# 18275_130x200.indd

User

## Леонид Иванов

ИЗБРАННОЕ

## ТОСКОВА-А-АЛ…

сборник произведений

в двух томах

Том 2

Рассказы

## ПИСЬМО ПРЕЗИДЕНТА


Впервые за последние несколько месяцев Иван Андреевич шёл с высоко поднятой головой и не отводил взгляд в сторону, когда кто-то попадался навстречу. Он снова чувствовал себя тем, кем был много лет в этом родном городе – человеком уважаемым и авторитетным. Ещё бы! С наступающим Новым годом его поздравил сам Президент! Ну, пусть и не совсем сам, а его пресс-секретарь, но это не умаляет значения самого факта признания его былых заслуг, о которых так быстро стали здесь забывать.

«Многоуважаемый Иван Андреевич», – писал от имени Президента страны его пресс-секретарь. – «Нам хорошо известны Ваши личные заслуги перед Вашими земляками в деле сохранения ведущих предприятий города в самый трудный для экономики России период начала 90-х. Вы сумели не просто сохранить предприятие, которым руководили много лет, но и с годами превратить его в многопрофильный перерабатывающий комплекс, оснащённый передовыми технологиями и отвечающий самым современным требованиям.

Мы хорошо знаем Вас, как организатора и руководителя благотворительных фондов, оказывающих столь необходимую помощь сиротам, инвалидам, престарелым гражданам, помогающим начинающим предпринимателям развивать малый бизнес – за которым основа экономики провинциального города.

Вы всю свою сознательную жизнь боролись с несправедливостью и были предельно строги как к себе лично, так и к своим близким и сотрудникам, к деловым партнёрам.

Хорошо осведомлены мы и о сегодняшней ситуации, о попытках очернить Ваше доброе имя, захватить Ваш бизнес, об оказываемом на Вас психологическом давлении со стороны местных органов власти и правоохранительных структур. Поверьте, мы взяли это непростое дело под свой неослабный контроль и обещаем Вам, что во всём детально разберёмся.

Пусть наступающий год станет для Вас счастливым! Не теряйте надежду, оптимизм и веру в торжество справедливости!

Желаем Вам крепкого здоровья и долгих лет жизни!

Счастья и успехов Вам и Вашим близким!

Пресс-секретарь Президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина Дмитрий Песков».

К этому письму был прикреплён и звуковой файл. Голос самого Президента пусть и общими фразами желал ему непременных успехов, счастья в личной жизни и крепкого здоровья. Правда, голос был каким-то не очень чистым, но, видимо, плохое качество интернет-связи добавило этих шумов, как часто бывало, когда Иван Андреевич общался по скайпу со своими давними друзьями-приятелями.

Пришло это письмо от Президента вчера в десять вечера. Иван Андреевич как раз в десять закончил отправлять свои электронные открытки-поздравления старым знакомым, чтобы те загодя могли прочитать его добрые пожелания, посмотрел заголовки новостей, ничего интересного не увидел, ещё раз прочитал присланный ему текст и пошёл в комнату, где жена смотрела какой-то очередной сериал.

Сказал жене про поздравление президента, что вот, не зря он верил в торжество справедливости. Знают про него даже в Кремле, значит – разберутся во всём. Иначе к чему бы самому Президенту его с Новым годом поздравлять? Подал отпечатанный на принтере текст. Жена мельком глянула, в сторонку отложила, мол, потом, в рекламную паузу, прочитаю, кино уж больно интересное, про любовь.

Был тот сериал про любовные переживания провинциальной певички, которую на какой-то вечеринке заметил нефтяной «генерал», положил на неё глаз, оплатил ей пару клипов, снял квартиру в Москве и теперь носился с новой пассией, как говорили раньше, будто с писаной торбой. Семья жила где-то на Севере, и «генерал» блистал с молодой любовницей на столичных тусовках, демонстрируя ею, как Абрамович яхтой, свою успешность. А она в лучах давно желаемой славы, обжигаемая восторженными взглядами раздевающих её тело любвеобильных богатеев, окунувшись в мир сытости и роскоши, мигом забыла своего оставленного в провинции безумно влюблённого в неё молодого инженера и всё реже вспоминала живущую в нищете больную мать.

Ох, уж эта память человеческая! Почему-то с этой, невесть за какие грехи ниспосланной нашему народу, перестройкой очень быстро перестроилась абсолютно вся жизнь. И особенно не понятно было Ивану Андреевичу, почему так резко изменилось людское мировоззрение. Понятие добра как-то вдруг очень быстро потеряло цену, зато мерилом всего стало богатство.

