# Скинькеды

Сергей Сергеевич Козлов

## Сергей Козлов

## Скинькеды

> Маленькая повесть в память о погибшем племяннике.


Душноватыми, липкими от недавно отступившей жары сумерками, вкрадчиво входил в город июльский вечер. Солнце еще полыхало оранжевым заревом на западе, будто катился в сторону горизонта огненный вал, и день, вроде бы, не совсем кончился, но все малыши давно уже посмотрели программу «Спокойной ночи». Те же, кто был постарше, собирались в это время в беседке в центре детской площадки, доставали сигареты, кока-колу, кое-кто потягивал пиво, некоторые просто сидели, поддерживая пустую болтовню многозначительным молчанием. Дюжина ребят от 14 до 20 ежедневно обреталась здесь для того, чтобы придумать продолжение вечерних похождений, либо, отдав время бесцельным разговорам, разойтись по домам после полуночи. Днем в беседке собирались реже. Туда приходили вследствие приступов безделья, в надежде встретить хоть кого-нибудь и разжиться деньгами или сигаретами, прокачать округу принесенной на плечах новомодной музыкой, побренчать на гитарах, приходили, если уже некуда было или, наоборот, никуда не хотелось идти. В этом, для чего, а потому... Зато здесь всегда могло начаться что-то, хотя не всегда хорошо кончиться. В этом, кстати, легко усмотреть вселенскую закономерность. Уж если История порой начинается от места: к примеру, от египетских пирамид, от гималайских вершин, от Акрополя; то нет ничего удивительного, что житейским историям тоже надо плясать от какого-то места. И молодые люди приходили сюда, в первую очередь, потому, что здесь более всего ощущалась сопричастность к масштабным событиям, даже если они таковыми не были или их не было вообще. Ощущение причастности заменяло то, что взрослые называли самореализацией. Но уж если эта самореализация начиналась, то история могла получиться пусть не с большой буквы, но с восклицательным знаком!

В июле дворовая дружина заметно редела. Многих вывозили к теплым морям родители, некоторых почти силой отправляли в местные, а потому «беспонтовые» лагеря, третьи находили летом временную работу. Те, кто собирался в беседке летом, принадлежали либо к категории социально неблагополучных, либо, наоборот, к везунчикам, каковых родители оставили дома со старшими сестрами, братьями, а то и в полной самостоятельности. Таким счастливчиком этим летом был Валик - Валентин Запрудин, крепкий белокурый паренек, который весной окончил десятый класс, а летом бескомпромиссно заявил родителям, что не поедет с ними жариться на пляже, потому как в шестнадцать лет ему уже стыдно повсюду таскаться за ними хвостиком. После недолгого, но бурного совещания отец решил проверить зрелость сына посредством полива дачного участка и содержания дома в образцовом порядке, а вздыхающая мама на пяти листах расписала не только последовательность действий на каждый день, но и несложные рецепты приготовления некоторых блюд. Понятно, что в листы Валик ни разу не заглядывал... Денег, разумеется, ему тоже оставили, подробно рассчитав траты, а также спрятали на книжных полках заначку, которую Валик без труда нашел через полчаса, после того, как родители отбыли в аэропорт. Достаточно было пробежаться по томам любимого отцом Пикуля и увидеть в «Фаворите» гладенькие купюры.

Сегодня был второй вечер его самостоятельной жизни. Первый удался на славу, но помнил он его смутно. В первую ночь Валик решил стать мужчиной, для чего пригласил в гости свою соседку и одноклассницу Ольгу Большакову. С ней у него складывался вялотекущий роман: провожалки, танцульки, совместные походы в кино с несмелыми поцелуями. Товарищи с более богатым опытом посмеивались над Запрудиным, критикуя его нерешительность и делая непристойные подсказки. Но роман Валентина и Ольги хоть и был размеренно-скучноватым, но зато искренним. Что-то необъяснимое тянуло их друг к другу и не позволяло совершать резких движений. Роман был романом, а не пошлыми страстишками, о которых сально баяли в беседке старшие товарищи, смакуя порой отвратительные подробности. Планируя перевести затяжную скучную часть романа в бурную фазу, Валентин распотрошил отцовский бар, и, накачивая себя для смелости, нагрузился до рвотного рефлекса. Полночи Ольга таскала из-под него тазы, а он последними остатками сознания проклинал алкоголь и собственную глупость. Утром в пустой квартире он сгорал от стыда и сухости во рту.

