# Бывает

## Деньги для адвоката


...Под утро она всё же впала в полузабытьё. И приснился сон. За кухонным столом в деревенском доме она заводит тесто на субботние блины, Григорий с папироскою в зубах сидит на корточках у печки с открытым поддувалом, а сынок, Сергунька, шлёпает босой по голым половицам крашеного пола от стола к порогу, катит за бечёвку гремучий самосвальчик. А от не прикрытой Григорием двери стелется понизу холод. «Гриша! — окликает она мужа, — закрой плотнее дверь — простудится ребёнок!» Оборачивается, а Сергуньки нет. Самосвал сам по себе катится к порогу, а Сергуньки нет. Исчез. Будто растворился в наплывавших с улицы клубах морозного пара...

—  Вам не здоровится, гражданка?..

Разлепив воспалённые, с колющей простудной болью веки, она приподняла от скомканной, проволглой на паркетном полу вязаной кофты тяжёлую голову, подобралась и села, вытянув перед собою ноги. Морщась от болезненности каждого движения, растирая на груди занемевшую за ночь руку, затравленно огляделась...

В трёх шагах, в углу, под лестницей, ведущей на второй этаж аэропорта, как и вчера, располагалась тихая компания. Сухой жилистый мужчина с нависшими на сальный воротник чёрного пальто сивыми неприбранными космами сидел между двумя синюшными кроткими женщинами в одинаково линялом, замызганном тряпье. Но сегодня к троице добавился четвёртый — высокий и костлявый белобрысый парень в сером выщипанном свитере. Мужчина коротко, вполголоса сказал что-то костлявому и обратился к ней с участливой улыбкой:

—  Вам не здоровится, гражданочка?

Затурканные женщины и не шевельнулись, не подали голоса. Обе отрешённо смотрели на захлопнутую дверь служебной комнаты за стойкой регистрации, куда, звонко простучав каблучками чёрных  отблёскивающих лаком туфель, прошла стройная девица с копной белых вьющихся волос, в синей форменной одежде.

— Нет, что вы, всё в порядке!..

Успокоительно кивнув, косматый продолжал рассматривать её.

Глубоко запавшие, тёмные глаза его из-под крутых надбровных дуг смотрели проницательно и строго. Он словно силился понять, кто она, откуда и почему здесь, с ними на полу, а не в зале ожидания наверху, где в креслах с подлокотниками дремлют безмятежно пассажиры? А если тоже бомж, то почему же не прибьётся к «стае»? Ему было невдомёк, что вчера она подумала о том же. Всё ж таки не так сосуще одиноко будет на душе и тяжело на сердце, думала она, если с этими двумя безропотными женщинами поделится бедой. Какие-никакие, а ведь всё же люди — были и они когда-то матерями. Не пьяные да буйные, не сказать, что безобразные — вонючие да вшивые, как те, что день- деньской толкутся в центре города у мусорных бачков. Она уже, было, решилась, да страх за деньги, вшитые в подкладку старого пальто, в последний миг сдержал её порыв...

Парень в сером свитере полуобернулся, исподлобья коротко глянул на неё. Но и от брошенного вскользь, исподлобья, взгляда бесцветных, водянистых глаз с улыбкой деревенского блаженного, каких она немало видывала на своём веку, ей стало вдруг не по себе. Она схватилась за пальто, слегка его встряхнув, бегло, так, чтоб не заметил не спускавший с неё глаз мужчина, ощупала подклад — пакет с деньгами был на месте...

В первое мгновение и сама не поняла, почему так оробела от этого невидящего взгляда. Не сразу высветило вспышкой в заторможенном сознании: белобрысого она видела вчера! В этом сером свитере, но не в тёмных мятых брюках с подвёрнутыми до щиколоток штанинами, а в белых прочных джинсах на поясном ремне с болтающимся сбоку кожаным футлярчиком; не в резиновых стоптанных кедах, а в светлых тупоносых туфлях и в застёгнутой на молнию короткой чёрной куртке со множеством карманов и застёжек. Шла по мощённой дорожке к зелёной беседке у чугунной ограды больничного сквера, и этот парень вдруг возник на повороте, как из-под земли, чуть не столкнувшись с нею. Она в испуге оступилась на стерню, открывшуюся из-под вытаявшего снега, и он, слегка оторопевший, на ходу сдёрнул с тонкой переносицы тёмные очки с прямоугольными стёклами линз, глянул сверху вниз белёсыми глазами и быстро удалился в противоположную ей сторону. Уже тогда ей что-то подсказало: она и раньше где-то видела этого блондина, запомнила его бесцветные, навыкате, глаза ...

«И вот — он здесь, в аэропорту... Зачем? Случайно ли всё это?» — не на шутку всполошилась, но тут же успокоила себя предположением, что парень может быть рабочим, явившимся на службу спозаранку и коротающим оставшееся до начала смены время никчёмной болтовнёй с попавшим на глаза случайным бомжем...

