# Чужая музыка

Николай Иванович Коняев

## ФРОЛЫЧ И БОЛТУН


Столяр домоуправления Егор Андреич Бородулин объявил по пьянке забастовку. Всерьез и надолго настроился. Спозаранку за столом. В просторных серых валенках, трусах, несвежей майке. На покрытой чахлой волосней груди бледная наколка — пунктирный контур голубя с цветочком в синем клюве. На кухонном столе — замызганное блюдечко с засохлыми комочками селедки, головка репчатого лука, стакан и бражка в трехлитровой банке. Егор Андреич забастовку совмещает с выпивкой. Сам себе компания. Голова с утра трещала, но теперь в порядке...

— А в Заполя-ярье мо-окрыя-я метели, и з-за-амерза-ает в валенках конвой! — Егор Андреич кулаком усердно растирает крупный нос и смотрит на руки. Руки красные, будто с мороза. — Тетка Любка, подь сюда, раз ты такая умная!..

Любовь Семеновна, она же — «тетка Любка», затаилась в горнице.

Егор Андреич кривится в нетрезвой ухмылке.

— Презираешь? Презира-ай! Я вас больше, может, презираю... Тьфу на тебя и на Фролыча. Вот и все, сымай верхонки!

Любовь Семеновна стремглав вбегает в кухню. Смотрит на сожителя с печальной укоризной, вздыхает глубоко, с грудным присвистом, руки на бока. Руки — сильные, мужские, с избитыми, в царапинах, локтями, но неприлично белые от соды. Любовь Семеновна уже давно на пенсии, но трудится посудомойкой в городской больнице.

— Глядите на него — разговорился. К разговору помануло немтыря несчастного. От тверезого словечка не дождешься, а тут прорвало, видишь ли, его!

— Пра-ашу без оскорблений личности!

— Эт-та кто у нас тут личность? Не ты ли, пьянь паскудная? Поглядись-ка в зеркало — на кого похож? Если, дрянь такая, к утру не отрезвеешь, я тебя устрою на курорт. Там и побастуешь, там тебе бражонки поднесу-ут! Главврач сказал, оформим быстро, было бы желание. Думал, все б тебе сходило?

С главврачом Любовь Семеновна действительно знакома. Он иногда заходит на кухню, заглядывает в мойку. «Семеновна сегодня? — произносит вместо «здравствуй», — тогда мне делать у вас нечего, давай тогда командуй тут». Любовь Семеновна командует. Она гордится безупречностью в работе и дорожит доверием врача. При нужде, она уверена, всегда найдет к нему подход и встретит понимание.

Егор Андреич тоже не последний человек. Он — столяр-краснодеревщик, и цену себе знает.

— Не выйдет, тетка Любка. Кто ему весною делал рамы в доме? Егор Андреич Бородулин.

— Не выйдет, говоришь? Не выйдет — сдам в милицию. Там давно скучают по тебе. Так и заявлю, что бражку дома ставишь. Сахар переводишь. Сахар, между прочим, пищевой продукт.

— Но, но, словами не бросайся! — Егор Андреич, хмыкнув недоверчиво, косится на Любовь Семеновну. Поди узнай, что на уме. Шутить с милицией он вовсе не намерен...

Сидел Егор Андреич за язык. Точней, за анекдот. Статья 58-я, пункт «Болтун». На все расспросы о своем «болтливом» деле он давно отделывается шуткой: «Сто шестнадцать пополам — были б рядом, дали б вам». Когда и где сидел Егор Андреич, знает только Фролыч — нынешний начальник и бывший конвоир.

Егор Андреич морщит лоб, с тоской глядит на банку с бражкой. Браги там наполовину, но душа не прин

— В ментовку ты меня не сдашь. И знаешь, почему? Я тебя за собой потяну. Потаскиваешь с кухни-то, ударница? Таскаешь потихоньку. От кого воруешь? Знаешь, сколько светит?

Неслыханная дерзость! Любовь Семеновна срывается на крик:

— Эт-та я-то тащу? Чтоб язык твой поганый отсох! Чтоб он отвалился! Да что я там тащу-то? Крохи со стола. Другие дак вагонами воруют! — Махнув в отчаянье рукой, она уходит в горницу. — Попрут тебя с работы, — вещает ее голос, — прогульщика такого!

— Я сам уйду куда-нибудь. Не буду с Фролычем работать. Жулик он и аферист.

— Да куда же ты подашься со своею биографией? Кто тебя возьмет, дурака такого?

...За окном, внезапно скрипнув тормозами, встает автомашина. Дернув острым подбородком, Егор Андреич замирает над столом, вслушивается в уличные звуки. В ограде щелкает калитка, звонко хрустит снег. Без стука входит Фролыч. В высокой рыжей шапке, в черных собачьих унтах, белая дубленка нараспашку. На внушительном носу — хрупкие очки.

— Фролыч, полюбуйся! Зафиксируй пьянку. Увольняйте, хватит церемониться! — вышмыгнув из горницы, кричит Любовь Семеновна.