Уже ближе к полудню, опустошая единым духом литровую бутылку «Аква-минерале», Валик одновременно приводил в порядок мысленный сумбур, царивший в его голове. Первая и правильная мысль была следующей: так жить нельзя. Но жить правильно - скучно. Приняв нужное количество влаги внутрь, Валик перешел к наружному применению и минут двадцать отмокал под душем. Здоровый организм, еще ночью отторгнувший алкогольную отраву, требовал себе нормальной пищи. Бутерброды с колбасой и чай с лимоном окончательно восстановили баланс сил, и теперь мозг способен был воспринимать дальнейшее развитие событий во всей их непредсказуемой последовательности. В нем блуждала необъяснимая и всепоглощающая сила каких-либо действий, порождающих либо развлечения, либо приключения. Она и вытолкнула его во двор, в самый, так сказать, штаб - в беседку. Там на этот момент обретался только один завсегдатай и местный Чапаев - студент второго курса университета Алексей Морошкин. Лицо его на момент прибытия Валентина выражало муки рождения мысли, способной перевернуть мир. Лоб, под коротким ежиком волос, пересекали отнюдь не юношеские морщины.

Морошкин слыл во дворе искусным придумщиком по части массовых развлечений, приколов, маленьких подлостей, сведущим в самых разных областях знаний, так как был начитан, а также знал кучу историй, которые любили слушать в этой беседке по вечерам. Ребята всех возрастов относились к нему с уважением, иногда не в обиду называя его «Энциклопедия». Жили они вдвоем с матерью в однокомнатной квартире весьма скромно, поэтому каждое лето, когда его мама Валентина Петровна устраивалась на какую-нибудь халтуру, Алексей либо слонялся по двору, либо тоже находил случайные заработки: от курьера в какой-нибудь фирме до поденщика-грузчика на рынке. На вырученные деньги он к удивлению многих покупал чаще всего книги. Родился он в конце мутных восьмедисятых годов, когда никто рожать и рождаться не хотел из-за всяческой нестабильности, поэтому сверстников у него было мало, зато Алексей легко находил общий язык как со старшими, так и с младшими.

—  Здорово, — протянул Валик руку.

—  Возможно,— как-то странно ответил Морошкин.

—  Че мозг морщишь? Вчерашний день забыл? — осведомился Запрудин.

Морошкин на это, не спеша, достал сигарету, прикурил и, только сделав несколько затяжек, изрек:

—  Представляешь, этот мир отвратительно несправедлив!

—  Только что об этом узнал?

—  Нет, в очередной раз убедился.

—  Что стряслось то?

—  Моя Ольга вчера вечером кинула меня! Села в тачку к мальчику-мажору и укатила с ним куда-то на фазенду его папы!

—  А моя Ольга вчера всю ночь тазы из-под меня таскала... Стыдно, блин...

—  Стыдно, но справедливо, — признал Морошкин, — а вот в моем случае... У меня даже слов нет. И вот я тут решил... Решил очень важное...

—  Банк ограбить? Так ты в прошлом году собирался.

—  Нет, как учит нас незабвенный Остаб-Ибрагим-Бендер-бей, с кодексом надо дружить. Я решил создать общество народных мстителей.

—  Общество народных мстителей? — Валик недоверчиво ухмыльнулся.

—  Именно, мой юный друг. И предлагаю тебе вступить в него первым.

—  И кому будем мстить?

—  Всем! Всему этому человеческому обществу! Всей этой долбаной демократии, всем этим партиям, всем обокравшим страну миллионерам, всем этим хапающим чиновникам, всем этим растусованным поп-звездам, всем, кто учит нас, что так жить правильно, хотя мы знаем, что так жить нельзя.

—  Ты в комсомол не вступил? - вспомнил Запрудин знакомое слово.

—  Этим тоже будем мстить. Они тоже мажоры! Молодая гвардия по заказу! Всем! Всем, кроме униженных, оскорбленных, обездоленных, честных работяг, настоящих ученых, талантливых поэтов, художников, музыкантов... Остальных — к стене позора! — в глазах Морошкина при этом горел недобрый огонек революционного порыва, на ежике волос выступили капли пота, а трафарет Че на футболке недоверчиво съежился.