Входная дверь уже не закрывалась — входили и протискивались боком увешанные багажом и кладью пассажиры ранних рейсов, становились в очередь у стоек регистрации, оклеивали скотчем сумки и узлы, шуршали упаковочной бумагой. Вверху, в зале ожидания, послышались шаги, сухой надрывный кашель, громкий плач ребёнка, хлопки откидываемых кверху кресельных сидений...

Выждав несколько минут, пока затекшая рука нальётся кровью и обретёт подвижность, она встала, без оглядки на компанию с примкнувшим белобрысым с болью оглядела пальто на расстоянии. Во что превратилось оно за месяц её скитаний! И в деревне не наденешь. Но если б и нашлась ему замена, всё равно б не бросила — увезла б домой, повесила б на гвоздик где-нибудь на стенке, как память о Григории. Это синее пальто с роскошным по тем временам норковым воротником было куплено ей мужем по случаю рождения Сергуньки. На радостях Григорий оставил за него в сельмаге всю свою получку и в роддом прибыл с обновкой и охапкой живых роз. Счастливая, не знала, бранить за расточительность или броситься на шею благоверному — хмельному, безрассудному! Тридцать три года минуло с тех пор, десять лет, как нет в живых Григория, а подарок греет!

Она медленно, с трудом натянула на себя ветхое пальто в набрызгах засохшей глины, в пятнах и заплатах, с истлевшей, прорванной подкладкой, с облысевшим, как и у косматого, воротником, с затёртыми до лоска обшлагами, застегнулась и под пристальными взглядами притихших в углу бомжей направилась к выходу, решив сюда уже не возвращаться.


* * *

Весна выдалась ранняя, но своенравная, взбалмошная. В оттепельные двое суток беспрестанно сгустками валил мокрый снег, затем вдруг крепко подморозило, а ночью и завьюжило. Снег в низинах и пустынных парках издырявило позёмкой, измельчило в крупку и в довершение стянуло коркой льда поверху. С утра опять пригрело, и крупчатое крошево, освободившись от непрочного ледяного панциря, размякло, растеклось в хлюпающую, чавкающую под ногами слякоть.

На открытых буграх и полянах, на местах подземных теплоцентралей, свернувшись разномастными клубками, дремали неподвижно бродячие собаки. Земля ещё не отошла от наркоза зимней стужи, но уже почувствовала оттепель, нутряным дыханием распрямляла жизнеспособные стебли прошлогодней травы. Ещё дня три-четыре, ещё чуть-чуть тепла — и вздохнёт, задышит, заструится паром, разродится первой сочной зеленью...

Она не сразу догадалась, откуда доносило горький, привычный с детства мягкий запах дыма. Но когда одноэтажной деревянной улочкой направилась неспешно к центру города, увидела: на огородах в частном секторе — этом чудом уцелевшем островке полудеревенской жизни, жгли подвяленную солнцем прошлогоднюю ботву и сухие листья, вытаявший мусор и накопившийся в хозяйстве хлам. Щекочущий ноздри запах жженной ботвы и прелых листьев — предвестник подступившей череды огородных хлопот вновь вернул её в мыслях в деревню. Но некогда было предаваться выжимающим слезу воспоминаниям. Она спешила к адвокату. Он сегодня вышел на работу после двухнедельной командировки. Нужно было подготовиться, собраться с мыслями, сжать волюшку в кулак, чтобы не расплакаться при встрече...

Быстрее было в центр доехать на автобусе, всего-то две на третью остановки, но она привычно шла пешком. Экономила не только на разъездах, но и на чашке чая. Как и вчера, прошла мимо кафе с устоявшимися запахами беляшей и кофе. Кто знает, сколько дней придётся провести ещё в этом городе, взявшим в каменный мешок её единственного сына, её кудрявого Сергуньку... А на вшитые в подкладку деньги она не покусится ни под каким предлогом, даже под угрозой лютой смерти. Вот только чаю зря не выпила — знобит после тяжёлой ночи, и голова от дыма или голода кружится...


* * *


Над входом в пятиэтажное здание из стекла и бетона на пересечении двух магистральных улиц среди многочисленных пластиковых вывесок она разглядела «свою»: «Адвокатское бюро «Евгений Суходол и партнёры».

Кабинет знаменитого адвоката располагался на втором этаже. В сером крапчатом костюме, склонясь над письменным столом, зеркально отражавшем подвесную люстру, он, подперев ладонью высокий бледный лоб, нервно перелистывал бумажки в прозрачной синей папке на металлическом зажиме....

—  Вы ко мне? Простите, занят, — пробормотал на мягкий вздох открытой двери, не поднимая крупной, лысеющей с макушки головы. — Подойдите к вечеру... А лучше — с утра завтра. Вас с утра устроит?

—  Нет! — сорвалось с языка придушённым вскриком.

Адвокат молниеносно вскинул голову.

—  Ах, это вы?! Прекра-асно! Вы разве не уехали?

—  Нет, Евгений Александрович... Как же я могу уехать, когда во всём неясность, неопределённость? И с вами так и не решили...