— Можно и уволить. — Фролыч, сняв очки, с упреком смотрит на хозяина.

Егор Андреич явно в замешательстве, но держится с достоинством. Сидит, закинув ногу на ногу, одной рукой облокотясь на стол, другую положив на спинку стула.

— Садись сюда, начальник. Будет разговор!

— Мне с тобою не с руки за столом рассиживать. Мне еще работа предстоит. Это ты у нас, Егор, человек свободный. Вольный и свободный. Хочешь — поработаешь, хочешь — побастуешь... То ли дело, жизнь-малина! Так ведь, тетка Любка?

— Чего не так, раз так.

— Что свободный — верно. Хочу — живу, хочу — помру. Это во-первых. А во-вторых, пра-ашу без оскорблений личности. Для кого-то — тетка Любка, для тебя — Семеновна. Пра-ашу усвоить наизусть... Садись для разговора.

— Разговор у нас с тобой состоится завтра. Утром. В кабинете, — уточняет Фролыч. — Сегодня мы друг дружку не поймем.

— Тогда зачем пришел? Ключ от столярки нужен, да? Тетка Любка, дай сюда! — (Ключи Любовь Семеновна держит при себе). — Я сам ему вручу. Торжественно и чинно.

— Сиди уж, личность пьяная! — шипит Любовь Семеновна.

Фролыч деланно вздыхает, прячет ключ в карман дубленки.

— Что, скажи, с тобою делать? То работаешь на совесть, то вдруг забастовки учиняешь. Я ведь выгоню тебя, сколько можно няньчиться? Из-за шкафа обозлился? Да, шкаф у меня. В квартире. Но я верну его. Верну. Отдам по назначению. Хотя, какое твое дело, кому шкаф достанется? Твое дело — сделать. Много ты, Егор, на себя берешь! Вечно ты встреваешь! Задира ты! Болтун!

Егор Андреич угрожающе рычит:

— Не умирают старые привычки?!

— Я не про то. Про то давно забыто!

— А мною не забыто.

— Ну и дурак. Кто старое помянет, тому, как говорится... Мне служба в тундре тоже медом не казалась! И мне хватить пришлось! Не добровольцем записался! Имей же совесть наконец!

— Bo-на, как заговорил... Он меня и совестит!

— Я за особистов не ответчик. Я чист перед тобой. Думаешь, мне сладко было, да? С ножом-то за горбом?

Дальше происходит перепалка на повышенных тонах, густо сдобренная бранью и жаргоном:

— ...Зона... Мервая дорога... Гулдэжээс... Фитиль... Барак...

— ...Колонна... БУР... Пятьсот вторая стройка...

— ...Зеленые... Ледянка... Эмвэдевцы...

— ...Баланда... Суки... Короли...

— Да вы рехнулись! Оба прекратите! — кричит Любовь Семеновна, тяжело дыша.

— Ведь он заел меня, Семеновна! — жалобится Фролыч. — Ведь он как ржа неотлипучая. Злопамятный какой! Из года в год одно и то же. Из года в год. Совсем с ума сошел мужик. Ну, явишься ты завтра на работу!

— К тебе-е? Ни в жизнь!

— Приде-е-ешь, куда ты денешься!

— К тебе-е?!

— Заткнись, дурак! — кричит Любовь Семеновна. — Тебе на Фролыча молиться нужно, вот! Другой бы кто давно тебя попер!

— А он, Семеновна, мое добро не це-е-енит! Он, Семеновна, добра не понимает!

— Я не нуждаюсь в твоей доброте! Я за ту доброту показушную карманный столяр у тебя. Я ТАМ не пресмыкался! Слышишь меня? ТАМ!

— Дерьмо-то так и хлещет!

— ...Добротой прощенье покупаешь?!

— Я-явишься в контору! А я подумаю, как быть. Незаменимых у нас нет.

Егор Андреич, опрокинув банку, вскакивает с места.

— С голоду подохну — к тебе не подойду!

— Как миленький, придешь. А я еще поду... — Фролыч пулею выскакивает в сенцы. Вдогонку, в дверь, летит стакан...

До полуночи сидит Егор Андреич за столом. Курит, морщится, вздыхает. Тяжкие минуты отрезвления... Смотрит на часы — пора на боковую. Завтра на работу...

Он явится в контору, Фролыч тотчас вызовет к себе. «Ну что, — он спросит, — нагулялся? Забастовку побоку?» — За стеклами очков блеснут глаза самодовольно. Егор Андреич переступит с ноги на ногу, потупится и буркнет: «Ладно, извиняй».

Великодушно хмыкнет Фролыч, пальцем ткнет на дверь: «Ступай, да больше не чуди. И помни, что обязан». Егор Андреич кашлянет, сгорая от стыда и унижения, направится к столярке. А шкаф уйдет налево... Он сделает другой.

Все будет так, как прежде. Надо потерпеть. А куда деваться?

Все будет так, но это будет завтра.

Сегодня же Егор Андреич собой весьма доволен.

1989