# Учите меня, кузнецы: Сказы

И. М. Ермаков

## СОКОЛКОВА БРИГАДА

Фамилия-то ихняя не Соколковы – Елкины они.: А «соколками» – это уж по отцу зовут. Отец был «Соколок»…

Вот, говорят, что человек делами красен. Верно говорят. Только я бы к делам-то и детей еще добавил. Другого по делам впору на божницу посадить, а детки с конфузом получаются. Бывают и от здоровой яблони с изъяном яблочки. А Соколки!.. Ну да про молодых сказывать – со старых начинать. А старый Соколок – о-ох! – сокол был! На смешинке, видно, парня замесили, да чуток переквасили. Ухарь был, покойная головушка! Скажи в те поры кто-нибудь, что из него плотник будет, – засмеяли бы начисто: «Андрейко Соколок плотник? Вот спеть, сплясать, на гармошке сыграть, словцом кого огреть, отчебучить чего посмешнее – это его дело».

Чуб смоляной. На ветру из кольца в кольцо завивается. Глаза, что два вертучих беса, а зубы вечно наголе. Идет, бывало, по деревне – не одна занавесочка на окнах заколышется. И цветы-то у девушек не политы, и иголки куда-то запропастились… Удалой был! Так его Соколком и прозвали. Оно известно – молодо-зелено, кровушка-то бродит, силушка-то играет… Кому этакие годочки не красными были? Гуляй пока. Жизнь – она тебя на свою точку определит.

Так и с Соколком случилось.

По порядку сказывать, то и именитых покойников потревожить придется. Колчак еще тогда у нас по Сибири толокся. Верховный правитель – кость ему в горло, куриному адмиралу. Ну и правил! Мобилизовал всех подчистую. И молодняк по семнадцатому-восемнадцатому году, других уж в годах, грыжа на виду, все едино – примай присягу. Только мало охотников находилось… Богатенькие – те, верно, шли и сынов вели, а насчет прочих – сегодня присягу, а завтра – тягу.

Твердого фронту не было. Наша деревня раз семь из рук в руки переходила. Красные займут, день-два постоят – дальше. Глядишь, колчаковцы налетают. А там опять… Чуть не каждый день власть менялась. Да и два раза на дню когда. А старостой все меня назначают. Я так-то три раза белым старостой был и четыре – красным. Раза два, верно, меня вгорячах чуть ли не к стенке ставили – ну да народ не выдавал. Да и сам я – не ухо от лоханки… Белые придут – я при всех «Георгиях», красные – я им, пожалуйста, человек пяток колчаковских дезертиров приведу. Принимай, мол, пополнение… Ну, а все же стерегся! Кто его знает – какая наутро власть? Попадешь еще как кур во щи. Вот я и наказываю Никишке – звонарь он при церкви был:

– Ты вот что… Глядеть у меня в оба! Красные будут идти – давай звон этакой, с подголосками, а белые – бей редко, да гулко. Да веревку с колокола до земли опусти, не лазить бы тебе за каждым разом на колокольню. С твоей-то прытью, пока до колокола доберешься, и власть переменится.

Так и повелось.

Ударит Никишка на колокольне – в другой избе какой нынче день, середа или пятница, не знают, а какая власть на деревне – известно. Только однажды под утро такой звон раздался, такой шальной да бестолковый, ровно три власти враз нагрянуло. Чисто пожар. Повскакал народ, огляделся – нет, не горим. А звон того тошнее. Давай это мы, всем скопом, осторожненько к церкви подвигаться. Идем – а шаг у нас все короче, короче делается. Хоть бы и совсем остановиться.

А звон – ну чисто сбесился кто! Церковь-то на пригорке стояла, а все равно не видать, что там деется. Не рассвело еще как следует. Обменялись мы мнениями, да человек шесть, которые побоевитей, решили идти. Была не была!.. За нами и остальные любопытствуют. Подходим – тю!.. К веревке, которая с колокола спущена, конец нарощен, а к этому концу бабки Марфин козел Борька за рога привязан. И сколько ему свободы есть от веревки – носится да трезвонит. Разбежится в один конец, как бахнет в колокол, перевернется – да вдругорядь.

К этому моменту Никишка на звон прибежал. По морде видать – со здоровой похмелюги. Заслонил я от него козла – спрашиваю:

- Про какую власть звон идет?

Он у меня рваться.