—  Ну вот, что называется — снова да ладом! — Адвокат обескуражено закатил глаза и выразительно пожал плечами. — А мне помнится, недели две тому назад мы с вами обо всём договорились. Я объяснил толково и доходчиво, что не могу взять на себя защиту вашего сына. У меня, повторяю, неоконченных дел под завязку! Я рекомендовал вам адвоката — серьёзного, учтите! — Он в сердцах захлопнул папку, бросил её в выдвинутый ящичек стола и, вздохнув, привстал. — Напрасно. Уверяю вас, напрасно пренебрегли моим советом... Ну что ж теперь... Садитесь. Присаживайтесь вот, если уж пришли, — указал на кожаное кресло у приставного столика.

Благодарно кивнув, она прошла и села, не спуская с адвоката умоляющих, насторожённых глаз.

Он кончиками двух коротких толстых пальцев демонстративно постучал по фиолетовому стёклышку несоразмерно крупных по руке часов, давая тем понять, что время строго ограничено.

—  Пять минут, не больше, — уточнил и сел, по-ученически прилежно сложив перед собою руки на столе.

Всхлипнув неожиданно, она запричитала:

—  Евгений Александрович, милый человек, спасите мне Сергея! Умоляю вас, возьмите дело сына. Один он у меня. Нет больше никого! Только вы и сможете помочь! Я знаю, вы творите чудеса!..

Адвокат скривился от досады.

—  Ну как же вам не стыдно, право слово! Я всё вам объяснил русским языком при нашей первой встрече! Мне больше нечего добавить! И... и не входите ко мне в кабинет в этой ... верхней одежде! — брезгливо потянув чувственными ноздрями, вскрикнул раздражённо. — Гардероб внизу разве не работает?

—  Простите уж, Евгений Александрович, возьмут ли там моё пальто? — оно и на пальто-то не похоже...

Но Суходол завёлся.

—  Я понимаю ваше состояние... И уважаю чувства материнские. Но не до такой же степени изводить себя. Слезами горю не поможешь... Если б я был не адвокатом, а священником, к примеру, что, впрочем, исключено, — он чуть заметно усмехнулся потаённой мысли, — я посоветовал бы вам вернуться домой и молиться, молиться, молиться! За себя и за сына. Это всё, что в ваших силах в вашей ситуации. — Склонившись над столом, адвокат налил из высокой бутылки в фарфоровую чашку игристого напитка и придвинул к ней. — Успокойтесь. Выпейте. Возьмите себя в руки. И поймите, наконец: я — не враг ни вам, ни вашему Сергею, но и не всемогущий маг и уж тем более ни господь Бог, как кто-то вам, возможно, меня разрисовал! Я действую исключительно в рамках предоставленных мне законом прав и полномочий, а они, увы, не безграничны. И не велики. — Он встал, потёр ладони и опять опустился на кресло. Но вид убитой горем женщины не позволил сухо распрощаться и указать на дверь: — Я вскользь ознакомился с делом вашего сына. Больше, правда, понаслышке, по рассказам. Дело, как вы понимаете, отнюдь не рядовое. И обвинение серьёзное — убийство. Причём, убийство не простое — заказное. Вы, надеюсь, понимаете, что всё это значит?

—  Разумом, Евгений Александрович... Разумом, конечно, понимаю... А сердце отвергает...

—  Ваш сын — убил! — прихлопнул Суходол надежду, словно муху. — Смиритесь с этой мыслью, как ни кощунственно звучит. Вы не должны питать иллюзий. Предварительное следствие хоть и не закончено, но вина доказана. И насколько мне известно, ваш сын признал вину. Именно он расстрелял мерседес из пистолета ТТ. Всадил все восемь пуль. Убит коммерсант, ранены водитель и сынишка коммерсанта — пятилетний мальчик. Водитель, к счастью, отделался лёгкой царапиной, а мальчик получил серьёзное ранение. Жизнь на волоске. Многое будет зависеть от исхода операции. Ваш сын будет жив при любом исходе — к счастью или несчастью, в этой стране, — он ткнул указательным пальцем в столешницу, — смертная казнь приостановлена... И лучше б вам уехать до суда в деревню. Суд состоится не скоро, и, право слово, вам незачем здесь находиться. Есть ли у вас деньги на обратную дорогу? — вдруг спохватился адвокат, с ног до головы окинув её беглым, оценивающим взглядом.

—  Деньги есть, Евгений Александрович, но как же я смогу-то... — Она хотела что-то возразить или добавить к сказанному, да слов сразу не нашлось. Щепотью вытерла сухие губы.

—  Да так вот и сможьте, пожалуйста. Не истязайте себя!