А ведь чаще всего было-то оно насквозь фальшивым! Чуть появились деньжата, надо, чтобы все это видели. Жене – драгоценности, наряды дорогие, шубы по цене хорошей машины, себе обязательно – внедорожник. Да такой, чтобы и знакомые, и чужие сразу обзавидовались. И пошло-поехало! Не заработал денег, не намышковал, в банке в долги залезть, но чтобы блеснуть, шикануть, показать, что он ого-го!

Иван Андреевич понимал, что начало тому было положено ещё в самом начале «строительства капитализма», этими шашлычниками да торговцами сникерсами. Волну гнать, говорили они тогда, объясняя это необходимостью имиджа преуспевающего человека, успешного бизнесмена, чтобы видели потенциальные деловые партнёры, с кем дело имеют. А у тех самых деловых партнёров у самих вошь на аркане. И вот друг перед другом пыжатся! А на поверку делов-то один пшик. Как от сырого пороха, только вонь одна.

Нет, были, конечно, люди серьёзные! Они дело делали. Пока первые друг перед другом волну гнали да петушились, вторые производства налаживали, технологии запускали, даже с заграницей работать начинали. Вот тут-то первые вдруг и осознали, что не тем занимались.

Власть тоже вкус к деньгам почувствовала. Ушлые чиновники спешно стали разные правила устанавливать. Мангалы с обочин дорог да с городских улиц убрать. Хочешь народ кормить, ставь кафе, чтобы и руки помыть, и еду на посуду чистую положить, и отхожее место в сторонке иметь. Чтобы всё чин-чином! Все самодельные киоски из горбылей жестью обитых да металлических листов с глаз долой убрать – пейзаж городской портят. Хочешь бизнесом дальше заниматься, ставь честь по чести торговый павильон. Где взять? Да вон фирма одна предлагает. Подсуетились ребята, с продажными чиновниками сделку заключили, с каждой продажи процент в конверте. У тех, кто через суды пытался решение оспорить, заполыхали один за другим самодельные хибарки.

Вместо мангалов кафушки поставили, пора туалетами заниматься – не дело это антисанитарию разводить. Биотуалеты как раз образовались на рынке. Не хочешь покупать-устанавливать, санэпидстанция тут как тут. На первый раз – штраф, а потом избушку на клюшку.

А деньги-то свободные на шубы да иномарки потрачены. Шубы греческие из выращенных в тепле норок да раньше неслыханных зверьков через год-другой протираться начали, иномарки подержанные на прикол встали: запчастей нет, а если и есть, то дешевле новые «жигули» купить, чем старьё зарубежное ремонтировать. За границей ведь не дураки живут, считать хорошо умеют, знают, что дешевле новую машину купить, чем старую ремонтировать. Налоги у них опять же от хлама вовремя избавляться стимулируют. Вот и обрадовались в Европе, что рынок сбыта хороший объявился. И наши перекупщики на этом деньги хорошие сделали, автосалоны да сервисные центры открывать начали.

И сдулись те мыльные пузыри, осела пена, волну гнать нечем стало. А Иван Андреевич не выпячивался. Жил в построенном ещё дедом крестовом доме на берегу озера, поставил его на новый фундамент, подвёл газ, наладил автономное отопление, сменил крышу, сделал тёплую мансарду, где обустроил себе кабинет, в котором нередко и ночевал. И хотя стоял дом уже лет полтораста, в последнее время стал предметом нападок, мол, Иван Андреевич вопреки всем санитарным нормам возвёл себе особняк почти на берегу в заповедном парке.

А ведь этот парк ещё в юности он с друзьями и начал разбивать. И вовсе не потому, что прямо перед окнами родительского дома простирался пустырь, зарастаемый каждым летом таким чертополохом, что сквозь него было не продраться. Когда-то до революции тут был сад. Мать рассказывала, что богатый купец Сыромятников, чей дом стоял с противоположной стороны, привёз саженцы яблонь, груш, каких-то диковинных, не виданных раньше в этих суровых краях деревьев, нанял весной мужиков, огородил забором, чтобы не забредали туда коровы с козами, и разбил большой сад. На удивление местных, даже диковинные деревья прижились. А Сыромятников к троице качели построил, дорожки обустроил, скамейки садовые вдоль них поставил, и стал этот сад местом гуляний горожан. После революции там по воскресеньям духовой оркестр играл, люди в танце кружились, а потом провозгласили, что праздной суете не место в жизни строителей светлого будущего. Запустел сад, зарос, яблони от старости сгинули, и лишь остались торчать клёны с лиственницами да дубы. Вот комсомольцы и решили тогда восстановить этот парк, сделать его снова местом отдыха молодёжи. Не один воскресник устраивали, прежде, чем весь мусор собрали, дорожки проложили, танцплощадку устроили. И снова стало это место на берегу озера излюбленным для отдыха горожан. И даже в трудные девяностые Иван Андреевич своих работников на субботники сюда выводил, деньги предприятия на благоустройство выделял. И полюбили этот парк люди.