- Я, – кричит, – сейчас разберусь! У меня поозоруют!

Пустил я его, скакнул он шага три – и поджилки зашлись… Чего-то горлом забулькотал, закрестился и взад-пятки. Смотрю, а он к натуральному бегу изготовился. Схватил я его за скуфейку, удержал.

- Чего ты? – говорю. – Опомнись!

А на нем лица нет. Заика напала. Еле-еле он с языком совладал.

- А-а-анчихрист… аичихристова власть… пришло число шестьсот шестьдесят шесть!..

Тут и бабенки закрестились, и старики…

- Да какой, – говорю, – тебе антихрист мерещится? Не видишь – козел Марфин!

А он свое:

- Пришло его царствие!.. В козлином образе явился…

- Не мути, – говорю, – народ, глиста такая. Бабка Марфа! Где ты! Иди, вызволяй свою скотинку!

Та за спины прячется и, подумай-ка, от козла отрекается.

- Провались он, – говорит, – сквозь тартарары, когда так! Я его с рожочка вспоила, а он нечистиком оказался.

Тут Михайко Громов говорит мне:

- Иди сам, Пантелей. На георгиевских кавалеров чертям меньше власти отпущено. К тому же – староста…

- Быть – идти… Боязно, слушай-ко! Анчихрист не анчихрист, а козел-то возмужалый! И рога, что стоговые вилы. А тут еще Никишка под руки орет:

- Не опущай, Пантелей! Не бери греха на душу! Видишь, ему святая церковь воли не дает. Господень аркан ему на рога накинул.

Стал я все-таки его ловить. А у. него глаза кровью налились, по бороде пена, и мемекает не по-домашнему. Изловчился я, резанул по веревке складнем, вызволил козла. Взрявкал он от радости и как был – к народу мордой, – так и закопотил в улицу. Народ от него во все подворотни щемится. Никишка на тополь полез. Заметил оттуда, что поп наш, отец Гавриил, калитку открывает – ревет ему с тополя:

- Упасись, владыко! Анчихриста спустили!

Тот на ухо сильно тугой был, почему и на трезвон опоздал, ладошку насторожил да на середину улицы подвигается. Козел как двинул его под седалко, так батя и кувыркнулся. А тут собаки налетели… За Борькой гнались… Вовсе свалка пошла. Не поймешь, где собачья шерсть, где козлиная, а где от попа клок.

Я – поспешать на свару. Разогнал собак, гляжу, батя навалился на Бориса и сует ему под дыхало. Бьет да приговаривает:

- Скотина бесовская! На кого рога поднял?! На кого рога поднял? – А у самого из носу юшка каплет. Ну, я тут ввязываться не стал. Домой пошел.

А там гостенек. Андрейко Соколок сидит. Разодет – во всю колчаковскую! Мундир английский, погон нет, табаку – тоже.

- Или сдезертировал? – спрашиваю.

- Так точно, Пантелей Ильич! Прибыл на твое довольствие и в полное твое распоряжение. Где прикажешь красных дожидаться?

– Ну, это, – говорю, – определим. А ты вот что, с козлом ты напрокудил?

Смеется.

- Я, – говорит, – дядя Пантелей. Опасно было в деревню заходить, не знамши, что у вас за власть, пришлось Борьке разведку сделать. Я с мельницы глядел… Колчаков нет – тихонечко задами к тебе. Живой он хоть – козел-то?

- Живой, если батя его не ухристосует, – говорю.

С полчаса мы с ним не перемешкали, – глядь, вступают в деревню красные. Командир к моему дому подъезжает.

- Ну вот, – говорю, – Андрюха… Видал, как ловко? И прятать мне тебя не придется. Сдам с рук на руки.

Доложил я командиру про деревню, а после про Соколка.

- Конь есть? – командир спрашивает.

- Нет, коня нету. Гармошка есть, – отвечает Соколок.

- Что ж нам с тобой делать, с безлошадным… Отряд-то ведь у нас конный. Опять же гармошка… – задумался командир. Потом позвал кого-то, посоветовался и говорит: – Вот что, парень, забирай свою гармошку да прихвати какой ни то топоришко. Будешь пока при кашеваре состоять, а там видно будет.

Вижу, не по ноздре Андрюшке такая должность. Последнее дело дрова рубить да кашевару подтаскивать. Выбирать, однако, не из чего. Отзывает он меня в сторону и говорит:

- Дядя Пантелей, ты мне дашь топор?