И опять бессильно всхлипнув, почувствовав, что может разрыдаться — опрометью кинуться в ноги Суходолу с бессмысленной мольбой о помощи, она приподнялась:

—  Евгений Александрович, милый человек! Ведь я давно всё знаю. И про коммерсанта, и про его сынишку. Я давно всё вызнала в приёмном отделении. Каждый день справляюсь о здоровье мальчика. Каждый день в окне палаты я вижу его мать, она дежурит день и ночь у постели сына. Бывает, смотрит из окна в больничный сквер... Я вижу её. Она видит меня... Операция прошла позавчера. Успешно ли, не знаю. Я молюсь за этого ребёнка... И жизнь свою взамен бы отдала!..

—  Не разбрасывайтесь жизнями! — Суходол наморщил бледный лоб. — Жизнь — штука единичная. Это хорошо, что вы давно всё знаете... На что же вы надеетесь?

—  На чудо. На чудо и на вас. Ведь не всё потеряно. Мой сын — не конченый злодей! Сам он никогда на это не решился бы!

—  Что ж, в этом есть резон, — смягчился адвокат. — Действительно, не всё в том деле ясно... Ваш сын — всего лишь исполнитель чужой воли. Киллер, так сказать. Важно выявить заказчика, выяснить мотивы преступления. Убийство мальчика, водителя, конечно, не входило в его планы. Не видел за тонированными стёклами «лишних» пассажиров. Есть резон, согласен!.. Из любой, даже самой, казалось бы, патовой ситуации иногда вдруг находится спасительный выход. И в ходе судебного разбирательства могут всплыть такие подробности, открыться такие обстоятельства, а, следовательно, и новые возможности для защиты, о которых, уважаемая, мы с вами сегодня и не догадываемся...

—  Вот видите! — обрадовано вскинулась она. Слабая улыбка на мгновение оживила тусклые глаза, скользнула вниз по бледному лицу.

Суходол слегка смешался.

—  Видеть-то, конечно, вижу, но у меня к вам есть вопрос. Знаете ли вы, что услуги нашего бюро стоят очень дорого? Очень, знаете ли, дорого. В состоянии ли вы оплатить расходы? Вы хоть представляете, в какую сумму выльется?

—  В какую бы ни вылилось, Евгений Александрович! Всё, что собрала, всё, что наскребла!..

—  Да что вы там собрали? Что вы наскребли? Или спонсоры подкинули? Дружки-приятели вашего Сергея? Что-то не хлопочут, не оседают с просьбами!

—  Я продала свой дом в деревне.

Суходол оторопело пожевал губами.

Она непроизвольно подалась в наклоне, не спуская с него глаз, опасаясь упустить близкое согласие.

—  Что вы сказали? До-ом? — Ей показалось, Суходол не столько растерялся, сколько отчего-то испугался. — А где ж вы жить-то ду?.. — запнулся он на полуслове и вновь присел на кресло.

—  Да уж где-нибудь... У сестры в деревне дом большой, летняя избушка, зимой курей в ней держит — не выгонит, поди, первое-то время...

—  Отчаянная женщина, как я погляжу! А ну, сестра не пожелает в избушку вас впустить? Куда ж она зимой курей-то своих денет? Вы хорошо обдумали?

Внезапно — так, что она вздрогнула, из нагрудного кармана Суходолова костюма выпорхнула лёгкая мелодия звонка. Он выхватил плоский мобильник и, не взглянув на номер вызываемого абонента, нажал на «Сброс».

—  Простите, всё-таки спешу. Я жду вас с утра завтра. Обсудим и... договорим. Единственно, что я хотел бы уточнить — деньги при себе или на счёте?

—  Какой там счёт, Евгений Александрович! Месяц при себе... Страху натерпелась!

—  Отчаянная женщина!


* * *

«Ваш сын — убил, смиритесь с этой мыслью!» — приливами пульсирующей крови при каждом шаге отдавались в висках слова адвоката. Безжалостные, как приговор. Легко сказать — смиритесь! Если б даже сын признался бы при встрече: «Да, мама, грешен, я — убил!», и то бы отыскала в сердце место для надежды. «Сынок, — сказала бы она, — если и убил, то не по своей же воле? Не из жестокости и злобы? Кто-то тебя вынудил? Не под угрозой ли расправы, не под страхом ль смерти? Скажи, тебе зачтётся. Осудят — да, но не навечно замуруют в каменный мешок, откуда, говорят, возврата не бывает.»

И всё же после встречи с адвокатом отлегло от сердца. Затеплилась надежда на ум и хватку Суходола. Он будто сдвинул с души камешек, перекрывавший полное дыхание. Он молодчина, этот Суходол! Не зря его нахваливают знающие люди. И сестра, и зять, и все в её деревне твердили в один голос: только Суходол сможет вытащить Сергея из-под гибельной статьи. О нём во всех газетах печатались легенды. Хороший адвокат, понятно, нарасхват, не за каждое дело возьмётся, а уж если даст согласие, пусть и за большие деньги — считаться ли с деньгами в её-то положении? — в лепёшку расшибётся, но выиграет дело. Хотя, она прекрасно это понимала, дело её сына выиграть нельзя. Невозможно выиграть дело об убийстве. Единственно возможный выигрыш — сохранить жизнь сыну, дать надежду на спасение заблудшей, грешной, но родной души...

