чудесный сплав, который называется неповторимым ермаковским сказом.

- У меня первое дело – Слово,– круглоокая, говорил Иван. И ничуть не преувеличивал. Словом его всяк заслушивался. Обыкновенная вроде бы сибирская речь, а как зазвучит со страниц его книжек речь-реченька, как польется серебряным родничком – волшебство, да и только!

Вкус ермаковской прозы необыкновенно терпкий. Потому что Иван Ермаков талант высокой, чистой пробы. И чем дольше его нет с нами, тем больше я понимаю, кого мы потеряли, в сущности, не оценив по достоинству. Талант можно ненадолго остановить, укоротить ему век, но если праведное слово его звучало – звук этот донесется и до правнуков наших. Я-то ничуть не сомневаюсь, что Ермакова будут читать с превеликим наслаждением, как мы, к примеру, читаем «Конька-Горбунка». Вон как дивно и целомудренно называются его сказы: «Ленинское бревнышко», «Голубая стрекоза», «Стоит меж лесов деревенька», «О чем шептал олененок», «Володя Солнышко».

После войны И. Ермаков был артистом-кукольником. Наверное, это очень трудный род искусства. Ведь в зале дети, и говорить с ними надо просто и доверительно. Надо и самому веровать в победу добра над злом. Надо уметь ненавидеть и любить, плакать и смеяться, как герои лучших русских пьес. Иван все это умел. Он был большой мудрый ребенок. Когда он читал свои сказы по телевидению, я не мог оторваться от экрана. Я что-то не помню ни одного писателя, которого слушал бы с таким вниманием. Это был поистине театр одного актера! Но какой талантливый театр!

Он был добр, и герои его были добры. Добры, но мужественны. Они знали, почем фунт лиха.

Я верю, написанное Иваном Ермаковым не канет в Лету, не зарастет травою. Говорю это не для красного словца.

Зот Тоболкин


Содержание


Стоит меж лесов деревенька. Соколкова бригада. Сорок седьмая метка. Дымково бессмертие. Кузнецы. Зорька на яблочке. Авка слушает ветры. О чем шептал олененок. Голубая стрекоза. Куда течешь, реченька?.. Зот Тоболкин. О моем друге


Иван Михайлович Ермаков


ЗОРЬКА НА ЯБЛОЧКЕ

Редактор Н. Листикова. Художники В. Кочкин, А. Виноградов. Художественный редактор Н. Егоров. Технический редактор Л. Киселева. Корректор

3. Князькова.

Книг отпечатана по оригиналу-макету, изготовленному на печатно-кодирующем и корректирующем устройстве «Тула-У». ИБ № 1623. Сдано в набор 21.01.80. Подписано к печати 29.02.80. А09036. Формат 84Х 108/зг. Гарнитура лите рат. Печать высокая. Бумага тип. № 1. Уел. печ. л. 11,76. Уч.-изд. л. 11.8? Тираж 100 000 экз. Заказ 1020. Цена 90 коп.

Издательство «Современник» Государственного комитета РСФСР по дела издательств, полиграфии и книжной торговли и Союза писателей РСФСГ 121351, Москва, Г-351, Ярцевская, 4

Книжная фабрика Mb 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, г. Электросталь Московской области, ул. им. Тевосяна, 25