- Неужто, – спрашиваю, – у тебя дома не найдется?

- Дома как не найтись… Найдется. Да зазорно мне с ним через всю деревню тащиться. Смеяться ведь будут, «Андрейка Соколок под кашеваровым началом». Проскулят на все лады. А я, может, в первом же бою и коня, и оружье добуду. Ты, дядя Пантелей, уж пожалуйста, не говори никому про кашевара-то. А то на всю жизнь присохнет…

- Ладно, – говорю, – беги за гармошкой, а топор найдем. – Ну, дал я ему топор да, можно сказать, на топоре и женил. Колчака тут вскорости кончили, а действительную Соколку пришлось в саперах служить. Там он и вник… И домой с топором явился. Только уж не с моим. Черен такой легонький, фасонистый, с загогулинкой на конце. Лезвие аж горит – да звонкое, звонкое.

Мать у него к той поре умерла – один парень остался. Насчет земли не тревожится, насчет покоса – тоже.

- Куда мне, – говорит, – с землей? Лошаденки нет. Так перебедую. Один топор, один сапер – не пропадем.

Минеич, который сейчас за Соколками приглядывает, тогда в самой силе мужик был. Дока по плотницкой части. Одна беда – молчун несусветный. Баба попервости уходить от него собиралась из-за этого.

Вот Андрейко и вступил с этим Минеичем в компанию. Кому домишко, кому амбарушку срубят. Внедолге школу затеяли строить, а тут колхоз организовался – вовсе дела хватает. Так они с топора и кормились. Что и говорить – мастера отменные, да и дело свое любили.

Я нет-нет да и напомню Андрейке про кашевара. Смеется. Не бывает, говорит, дядя, худа без добра. А сам ноготком лезвие топора пробует. Женился он, дом себе сгрохал пятистенный, ребятишки пошли. Живет полной чашей. На народе ему уважение, на гулянье первый запевала, гармонист – самый компанейский мужик, одним словом. Шутки свои не забывал. Так и жил с задиринкой.

Помню, до колхоза это еще было… Завел себе Тихон Огнев – кулачок он у нас был – орловского рысака. Гоняет по деревне из конца в конец, гикает, ухает, кур, поросят топчет – любуйся, мол, православные, как я свою натуру распотешиваю. Андрейко с ним и заспорь:

- Твой, – говорит, – орловский ни за что так не побежит, как я побегу. Меня, – говорит, – в армии ни один конь не мог обогнать, а твой – тьфу!

Тихона заело, хоть и посмеивается. А Андрейко свое толмит:

- Ноги у него еще не так вставлены, чтоб меня обогнать…

Как раз воскресенье. Народу тут порядочно набралось. Неужто, думаю, и верно рысака обгонит? А Андрейко зудит:

- Двухколодешных обгонял, а этого…

Поспорили на четверть вина. Бежать от Тихонова дома до молоканки.

Оседлал Тихон рысака.

- Ну, – говорит, – захлебывай ветерку, Андрюха!

Прочертили черту – стали перед ней.

Раз, два, три!.. – скомандовали.

Тихон как даст шпоры – конь змеем взвился, из милости земли копытом касается, а Андрейко повернулся да задом к молоканке трусит.

Тут народ и грохнул… Сообразили, почему он говорил: «Твой конь так не побежит, как я побегу». Поставил в дураки Тихона. Тот после от досады да от смеху людского и рысака куда-то сбыл. «Нечистых кровей», – говорит. Андрейка и тут ему подпустил:

- Точно, дядя Тихон! Разве это кровя? Чистокровные хвостом впереди бегают!

Мда-а… Так все было бы ладно… Жили люди, радовались, а тут бац – война! Пришел черед Соколку идти. Жена, известное дело, ревет, ребятишкам тоже мало веселого… Три сына у него осталось. Сам-то, хоть и сумно на душе, однако крепится:

- Брось, – говорит, – Аленушка, сырость разводить, а то я, до военкомата не доехавши, заржавею.

Отшучивал ее от слез Соколок.