А их переулок с деревянными домами по другую сторону дороги никому не мешал. А вот как обустроил свой дом Иван Андреевич, как засверкал обшитый белым сайдингом особняк, так и стал он предметом зависти. Потом откуда-то привезённый губернатором новый глава города через дом от Ивана Андреевича себе коттедж трёхэтажный поставил. На месте том пятистенок стоял, ещё вполне добрый, ему бы один угол выцепить да крышу сменить, но какая-то городская комиссия признала строение пожароопасным и подлежащим сносу, как ветхое жильё. Владельцам квартиру дали в пятиэтажке, какую-то компенсацию выплатили. Они и согласились.

Потом таким же макаром ещё один трёхэтажный коттедж вырос. Построить его построили, но заселяться никто не торопился. Поговаривали, что глава города специально на продажу его задумал, то ли на бюджетные деньги, то ли добрые люди таким образом отблагодарили в качестве отката за землю в центре под торговый комплекс. Вот тут и стали в якобы независимой газете статейки про новых русских появляться. Дом главы каждый раз на дальнем фоне оказывался. А особняк Ивана Андреевича – на переднем плане.

Те, кто в городе давно жил, всё знали, но для многих эти заметки стали темой досужих обсуждений и осуждений. Особенно для тех, кто в начале перестройки волну гнал, а потом ни с чем остался. А ведь он тогда многих из этих ларёчников к себе на работу устраивал. Думал, новое поколение, по-новому мыслит, класс собственников, эти помогут производство наладить. Ага, помогут! Они больше о своём кармане заботились, чем об общем деле. Одного вороватого за руку поймал, предупредил. Не помогло. Выгнал. Второму это уроком не стало, думал, что не заметят. Третий попался. Понял, что из этих шашлычников никакой новый класс собственников не получится, ворьё это самое что ни на есть натуральное. Хапуги, одним словом. Много тогда врагов себе нажил, когда понял, что с такими ему свой комплекс не поднять. Растащат по кусочкам, стоит только отвернуться. За ними глаз да глаз нужен, а разве за каждым углядишь? И стал собирать себе команду из честных да работящих. Не правда, что не осталось таких в годы всеобщей растащиловки. Остались. И сгодились. Вот с ними Иван Андреевич и стал развивать своё детище. И ведь многое сделал. Так что прав пресс-секретарь президента, есть у него, Иван Дмитриевича, заслуги. Есть!

Умом природным жил, надеждой, что кончится этот бардак, поймёт народ, власть одумается. Производство спасёт страну да работящие люди, которые не о сиюминутной выгоде пекутся, а о будущем думают. Ох, сколько он в начале девяностых по окрестным районам помотался! Он-то понимал, что если загубят скот, то и его предприятию по переработке молока хана придёт. Сам ладно, сам с голоду не помрёт. И силы есть, и руки работящие, и голова хорошо варит. А вот рабочие-то чем займутся, если производство закрыть? И с главами районов говорил, и с директорами совхозов, которые акционерными обществами сделались. И с народом сельским. Мол, как вы без коров жить-то будете? Держите скотину, во все века русский мужик своим хозяйством пробивался, как бы трудно ни было.

Там, где в хозяйствах мужики головастые остались, там удалось и поголовье сохранить, и закупки. Три молоковоза купил, с раннего утра машины по деревням ездили, молоко с ферм и у селян забирали. На комбинате вместо постоянно бьющихся стеклянных бутылок в пакеты фасовать начали, в областном центре два фирменных магазина открыл, с владельцами крупных о поставках договорился.

Но не везде его понимали. Были и такие, кто растранжирил собственность, распродал по дешёвке имущество, хапнул деньги и подальше смотался. А кто-то и в долги залез. Помнит, как с одним твердолобым ругался. Тот, мол, мы у себя вместо ферм народные промыслы откроем. Корзинками, сувенирными лаптями, туесками да колёсами тележными торговать станем. Туризм опять же начнём развивать, иностранцев принимать, словом новым – экотуризм – козыряют.

– Да какой тут экотуризм? – изумлялся Иван Андреевич. – Ты хоть понимаешь, о чём говоришь? Чем ты сюда иностранцев заманивать станешь?