Договориться бы вот только с Суходолом окончательно, как говаривал Григорий, «ударить по рукам» да передать бы деньги. Не ввести во искушение лихого человека... Всё же не случайно белобрысый оказался вчера в сквере, а сегодня и в аэропорту. Заподозрил, что пакет в подкладке, впал, прохиндей, в искус, выслеживает жертву... «Господи, спаси мя и помилуй!..»

Избавиться б от денег и решить, что дальше. Не в деревню ж возвращаться ни солоно хлебавши на поклон к сестре и зятю. Во что бы то ни стало дождаться того дня, когда её Сергея, кудрявого Сергуньку, привезут на суд, увидеть бы последний раз хотя б издалека, пусть в железной клетке и в наручниках под стражей — вот только выдержит ли сердце, не разорвётся ли на части, оно ведь не железное? А может, адвокат устроит и свидание? Он — молодчина, этот Суходол! Добиться бы свидания, встретиться б с Сергеем... Что в его глазах? Холодный блеск зрачков злодея без страха и раскаяния или — дай-то, Бог! — нежность и любовь, вина и покаяние? Мать увидит истину. Вот когда откроется: виновен или нет. До тех же пор никто ей не докажет, никто ей не внушит, что сын её — убийца.

Домой, в свою деревню, она могла уехать и без рубля в кармане. Вышла бы на тракт, за железнодорожным переездом постояла час-другой. Во времена не столь и отдалённые, когда совхоз был в силе, а шофера из отделений знали каждого в лицо, пяти минут не простояла б. И сейчас ещё найдётся добрый человек из шоферов старой закваски. Три часа — и дома... Уехать — не проблема. Смутное предчувствие неминуемой беды в случае отъезда до суда над сыном без малого месяц удерживало в городе. Что-то изнутри держало в убеждении, что в трудные для них обоих дни она должна быть рядом. Её присутствие в одном с ним городе, пусть и по другую сторону высокой тюремной стены, оплетённой поверху колючей металлической спиралью, должно добавить ему сил для грядущих испытаний...

Оживлённой улицей вслепую шла по направлению движения легковых автомобилей, на скорости выстреливающих слякотью и грязью протекторами шин. И лишь когда вдруг очутилась у распахнутых ворот с ажурной вязью чугунных решёток по центру полотен, увидела, стряхнув оцепенение, что вышла, как всегда, к городской больнице. Вошла в больничный сквер по вымощенной гравием дорожке, направилась к зелёной беседке в стороне от центрального входа. Она успела полюбить этот тихий сквер с его мощёными дорожками, беседкой и сиренями... Но сегодня здесь было необычно многолюдно. Медсёстры и врачи, весь персонал лечебных отделений вышел на субботник. Между кустами и берёзами виднелись стайки гомонящих студенток медицинского училища. Рассыпавшись по скверу, перекликаясь и дурачась, они шумно, бестолково граблями и лопатами скребли и чистили вытаявшие клумбы и газоны. Из мусорного бака в дальнем углу сквера, где вчера едва ли не столкнулась с белобрысым, чёрно-белыми слоистыми клубами поднимался дым, рассеивался в вершинах рассаженных по периметру ограды берёз.

К полудню припекло. Она проверила на ощупь, на месте ли пакет? — убедилась, что на месте и свернула пальто вчетверо — вдоль и поперёк. Глядела безотрывно в одинаковые окна палат второго этажа белёного кирпичного здания хирургического отделения...

Вот так же тридцать лет назад подолгу сиживала в сквере. Тогда на этом месте не было беседки, как не было газонов, кустарников и клумб, да и сквер как таковой только намечался в чьих-то планах — берёзки по периметру ограды были в её рост, а строящееся здание новой поликлиники заслоняло снесённые десять лет назад (в год Гришиной кончины) неказистые, барачного типа строения терапевтического, детского и прочих отделений. В ту памятную осень привезла трёхлетнего Сергуньку на операцию врождённого порока сердца. Всю неделю, пока сын находился на обследовании, она была с ним рядом, а на день операции и на последующие несколько критических, должно быть, дней её попросили покинуть палату. Каждое утро с восходом солнца бежала из гостиницы в больницу, искала встречи с лечащим врачом — одним из первых, помнится, в городе профессором, и до поздней ночи просиживала в сквере с той же странной убеждённостью , что пока она рядышком с сыном, под окном его палаты, пусть и по другую сторону кирпичной стены, всё будет с ним в порядке, всё благополучно завершится. Так же пристально, до боли, до чёрных мух в глазах всматривалась в третье с краю мутное окно на втором этаже, будто ожидала, что сын её, Сергунька, вот-вот встанет из-под капельниц, нетвёрдыми шажками подойдёт к окну, склонится через подоконник и окликнет: «Мама, мамочка, я жив!»


* * *

—  И всё-таки вам не здоровится!..