Служил он опять в саперах. Года три писал – все в порядке было. За границей уж случилось… Рассказывал это его сослуживец, сапер же, из одного с ним взвода. После войны специально Андрееву семью разыскал. Стала молодежь у них во взводе роптать. Чертова, дескать, служба… Славы тебе никакой. Оружье за плечами ласкаешь, а топор да пилу в руках. Воюешь холодным способом с чурбаками да со сваями… А фриц как засекет, где саперы копошатся, – всей нормой выдает. То артиллерией пугнет, то самолетов нашлет, а то и из пулемета обгавкает. Сверли, сапер, пупом землю!

Служба эта, что и говорить, опасная. Переправы-то под огнем другой раз наводили. Опять же мины… Сапер их ставит, сапер их снимает. Оплошает рука, да что там рука, палец – и найдут от сапера одну пуговку да хлястик. Но больше всего собственные погоны молодежи не нравились. Топор на них обозначен. Расскажи-ка спробуй какой кареглазой, что ты на «ура» ходил! Сапер, верно, что крот. Молчком да ощупью работает. Но случается и «ура». А какое этому подтверждение топор может дать? «Натеши-ка щепочек», – скажет кареглазая.

Андрей в ту пору командиром отделения у них был. Слушал он, слушал эти разговоры и не вытерпел.

- Раскукарекались, – говорит, – петушата, раскудахтались… А того не соображаете, что нет оружия сильнее да ловчее, чем топор в руках у человека. Он, топор, – наместник бога на земле.

Вон он куда им закинул! Так и сказал. Ну, тут и молодые и бывалые уши навострили. Как так – наместник бога?.. Наместником, дескать, папа римский числится, а ты – топор…

- Папа это так, – продолжает Андрей. – А настоящий наместник – топор, и больше никто!

Ну, зацепил за интересинку… Как, да что, да почему – пристают. И повел им Соколок рассказ из Ветхого завета:

Первый человек, прародитель наш, Адамом звался. И была ему дадена жена – Ева. Поселил их бог в раю – живите на полном довольствии. Ну, Адам был мужик степенный – непьющий, некурящий и прочее, а Ева со змеем шашни завела. Попользовалась яблочком – сама оконфузилась и Адама в конфуз ввела. Бог видит такое дело. «А ну-ка, – говорит, – шагом марш из рая! Блюсти себя не умеете. Я на вас как на себя надеялся, а вы семейственность в раю разводить?! Ать-два отседова!» И вытурил их на землю.

- И вот представь, – обращается Андрей к одному молоденькому саперчику, – что ты тот Адам. Как бы ты жил на земле, не будь у тебя топора? Избенку какую-нибудь срубить надо? Загоны для скота загородить надо? Соху сделать надо, кнутовище вырубить надо? Еву пристращать надо? А чем? Без топора, дружок, человек как без рук… А с топором – бог! И все, что на земле построено – города, деревни, мосты, кресты, коробок спичек, сапожная колодка, приклад винтовки, – все это от топора свое начало ведет. Недаром ученые определяют, что первый инструмент был у человека – топор. Пушка – дура, на войне голосит, а топор, что птичий звон, никогда на земле не смолкает. Самый способный инструмент! Я им дерево свалю, и обделаю его, и гвоздь забью-вытащу, и колодец выкопать могу, и фашиста раздолбаю, и твоему сыну люльку смастерю, и даже, если командованье дозволит, Гитлеру гроб спроворю. Топор, можно сказать, сынок, человека в люди вывел. Вот и получается: бог землю сотворил, а топор – все остальное. А раз так, то и выходит, что он наместник богов…

Ну, посмеялись. А молодежь дальше любопытствует:

- Товарищ сержант, бог Адама с топором выгнал или Адам его сам изобрел?

- Надо думать, сам.

- А пилу?

- Пилу?.. Пилу, должно, Ева сконструировала…

- Неужели баба дойти могла?

- А вот женишься – узнаешь!

- Да! Тут пока до женитьбы доживешь, пять раз туда попадешь, откуда Адама вытурили.

- А ты не унывай! Случится – дак топор не забывай. С ним и в раю надежней… Я свой в случае чего обязательно захвачу. Посмотреть, как там мосты-дороги…

Все шутил…

А наутро наводила саперная рота мост. Семь осколков пронзили Соколка.

Пал он на белые бревна и залил их алой кровью. Подскочили к нему и, должно, первый раз тут не пошутил:

- Топорик-то мой сынам отвезете. Пусть помнят…

После войны вспомнили это Андреево завещание.