– Озёра у нас, караси с ладонь величиной, судак, щука хорошо на блесну берёт. Дичь боровая в достатке имеется. Медведи, опять же. Вон, только дай рекламу в странах Европы, валом повалят к нам на рыбалку да на охоту.

– А ты где их селить-то будешь?

– Охотничий домик построим, рыбачьи хижины на берегу озёр поставим.

– Ну, приедет к тебе за экзотикой один такой турист-охотник, выбросит на дороги пару тысяч долларов, тебе тысячу за рыбалку-охоту даст. Проживёшь? А домики эти тебе в какую сумму влетят, не подсчитывал? За сколько лет окупить думаешь?

– Не считал, но знаю, что оправдаются.

– В от смотрю я на тебя, взрослый мужик, а как мальчишка рассуждаешь. Ты думаешь, там в Европе много дураков, чтобы в такую даль к тебе карасей ловить ехать? Про Америку уж и не говорю, одна дорога в пару тысяч долларов влетит. Да ты, дурья башка, хоть почитай, что у них там не карасей костлявых, форель в горных реках ловят. И живут в рыбачьих домиках со всеми удобствами. А кормить ты их чем, пирогами своей жены будешь? У них там сервис на высшем уровне организован, а у тебя зимой в дощатом туалете задницу морозить? Летом тучи комаров кормить? Экотуризм! Едрит твою мать, бизнесмен хренов, – выходил из себя при таких разговорах Иван Андреевич. – А лукошки твои кому нужны? Ну, сотню корзинок ты в городе летом продашь, когда грибы пойдут. И то вряд ли – люди теперь с пластмассовыми вёдрами привыкли. Дешевле твоих лукошков. Тележные колёса? А телеги где остались? Лошадей-то извели. Держись за скотину! И людям своим каждодневно талдычь, что без скотины не прожить. И без огорода тоже. Я бы, на твоём месте, каждому огород хоть в полгектара на тракторе пахал за бесплатно, окучивал бы, осенью картошку копать помогал и тут же закупками занимался, чтобы не маялись люди. А ты вон всё чёрным на откуп отдал. Они за копейки у твоих сельчан картошку скупают, а потом в десять раз дороже продают. Неужели тебе трудов своих земляков не жалко?

Сам Иван Дмитриевич огород держал. И не только огород. В одном пригородном хозяйстве уже много лет на паритетных началах для своих рабочих поле под картошку выторговывал. И вспашку, и окучивание, и вывозку в погреба организовывал. Особенно в начале голодных девяностых это помогло. Горя не знали, когда в магазинах было шаром покати. Молоко, творог, кефир, сметану прямо на комбинате для своих продавали. На эти продукты по бартеру, ох, и модно это было в те годы, мясо да рыбу выменивали. Выжили. Так что тысячу раз прав пресс-секретарь в своём поздравлении.

В середине девяностых стали производство расширять. Мясопереработку наладили. Мини-цех купили, колбасу делать стали. Сначала для своих рабочих, а потом и на продажу. Потом решил рыболовецкие бригады создать. Решил и создал, коптильный цех купил по дешёвке, в областном центре сбыт наладил. В кризисном 98-м опять выдюжили. С северянами контракты заключили, начали свою продукцию туда возить. Транспортные затраты с лихвой окупаться стали, потому что нарасхват их свежая продукция пошла. Наладили поставки молочных продуктов.

Деньги появились, производство расширять начали. Технологии новые внедрили, специалистов обучили за границей, чтобы не угробили дорогую технику. Люди в деревнях поняли выгоду, по две-три коровы завели, молоко вёдрами сдавать стали. Платил он без задержек, даже кредиты на покупку скота выделял. И не только кредиты. Вон, даже в Кремле прознали, что фонды организовал, в детские дома, в дома инвалидов и престарелых продукты за полцены поставлял. Потом узнал, что кое-где директора химичить начали, нашёл управу через областную власть, заменили вороватых.

Фермерам кредиты оформлял на развитие мясо-молочного производства. Депутатом выбрали, стал в областной Думе законы по поддержке сельхозпроизводителей проталкивать. Не всегда понимание находил, с губернатором встречался, доказывал, и ведь доказал. Из бюджета тоже предпринимателям на селе помогать начали.

Самого олигархом называть стали. Да хоть как зови! Правда, не бедствовал, но и не хапал. А с чего хапать, когда все средства в развитие производства пускал? Обижались акционеры, мол, дивидендов не получают, отшучивался, что сам больше их страдает. Но ведь зато цена акций с развитием производства неуклонно растёт, понимать надо. Кто-то понимал, а кто-то и продавал не приносящие сиюминутной выгоды акции.