Она, кажется, вздремнула ненадолго. Вскинулась спросонок, неловким движением смахнула со скамьи свёрнутое вчетверо пальто. Оно упало и раскрылось...

—  Кто вы? Что вам надо?

Поигрывая набором ключей на брелке, перед ней стоял бельмастый белобрысый. Всё в том же сером свитере и белых прочных джинсах, плотно облегающих икры худых ног.

—  Не бойтесь меня, женщина. Я не маньяк и не грабитель.

—  А кто же вы тогда? — спросила необдуманно со страху.

Незнакомец улыбнулся.

—  Вопрос вполне логичен. Успокойтесь. Сядьте. И поднимите, наконец, свою одежду...

Она безмолвно и покорно подняла пальто, свернула, машинально сунула под мышку. Вновь села на скамью. Присел и белобрысый.

—  Значит, так, — сказал он буднично и кратко, словно продолжил прерванный некстати разговор. — Кто я, откуда, как меня зовут — вам знать не обязательно. Достаточно того, что я вас знаю. Я вас однажды видел. Вас зовут Татьяна Николаевна, вы — мать Сергея Клокова... Я не ошибаюсь?

—  Н-нет, не ошибаетесь...

—  Слушайте внимательно, Татьяна Николаевна... Поклон вам от Сергея. Он, конечно, кается, просит вашего прощения за всё случившееся с ним. Но — это лирика, вступление. Сергею стало известно, что вы продали домик в деревне, чтобы нанять адвоката. Он велел передать, чтоб вы ни рубля никому не платили, никакого адвоката для него не нанимали, а немедленно возвращались домой...

Она и не дослушала — впилась глазами в белобрысого:

—  Вы видели Сергея? Когда? Здоров ли он?

—  Я сам его не видел. Но он здоров и бодр — так вот и велел вам передать. Впрочем, не перебивайте. Я просил не задавать вопросов. Всё, что можно, я скажу... Деньги верните человеку, купившему дом. О недостающей сумме позаботимся мы...

—  Что ж вы всё загадками... Кто это — мы?

—  Ну, скажем так — друзья Сергея.

—  А если он не согласится?

Теперь её не понял белобрысый.

—  Кто не согласится?

—  Покупатель дома.

—  Согласится. Ещё как. А если возникнут сомнения, мы поможем ему их развеять.

—  Да кто же вы? Как вы меня нашли?

—  Мне понадобились сутки, чтобы разыскать вас в нашем городе. Ещё сутки я, признаться, следовал за вами по пятам, будучи в сомнении, вы ли мать Сергея. Утром в аэропорту я вас узнал... Впрочем, я отвлёкся. Всё, что можно для Сергея сделать, сделаем мы сами. Всему свой час и свой черёд. В этом вы не сомневайтесь. Завтра вы уедете из города от греха подальше. Сегодня же придётся провести ночь в аэропорту. Подчёркиваю, только в аэропорту! Иначе я не гарантирую вашей безопасности и сохранности, — он едва заметно усмехнулся, — вашей сберкассы... С бомжами в порту я потолковал. Они уже пронюхали, что у вас в пальто, но вы их не бойтесь. Они сегодня сами будут вас бояться. Будут охранять ваш сон и... ваш багаж! Вот, кажется, и всё! — Белобрысый неожиданно поднялся, бросил брелок с набором ключей в боковой карман куртки.

—  Как это — всё?! — встрепенулась она. — Подождите! Я ничего не поняла... Что могу я сделать для Сергея?

—  Только одно: уехать домой и тем успокоить его и себя.

—  Скажите, он виновен или нет? Он действительно убил?

Белобрысый и не приостановился, лишь махнул рукой:

—  Не человека он убил — он отстрелил шакала. Это не одно и то же!

Всё произошло так неожиданно и быстро, будто и не въяве, а во сне — не сразу и поймёшь, к добру или к худу.


* * *


Последний раз она виделась с сыном лет пять тому назад, зимой, под Рождество. В самые морозы. Приехала по вызову вставить себе зубы. Кое-как, уже в потёмках, с помощью подсказок припозднившихся прохожих, на заводской окраине, за диким пустырём на предпоследней остановке «Трамвайное депо» отыскала общежитие — одно из немногих в городе рабочих общежитий, такое же запушенное, неухоженное, как и холостая жизнь Сергея. Это было старое двухэтажное здание чуть ли не довоенных времён, понизу обшитое ядовито-зелёными, треснувшими по «волне» листами шифера, с окнами без стёкол, сплошь и рядом заткнутыми жёлтыми, прожжёнными подушками и обрывками цветных одеял.