Сапера откомандировали, сослуживца. Привез он топор, подарки семье от командования и рассказал, как сложил свою удалую головушку наш Соколок.

Ребята Андреевы уж большенькие стали. Петьке – пятнадцать, Володьке – двенадцать, а младшенькому, Егорке, седьмой пошел. Ребята славные росли. Учились неплохо… Мамке помогали. Петька с Володькой летом в колхозе работали. Волокуши там возить, картошку полоть-копать, веники овцам ломать – да мало ли что! Глядишь, за лето трудодней двести набежит. Подспорье матери.

Егорка – тот больше с коршунами все воевал. Оборужится рогаткой, сядет середь колхозных цыплят и стережет. Поглядеть – сам чисто цыпленок. Головка белая, пушистая, шея тонкая, носик востренький, голосенок писклявый.

Кто мимо идет, возьмет пошутит:

- Доглядывай, Алена, как бы твоего караульщика коршуны не унесли.

Алена-то птичницей работала.

Старших с годами к машинам потянуло. Петька еще до армии на трактор сел, Володька об том вздыхал. Егорка рогатку бросил, в школу пошел. Тоже при исполнении обязанностей оказался. Только нет-нет да и к матери:

- Мама, я возьму тятин топор построгать?

У той слезы на глаза. Погладит она ему головушку, заглянет в личико, а оно у него все капельки отцовы подобрало. Только взгляд строгий какой-то, без озорства.

- Возьми, – говорит, – сынок. Только не оставь… – Сама опять на работу. Ласкать-то некогда было. А Егорушка за топор да к плотникам на стройку. Другие ребятишки сладкий луб с берез скоблят, а он все норовит потесать чего-нибудь. Обрезок какой-нибудь ошкуряет, досочку ровняет. Приметит его Минеич и начнет за ним наблюдать. Глаза поволгнут, не заметит, как на усы слезинка скатится. Напоминал ему Егорка Андрея. И стал Минеич его отличать. То отпилить его позовет, то по доске прочертит, потесать даст, то покажет, как с удара гвоздь забить, – полюбился ему Егорка.

Как-то обчертил он выем в бревне.

- Ну-ка, – говорит, – Егорушка, выбери это топориком.

А сам куда-то отлучился. Егорка сперва с одного боку за черту ушел, а потом и с другого стал так же направлять. Когда расчухал, чего натворил, носишко-то и свесил. Минеич приходит, видит, мальчонка вне себя. В чем дело? Разглядел когда – хлоп Егорку по плечу.

- Не горюй, – говорит, – когда б не клин да не мох, дак и плотник бы сдох! Дело поправимое.

И тут же показал, как исправить. Одним словом, исподволь стал приучать парнишку к отцову ремеслу. А тот и рад. Так и пропадал в плотницкой бригаде.

Когда кончил семилетку, по-настоящему стал там работать. Минеич на что молчун, на что скупой на слова был, а тут разговорился:

- Ты, слышишь, Егорка, брось силой баловать… В нашем деле взмах да глаз нужен. Глаз соврет – не в ту чатинку попадешь, взмах соврет – то перерубишь, то недорубишь. Вот ты и лови… Замечай, когда у тебя взмах и точный, и в силу. Тут и добывай привычку. И к дереву привыкай, приглядывайся. Оно, сказать, хоть и бревно, а тоже свой секрет имеет. Есть прямослойное, есть свилеватое, а то и с заворотом. Станешь сколок делать, не доглядишь и напортишь. Где сук попал – тут и разговор другой… Тут добавь удара. На вершину идет полсилы, на комель – полторы… Вот оно и равно, вот оно и славно!

А то тешет-тешет, остановится вдруг и спросит:

- Чуешь, Егорка, какой дух от дерева растворяется?

Нюхает Егорка.

- Хороший! – говорит.

- То-то – хороший! Славный дух! Природой пахнет. Ну-ка, закрой глаза.

Егорка защурится, а Минеич насбирает щепочек и заставляет его носом угадывать, какого дерева щепка. Сосна там, или береза, или осина…

- Ох и люблю же я, Егорка, этот дух! Такой он тревожный да здоровый. Слыхал я, что плотники да столяры дольше всех на этом свете живут. Потому – деревянным духом дышут. Душа, значит, размягчается и сосуды всякие. Жить задорит он, этот дух!