Жена тоже не понимала. Но молчала, зная, что спорить с ним бесполезно. Он ещё, когда только директором стал, сразу дал понять, что совет её выслушает, но решение принимать будет сам.

Но с женой проще. С родственниками расстались, это хуже. И со стороны жены, и со своей тоже. Правда, и было их не очень много, и дружбы особой как-то не водили. У жены с коллегами по работе отношения были более тёплыми, чем с сёстрами, а у него тоже – с друзьями юности, чем с братом. А всё из-за работы.

Когда в девяностых рушиться всё стало, и предприятия одно за другим закрывались, люди без дела оставались, не больно-то привечавшие раньше, родственники вдруг про него вспомнили, к нему на поклон пошли. Жена за своих племянниц хлопотала, мол, девки на выданье, экономисты да инженеры с дипломами, а работы нету. Никак они не хотели понять, что ему инженеры и экономисты с головой нужны, а не с дипломом. Обижались, по праздникам гоститься перестали.

С братом также разругались. Взял шофёром на молоковоз. А он раз напился, на линию не выехал, завгаром быстро подмену нашёл, второй раз поездку сорвал, пришлось выгнать. Мало ли что брат! Дело прежде всего. Зато другие тоже уши прижали, мол, если брата уволил, так уж с ними точно цацкаться не станет.

Да, строг был! Может иногда и чрезмерно, согласен, но ведь не ради того, чтобы власть свою над людьми продемонстрировать, а чтобы дело не страдало. Ради дела сам был готов сутками без сна работать, и от других того же требовал. На той строгости и держалось предприятие. Да вот стало вдруг лакомым куском для падких на лёгкую наживу. Намекали, что лучше продать бизнес, не дадут ему дальше работать. Зарвался, мол, слишком гордый стал.

А он и вправду гордый был. Не хотел голову склонять ни перед кем. Ни перед начальством каким, ни тем более перед хапугами. Сделал вид, что не понял.

Сначала по мелочам пакостить стали. На молоковозе, когда водитель с полной цистерной в город ехал, в магазин за сигаретами заскочил, все колёса порезали. Пока из города другие привезли, а они ведь не лежали на складе готовыми, купить надо было, забортовать, привезти да поставить, молоко на жаре скисло. Потом на втором так же сделали. Нанял охрану, водители с охранниками ездить стали. Вроде бы меры принял.

Из области звонят, оба магазина пожарники закрыли. Только разрулил, в оба магазина потребнадзор по жалобе нагрянул. Опять та же история – штрафы, угроза лишением лицензии. Налоговая с фронтальной проверкой нагрянула. И пошло-поехало. Потом один поставщик отказался. Поехал выяснять, а тот глаза прячет. Сознался, что надавили, пригрозили неприятностями. Потом со вторым такая же картина.

А вдобавок банк в нарушение договора затребовал досрочное погашение кредита. Понял – не удержать, коли со всех сторон жмут. Да подавитесь вы! Плюнул на всё, продал акции, совсем дёшево, лишь бы отделаться, намекнули, что позднее цена будет ещё ниже.

Жена утешает, что давно пора отдыхать. Вон уж к семидесяти приближается, о здоровье пора подумать, все обследования, от которых отмахивался, пройти, на курорт или в санаторий съездить. Деньги есть, чего теперь жалеть. А не о себе думал, о людях. Ведь они в него верили, как-то новые хозяева обойдутся? Оставят или выгонят следом за директором? Ну, руководство – само собой, заменят: свои, проверенные, нужны. А ведь и рабочих тоже могут на улицу выгнать – таджики да киргизы с узбеками намного дешевле обходятся. Точнее – не дешевле, просто разницу себе в карман работодатели класть станут. А разница со всех вместе ох какая внушительная получается! А что сделаешь? Он теперь никто и звать никак.

Мало того, что уступил своё детище за бесценок, людей на произвол вынужден был оставить, так ещё и морально уничтожить задумали. В газетах настоящую травлю устроили, каких только небылиц не наплели. Один суд по защите чести и достоинства проиграл, второй тоже и понял, что против системы воевать бесполезно. Силы уже не те, а у противника ресурс богатый. И на газеты влияние есть, и на суды, оказавшиеся продажными.

А те, кто вчера зад лизать были готовы в благодарность за добро и в расчёте на будущие подачки, при встречах на другую сторону улицы переходить начали, чтобы не здороваться. И так стало тоскливо на душе, что не выдержал, запил. Пил, пока сердце не прихватило.