Бойкая, чернявая бабка — то ли вахтёрша, то ли комендантша, обликом, движениями рук напоминавшая шуструю ворону, в комнату сына её не пустила, хоть и поверила на слово, что приезжая — мать Клокова Сергея, а велела подождать в миниатюрном холле у беззвучно мерцавшего телевизора, даже стул сама придвинула. Вошедшего с улицы высокого, светловолосого парня попросила пригласить приятеля. «Серёгу?» — уточнил вошедший и с любопытством взглянул на приезжую, вскинул бровь и улыбнулся. Но и мгновения хватило, чтобы надолго запомнить взгляд бесцветных водянистых глаз... Он коротко, по-свойски шепнул что-то вахтёрше (или комендантше), та не поняла или не расслышала и с напускной досадой отмахнулась: «Да ну тя к лешему, ступай, зови сюда товариш-ша!..» (Вот где увидела бельмастого впервые! У сына в общежитии!)

... Сын спустился в холл не сразу, и ей пришлось побеспокоиться, да не на смене ли Сергей, и если в ночь сегодня, куда ей подаваться в малознакомом городе? Работал он по графику — то в день, то в ночь, то на подмену, без выходных и праздничных. «Да не пр-реж-живайте! — неожиданно вскаркнула шустрая старуха, кивнув острым носиком куда- то вверх, на потолок. — Здесь иде-то шлёндает!» — «Может, после смены отдыхает?» — предположила мать. Бабка усмехнулась ядовито, ничего не разъяснив и не добавив к сказанному.

И сын — красивый, рослый, статный молодой мужчина в расстёгнутой белой рубашке, заправленной под пояс безупречно, как всегда, отутюженных брюк, легко сбежал по выщербленной лестнице. Нахлынувшее чувство материнской гордости за красавца-сына выжало слезу любви и умиления, которую, однако, тут же и смахнула.

Но сын, её Сергунька, не бросился навстречу, не приподнял в объятиях, не расцеловал, как прежде, в обе щёки, а сухо отстранился и раздражённо бросил: «Опять как снег на голову?!» Она оторопела: «Как это — опять?» — «Ведь я просил предупреждать заранее о своём приезде! А если б не было меня сегодня в общежитии? Где б разыскивала ночью?» — «Да, как-то не подумала... — согласилась с доводом Сергея. — Приехала-то как? Вчера ещё не знала, поеду или нет...»

Сын принял из её руки крутобокую тяжёлую сумку: «Что там у тебя?» — «Сала да мясца тётка положила». — «Сала да мясца! Сколько я просил, чтоб ничего не привозила! Не нужны мне ваши передачки!» — «Да как же... Покупное-то, оно надоедает, а тут своё, домашнее... Не на себе припёрла... Вот, правда, в городе маленько руки оттянула. Не сразу разыскала...» — И осеклась, заметив, как вахтёрша — комендантша, глянув на Сергея, осуждающе качнула головой и тяжело вздохнула, вздёрнув острый, как вороний клювик, носик...

«Ладно, подожди, — приказал Сергей. — Я сейчас... Я — быстро!»

Необычная холодность, раздражительность Сергея не могли не задеть за живое. «И зайти не предложил!» — отметила она с подступившим к горлу комом незаслуженной обиды. И было отчего-то стыдно и нехорошо встретиться глазами с нахохленной вахтёршей, хищно зыркавшей по сторонам и вздыхавшей показательно прискорбно.

И всё же, сглотнув ком, она искала оправдание Сергею. Ведь он действительно просил предупреждать заранее о своём приезде. Он давно не мальчик, не златокудрый юноша — он зрелый, опытный мужчина со своею, не похожей на родительские, жизнью, со своими планами, привычками, друзьями, а, может быть, и с женщиной... Пора, давно пора обзавестись семьёй! Внуков бы понянчить... Может, вырвала не вовремя? Так хоть бы познакомил... Или стесняется её — неграмотную, тёмную, в вечном синеньком пальтишке, в подшитых серых валенках, не способную понять людей из чуждого ей мира?

Вскоре сын предстал в распахнутом дублёном полушубке, но без шапки. «Идём быстрее, ма!» — Решительно толкнул входную дверь. Мать беспрекословно подчинилась.

Незащищённое лицо обожгло порывом ветра...

«Ты почему без шапки-то, Серёжа? — Она остановилась. — Шапку-то забыл! Вернись, надень сейчас же!» — «Идём, идём, не отвлекайся!» — Сын прибавил шагу. Он направился к депо, к трамвайной остановке. — «Да как же ты без шапки-то?» — «Нету шапки, ма. В прокате!» — «В ка>ком ещё прокате?» — «Другу дал на вечерок. К утру вернётся шапка!» — «А друг чего без шапки?» — «А друг свою продал. Зарплаты ведь не видим по полгода, чему тут удивляться!» Мать не унималась, семеня за ним: «Разве это дело? Голову застудишь!»

Сергей остановился и резко вскинул руку. Ярким, сильным светом фар выхватив из темени сектор трамвайных рельсов, из-за поворота выскочило и, скрипнув тормозами, остановилось такси. Сын усадил её на заднее сидение, сам сел впереди и коротко скомандовал: «В гостиницу»! В фойе сам заполнил за неё анкету, заплатил за двое суток. Затем провёз на лифте вверх, провёл по длинному, сумрачному коридору к дежурной по этажу и полученным у неё ключом открыл одну из многочисленных, одинаковых дверей. Они вошли в прокуренный, плохо проветренный, но просторный и довольно-таки уютный одноместный номер.