Ну, и всякое. Про любимое дело любой молчун столько наговорит – в рукавицах не унесешь. Идут деревней с работы – Минеич Егорке дома показывает, которые вместе с Андреем рубили.

- Видишь, Егорушка. Стоят! Нет Андрея, а они стоят… В них сила его живет, мастерство его. Нет Соколка, а сила его на тепло да на радость людям жить оставлена. Да на добрую память еще. Мастерству, Егорушка, смерти нет. Два глаза, две руки да десять пальцев на них человеку дадено, а если к этому еще и мастерство – другой вечно у людей на памяти останется. Я вот, видно, на спокой скоро пойду, а охота напоследок для памяти себе чего-нибудь потесать. Клуб вам, молодым, что ли… Вы дольше помнить будете. Да и дети ваши… Ты, Егорка, затрави-ко холостяжник! Теребите правление, председателя – давай, мол, клуб. Мне уж по годам неудобно, да и не мастак я разговаривать. Самое ваше дело…

И провернули, слушай-ко! Председатель сперва было ни в какую. А молодежь чего удумала… Соберутся напротив председателева дома, да до вторых кочетов – гулянку. Гармошек натащут, пляс учинят, песни опять же – разлюлюшеньки-люлю! Тот было им выговаривать, а они в голос:

Давайте клуб! Иначе до утра плясать будем. Посменно.

Председателю они, верно, не так уж досаждали. Намается за день – до подушки бы добраться. Да и спать здоров. А у супруги неврозы врачи подозревать стали. Не знаю через чего, а только клуб построили. Егорка с Минеичем отличались. До темного темна на лесах, бывало, торчат.

Так-то вот, года через два получился из Егорки плотник. На отличку по колхозному обиходу.

Старший-то, Петька, в ту пору как раз отслужился. Домой пришел. Перво-наперво женился. Зазнобушка его тут ждала. Потом строиться задумал. А топор в руках держал, когда кол тесал да отцу табак мельчил. Егорке повиниться зазорным ему показалось. Пошел к Минеичу. А тот ему:

- Чего я у тебя оставил? В плотницкой семье – чужой топор ни к чему.

Он, видишь, недовольный был, что старшие Соколки отцово ремесло обошли. Ну так и ответил. Петька к Егорке. А тот без слова:

- Ну-к, что, братка… Сегодня после работы и начнем.

Рубят. У Егорки горит дело! Петька глазом косит, пыхтит, тоже приноравливается. Смелеть начал. Один день даже самосильно простенок собирать принялся. Егорка пришел, поглядел и говорит:

- 0....Напортил, братка…

Заскреб тот затылок.

А Егорка ему:

– Ничего, братка! Когда бы не клин да не мох, дак и плотник бы сдох. Поправим.

Петька глядит да дивится: «Вот тебе и меньшенький».

И заразился. Присох к топору… Тоже плотничать пошел. А тут Володька из флоту подоспел. Исполнил присягу. Морскими лентами с месяц девкам мозги позаплетал и тоже к братьям подался. Где двое – там и третий.

Которые ребята смотрят: «А мы чем хуже!» И тоже к ним. Так она и образовалась, Соколкова бригада. За бригадира – Минеич. Сам не работает, правда, сил нет, а догляд нужен. Да и учить ребят кому как не ему.

Другие колхозы телятник там, свинарник ли построить, на стороне плотников ищут, «дикими бригадами» не гнушаются, ну и бедствуют. Рубли длиной с топорище выкладывают, а построечку получают тяп-ляп. Глаза замазать… А у нас – Соколки. Соколки! Заметьте!

Вот я и говорю… Дети красят человека не меньше, чем его славные дела. За что помнит народ Андрея Соколка? За шутку веселую, за ремесло доброе, за службу верную, за смерть праведную, а пуще того, что у всех на глазах отцову славу несут дети его – Соколки.

Как ударят, как ударят в топоры – перестуки-стуки-стуки!

Щепа брызжет, дерево поет – перезвяки-звяки-звяки!

Весело в деревне: шумит Соколкова бригада!

У Егорки в руках искрит, гудит, звенит, зайчиками играет отцов топор – боевое благословенье Андрея Соколка. «Пушка-дура, на войне голосит, а топор, что птичий щебеток, – никогда на земле не смолкает», – говорит он.

Крепче держи его, Егорушка, и, может, не придется тебе менять топорище на приклад.

> 1958 г.