Увезли на скорой, в больнице будто в насмешку в коридоре на каталке оставили, капельницу вкололи, и на том спасибо. Это бы чуть раньше, одноместную палату предоставили, сестру-сиделку отрядили. А теперь что цацкаться с пенсионером? Да ещё с облитым грязью со всех сторон и с головы до ног. Ладно, хоть в больницу увезли. А могли бы и дома оставить, объяснив, что пациент в нетрезвом виде.

Да, жизнь! Вот тебе лицевая сторона, а вот тебе и изнанка!

Капельницу сняли, не стал врача дожидаться. Встал с каталки, домой ушёл. У больницы частника поймал, к себе приехал. Помирать так помирать… Не помер. Сердце лекарствами подлечили, а душа-то болит! Нету таких пилюль, чтобы душа на место встала.

Чтобы чем-то заняться, решил мемуары писать. С детства начал. И снова тоска смертная накатила. Ведь тяжелейшее было время! Отец его в войну ранение получил, после госпиталя дали две недели дома отдохнуть. Приехал капитан артиллерийский на побывку, успел кое-что по дому поделать, да и обратно на фронт. А через девять месяцев и родился он, Ванюшка. Брат на три года старше не обрадовался пополнению – в няньках сидеть, хоть и маленький совсем.

Сказать, жили впроголодь, ничего не сказать. Про крапивные щи говорят, а он их на всю жизнь запомнил. Потому что в кипячёной воде кроме крапивы ничего другого и не было. Да и крапиву ту ещё поискать надо было, хоть и на окраине у заброшенного сада жили. Лопухов полно, а крапивы нету.

Отца в конце войны ещё раз ранило. Писал, что контузило и ногу осколком посекло. Но контузило, видать, крепко, если память о семье да родителях напрочь отшибло. С медсестрой из госпиталя сошёлся и к ней на её родину жить уехал.

Появлялся потом как-то раз. Жена-то с его родителями в этом дому жила, так он у друзей остановился. Отца с матерью да жену с ребятишками только проведать заходил. Сыновьям своим горсть конфет-подушечек из магазина захватил, с отцом бутылку выпил. Не клеился разговор, коли сразу сказал, что только навестить явился. Посидел, чаю попил, да и отправился ночевать к другу. Мать, пока был, даже в доме не показывалась.

Уже у порога вспомнил, что до войны полушубок фасонистый покупал, забрать бы с собой. Мать его вышла в сени, вернулась с полушубком в руках, молча подала, он и ушёл.

Иван Андреевич хорошо помнит, как потом мать рыдала на плече у свекрови. То ли полушубка фасонистого жалко было, то ли мужа. А за полушубок тот, сквозь рыдания говорила, им в войну большие деньги давали, можно было сколько крупы купить, чтобы в крапивный суп добавлять да детей не пустой водой кормить. Ну, сберегла так и сберегла! Пусть ирод носит, детей вспоминает.

И ведь вспомнил. Только полушубок к тому времени вряд ли уж и годен для носки был. Приехал, когда не только родители, но и мать на том свете были, а Иван Андреевич большим человеком стал, комбинатом руководил.

Явился в отцовский дом сгорбленным сухоньким старичком с облезлой тросточкой в руках.

– Прости, – говорит, – сынок, может и не хорошо я тогда поступил в отношении вас, но эта медсестра меня, можно сказать, с того света вытащила, выходила, на ноги поставила. И влюбился я в неё. И она в меня тоже. А любовь та была сильнее нас и нашего трезвого рассудка, помутила разум, к тому же забеременела она от меня. Как было бросить девку, коли обрюхатил?

– А нас двоих можно было бросить?

– Вам проще, у вас тут дед с бабкой да мамка сильная. А у неё всех родных война унесла. Ей бы с ребятёнком не выжить было. Думаю, ты теперь меня поймёшь и простишь. И вырос, вижу, весь в меня.

– Нет, извини, не в тебя. Сходство, может, внешнее какое и есть, но я своих сыновей нигде не бросал. Так что вряд ли пойму.

– Я думал остатки дней у вас дожить. Пенсия у меня хорошая, в тягость не буду.

– А что в той семье не остался?

– А не сложилось, сынок. И в другой раз женился да тоже не сложилось. Давно я один, а к вам ехать стыдно было. Это вот уж когда сил не стало, решил, не выгонит сынок старика отца.

– И не называй меня, пожалуйста, сынком. Не был ты мне отцом, не растил, не воспитывал.

– Ну, как же, ведь отец я тебе.

– Давай забудем об этом, как забыл ты много лет назад. И оставим этот разговор.

– Ну, как же, сынок? Дом-то этот мне по наследству принадлежит. Ещё мой дед его строил.