«Вот здесь и поживёшь... Располагайся, отдыхай. Можешь принять ванну или душ. Утром отвезу в стоматологию... А сейчас я должен быть на месте».

Она сидела не раздетой на заправленной кровати, наблюдая, как Сергей мечется по номеру, включая-выключая телевизор, холодильник, радио, торшер, открывая-закрывая никелированные краны в ванной комнате. Проверил всё, что было, на исправность... Молча, проницательно поглядел на мать, и лёгкое смятение скользнуло по его лицу. Подошёл и опустился перед ней на корточки, уронил на колени кудрявую голову: «Ты уж извини, что всё так получается. День сегодня нервный, трудный. Ты устала, я устал... Завтра обо всём поговорим. Не обижайся, мама!» — «Господи, о чём ты, какая может быть обида? Устроил, как царицу! Мать в таких хоромах сроду не живала!»

Много ль надо матери? Пару добрых слов, чуточку внимания, и все обиды прощены. — «Вот и поцарствуй. Побегу!» — «Ступай, я ведь понимаю! Воротник хоть у дублёнки подыми, голову застудишь! Не бережёте себя смолоду — к старости спохватитесь!»


* * *


Он ушёл без шапки в стужу, в темень, в ночь, и теперь, сидя на скамье в беседке сквера, она силилась понять, когда, в какой момент в душе Сергея произошёл излом, приведший к страшному финалу?

После разговора со странным другом сына она уже не знала, на что решится завтра: пойдёт ли, как договорились, к адвокату (месяц добивалась Суходолова согласия!) или же уедет «от греха подальше» по настоянию Сергея. Всё смешалось, голова шла кругом...

В лечебных отделениях истёк послеобеденный тихий час. Настало время посещений и прогулок. В окнах больничных палат раскрывались форточки, распахивались створки. Выздоравливающие в пальто и тёплых куртках один по одному выходили в сквер, опустив глаза, словно бы выискивая что- то под ногами, бродили по дорожкам. Субботник завершался. Бойкие студентки сбрасывали в кучу грабли и лопаты...

Она долго всматривалась в тусклое окно «своей» палаты. На треть забелённые снизу, стёкла в переплётах рам отсвечивали солнечными бликами, но никаких движений в них не отмечалось.

«Неужели мальчик всё ещё в реанимации?»

Она чувствовала слабость во всём давно не знавшем отдыха изболевшем теле. Усталость медленно окутывала пелериной сна. Хотелось малого — покоя и глоточек чаю. Свежего, горячего, домашнего чайку... Вновь впала в забытьё, а когда очнулась, взглянула машинально на окно. И, словно по сигналу, неслышно распахнулись створки, и в проёме возник знакомый силуэт. Это была она — вдова погибшего от пули сына коммерсанта, мать ни в чём не виноватого дитя, стройная, со стянутыми в узел на затылке волосами, со строгим взглядом больших глаз молодая женщина. Они встретились взглядами, долго, безотрывно смотрели друг на друга — со стороны могло бы показаться, равнодушно и бесстрастно — мать убийцы и мать жертвы...

Женщина вдруг скрылась в глубине палаты, но через минуту подошла к окну с запеленатым в простынку сынишкой на руках. Русоголовый мальчик широко открытыми глазам вбирал открывшийся пред ним заоконный мир ...


* * *


Рыженькая девушка-студентка взволнованно рассказывала испуганным подругам:

— ... Сползла старушка со скамьи, видно, плохо стало, а сама, поверите ли, светится от радости, и всё шепчет: сын, сыночек где-то там в окне — живой и невредимый... Бредила, наверное.

Врач «скорой помощи» прощупал пульс больной:

—  Слабость, жар, переутомление... Ничего серьёзного — случается такое. Денёк-другой придётся подержать в стационаре... Кто знает эту женщину? Где она живёт?

—  Она не местная — приезжая. — В беседку сквозь толпу медленно прошла молодая женщина со стянутыми в узел на затылке волосами, в наброшенном на плечи лёгком осеннем пальто. — Я вижу её каждый день из окна своей палаты. Ей стало плохо на моих глазах.

—  Кто она? Откуда?

—  Какое это имеет значение? Она просто мать...

—  Ладно, разберёмся. А это что за свёрток под ногами? Похоже на пальто. Не пальто, а жуть какая-то... Там, поди, и живность в подкладке завелась...

—  Не надевайте на неё это грязное тряпьё! — Молодая женщина болезненно поморщилась, сняла с себя пальто. — Накройте моим...

Толпа мало-помалу разошлась, сквер постепенно опустел. Старое пальто, брошенное в бак, долго исходило паром, тлело, а затем вдруг вспыхнуло с плотоядным гулом. К ночи из бездонного мусорного бака выветрило пепел.

2002