– А ты за последние шестьдесят лет хоть один гвоздь тут вбил, хоть одну доску приколотил? Ты своего деда могилку-то хоть сможешь найти? Наследство он, видите ли, требует! На улицу я тебя не выгоню. Есть у меня на работе комната для приезжих, поживёшь пока там, а потом что-нибудь придумаю. Пошли, отвезу на ночлег.

– И ночевать в родном доме не оставишь?

– Нет! Собирайся, поехали.

На другой день Иван Андреевич отвёл гостя на кладбище. Тот сел на лавочку в оградке, где были похоронены его дед с бабкой, родители и брошенная жена, долго смотрел на ухоженные холмики могил и молча плакал. Каялся в поступке или просто плакал от беспомощности своей, что вот, на склоне лет, остался никому не нужным, никем не любимым. Как знать, о чём думал этот седой щуплый старичок, назвавшийся отцом. В том, что это был отец, Иван Андреевич не сомневался, он видел схожие черты в этом изборождённом морщинами лице, в горбинке на переносице, но никаких сыновних чувств при этом не испытывал. Разве что жалось, какую испытывал к подопечным дома престарелых, над которым шефствовало его предприятие.

Через неделю он похоронил отца рядом с могилой деда. Будто чувствовал старик приближение кончины и не хотел ложиться в чужую землю. Сначала думал Иван Андреевич положить гроб на новом погосте, но потом решил, что не в его власти вершить суд над усопшим. Он и так, может быть, много раз осудил себя за покинутых родителей, брошенную жену и оставленных детей. Пусть покоится с миром!

Снова и снова возвращался мыслями Иван Андреевич к письму Президента. Правду говорил прежний губернатор на одном из совещаний, когда собрал их, предпринимателей всей области, чтобы призывать к совести, прежде всего о народе думать, а не о своём сиюминутном обогащении.

– На каждого из нас, – говорил губернатор, – есть в нужном месте папочка с документами. И на меня, и на вас. И в каждой такой папочке, как у всевышнего, всё до мельчайших подробностей учтено. У одного эта папочка килограмм весит и позволяет хоть завтра за шкирку взять, но время нужное не пришло. У другого в ней всего пара листочков. Но и эти листочки могут иметь настолько веские факты, которых вполне хватит, чтобы надолго упрятать за колючую проволоку.

А ведь действительно, всё учтено. Вот ведь и в письме Президента даже про его не прощённого отца намёк есть. Мол, предельно строг к себе и окружающим, и не прощает никакой подлости. Ну, прости, отец, не смог простить твоего предательства. Родину бы ты предал, может, быстрее бы простил. Вон теперь её никто не ценит, большие начальники в розницу и оптом Родиной торгуют. Но ты, отец, не Родину, ты нас, конкретно меня, маму мою, которая нас в голодные годы выходила, ты её предал. Ты родителей своих престарелых предал. Вот как простить после этого? Так что не суди строго с того света, если он есть. Сам во всём виноват.

Так успокаивал себя Иван Андреевич, а сердце совсем не от ходьбы сильнее билось. После инфаркта врачи ему настрого запретили волноваться. А как при его работе не волноваться? И дома сидючи спокойным не быть. Включи телевизор, газету почитай, там наводнение сотни жизней людских унесло, там пожар никак потушить не могут, деревни целые выгорают вместе с жителями, там склад военный взорвался, неделю боеприпасы ухают, там чиновника посадили за взятку в несколько миллионов, там министр миллиарды на сторону увёл, там сирот в детском доме обворовали. И всё безнаказанно! Как тут спокойным оставаться? Как сердце беречь?

Да к тому же сердце-то уже не молодое, инфарктами раненое. А первый инфаркт ведь и не за что получил. По сути разобраться, сгоряча ему тогда строгий выговор влепили. Сорвал поставки сгущённого молока. Добро бы геологам недопоставил или морякам дальнего плавания, подлодку бы атомную не обеспечил перед боевым выходом. А то в Москву пять тонн недодали! И снабженец, морда сытая, жалобу в обком накатал. Да эти пять тонн для Москвы – тьфу, плюнуть и растереть! А видно, обещал пройдоха кому-то нужному человеку, а тут обломилось.

Вызвали их тогда на секретариат обкома партии с первым секретарём горкома и влепили по выговору за то, что не обеспечили важные поставки. Не сам выговор тогда Ивана Андреевича взволновал, а несправедливость. Прямо в коридоре обкома сердце прихватило. Где бы в другом месте, может, не жилец был, а тут мигом скорая прилетела, откачали. Потом секретарь по промышленности в больницу заезжал, успокаивал. У меня самого, говорит, по несколько выговоров каждый год, так что привыкай. Но Иван Андреевич привыкать не хотел да и не мог. Первым то взыскание было и последним. Сказать кому, не поверят, потому что строгости тогда были ох какие! За любой срыв плана наказывали. А как иначе? А иначе – никакой тебе дисциплины. Теперь вон не наказывают, так и бардак кругом, за что ни возьмись. Рыночная, говорят, экономика. Власть ответственности не несёт, на деловых партнёров в арбитражный суд подавать надо. А в суде часто смотрят, у кого кошелёк толще. Докатились!

Так задумался Иван Андреевич, что чуть не столкнулся со старым другом Петром Евсеевичем. Всю жизнь шли по жизни рука об руку. И в комсомоле вместе хороводили, и потом в руководителях предприятий долго ходили. Пётр Евсеевич хоть и моложе был, на два года раньше на пенсию вышел. Устал, говорит, прогибаться перед каждым мелким чинушей. Не по мне эти методы руководства. Жил на другой стороне парка, вечерами часто встречались во время прогулок, говорили о стремительно ускользающей жизни, о политике. В плохую погоду заходили к которому-нибудь домой, пропускали по паре стопочек для здоровья, но по причине надорванных работой сердец не злоупотребляли, потому и жёны по этому поводу никогда не ворчали.

– О! Иван Андреич! Здравствуй, дорогой! Ты теперь у нас знаменитость!

– О чём это ты? – осторожно спросил Иван Андреевич.

– Ну, как же! Не скромничай, не скромничай! Читал сегодня в газете адресованное тебе поздравление Президента. Поздравляю! Поздравляю! Хотя не думал, что ты его в газету отдашь. Раньше ты не был таким честолюбивым. Всё скромничал да скромничал, как красна девица.

– Что-то ты Пётр Евсеевич, загадками говорить стал. Ну, было дня три назад по электронке письмо от Пескова с поздравлением Президента. Я ещё сначала подумал, не розыгрыш ли чей, но смотрю – адрес обратный – кремль. Песков – собака – я – точка – ру. А при чём тут газета?

– Да не думал я, что ты в газету поздравление отдашь.

– Так я и не отдавал. А-а-а, так это, поди, жена сподобилась! – высказал догадку Иван Андреевич. – Ну, точно! Я же ей распечатку вечером отдал. Но она не говорила, что в редакцию отнесла, хотя днём куда-то ходила. Я думал, по магазинам.

– Тут вишь, дело-то какое, Иван Андреевич. Как бы чего не вышло! Письмо-то это я тебе написал, а внук мой в интернете адрес создал, будто бы из Кремля от Пескова оно отправлено. Но у кремлёвского домена адрес свой, не на яндексе. Решил пошутить, настроение тебе поднять, а то, смотрю, совсем закис у меня старый друг.

– Ну, пошутил! Вот пошутил так пошутил! Это каким же ты меня дураком перед людьми выставил! Эх, Пётр Евсеевич, Пётр Евсеевич!

– Да не думал я, что ты это письмо в редакцию-то отдашь! Думал, позвонишь мне, похвастаешь, вместе посмеёмся. А ты, вишь, всерьёз принял. Да разве там до нас с тобой?! У них задачи мирового уровня, до простого ли им человека! Чудак ты, ей богу.

– То-то я думаю, откуда бы им в Кремле всё про меня в таких подробностях знать! А главное – я в то поверил, что они под контролем все эти рейдерские захваты держат, что рано или поздно разберутся.

– Наивный ты, Иван Андреевич, человек! Да им бы под контролем рейдерские захваты промышленных гигантов держать. Ты смотри, что в стране-то делается! Отрасли друг у друга отвоёвывают, а ты про свой комбинат. Да таких комбинатов по России-матушке десятки тысяч. Никаких контролёров не хватит их под контролем держать. Морозец сегодня. Пойдём ко мне, по стопочке пропустим за уходящий. Хоть и был он не очень добрым, но уходящих плохо не поминают. Пошли!

– Нет, спасибо, Пётр Евсеевич, что-то мне сегодня не до стопочки. Жмёт сильно. – Иван Андреевич сунул руку под дублёнку и потёр грудь. – Ты иди, а я ещё немного погуляю. Дома-то совсем плохо, воздуха не хватает.

– Ну, как знаешь! Тогда – до завтра!

– До завтра, Пётр Евсеевич!

Пройдя немного по безлюдной в вечерний час аллее, Пётр Евсеевич обернулся, чтобы помахать другу рукой, и увидел, как он, держась за фонарный столб, медленно сползает на холодный снег.