—  И что ты собираешься делать? — Валик почувствовал интригу, ему захотелось сходить за пивом и напоить им всех пацанов во дворе, лишь бы они прониклись в этот момент воззванием Морошкина.

—  Смех — продлевает жизнь, это аксиома. Но смех и убивает. Я буду мочить их смехом. Поднимать их на смех и бросать с его головокружительной высоты. Никакой суд, даже их купленный, никогда не признает это убийством. Будем прикалываться, Валик. Вступай в общество народных мстителей и кавээновские шутки покажутся тебе детскими забавами, а «Комеди-клаб» пошлой развлекухой для богатых раздолбаев и богемных пижонов. Ну? У меня уже есть первый ход!

—  Не посадят? — на всякий случай спросил Запрудин.

—  Даже не арестуют. У папаши этого мажора супермаркет в центре города.

—  Хочешь украсть оттуда сникерс или пачку презервативов?

—  ухмыльнулся Валик.

—  Фу, как мелко, — сморщился Морошкин. — Я хочу поднять его на смех. На смех со всей его холеной солидностью. Повеселимся, брат! Смех лечит! Мне не нравится дедушка Ленин, но мне противен и напрочь лишенный справедливости капитализм, жертвой которого я сегодня стал. Нет, вру, я уже родился таким. Я родился в СССР, в отличие от всех вас, детей ущербной демократии и беспредела. Я родился в империи, какие бы прилагательные не прикладывали к этому понятию. Я в лоне матери чувствовал ее мощь, у меня реликтовая память на величие, а тут мне предлагают пусть и самый большой огрызок, населенный вымирающими моральными уродами! Так что я объявляю этому бесчеловечному строю войну! Начну с супермаркета «Престиж»...

—  И как ты это сделаешь?

—  Отправлюсь туда с официальным визитом. Правда, для этого мне потребуются декорации. А, вон Вадик уже кое-что тащит...

Вадик Перепелкин, что учился курсом младше Морошкина, выбежал из соседнего подъезда, прижимая к груди старую потрепанную овечью шубу. Даже издали было видно, что она в нескольких местах проедена молью и состоит на треть из пыли.

—  Ты замерз что ли? — спросил Валентин.

—  Это ты замерз, мой юный друг, в своей стагнации. Эта шуба главная часть образа. Лучше подумай, что у твоих родителей есть старого и ненужного из одежды, вызывающее отвращение.

—  Кого одеваем?

—  Интеллигентного бомжа.

—  У меня есть отцовский берет, — вспомнил Валик, — он в нем на дачу раньше ездил, в нем дырки, как от пуль, а еще он коричневый, как спелая какашка. Короче, полный отстой.

—  Годится.

—  Есть еще ботинки. Отец в них белил гараж. Видок убойный.

—  Тащи! Сейчас еще Бганба принесет старые трико, роговые очки, а у меня есть пачка «Беломора» и разные носки с дырками.

Через пятнадцать минут Морошкин прямо в беседке вырядился во все доставленное товарищами старье и, когда в заключении нацепил на кончик носа очки бабушки Бганба, крупнотелый абхаз зашелся таким заразительным смехом, что вся компания схватилась за животы. Успокоиться далось им не сразу. Не смеялся только Морошкин, он гримасничал, принимал важные позы, входил в роль. Из-под шубы тревожно выглядывал Че Гевара. Видимо, завидовал боевому берету Алексея. Трико Бганба на ногах Алексея выглядело как спружиненное галифе. Главное, что удалось в образе: стараниями Ольги Большаковой и ее косметички невозможно было определить ни пол, ни возраст получившегося бомжеватого существа. Последним штрихом стало удостоверение члена общества защиты прав потребителей, которое Морошкин купил по случаю на рынке. Но внутри оно было заполнено весьма грамотно.

—  Эх, если бы самому не было противно, я бы предпочел

пахнуть мочой и кошачьими какашками, - мечтательно произнес

Алексей, - ну хотя бы дешевым одеколоном меня облейте.

* * *

Через полчаса они были у центрального входа в супермаркет. Внешнее кольцо охраны преодолели легко. Бганба якобы помог трясущемуся нервному существу осилить ступени, сочувствуя его жалкому виду, буквально под руку провел мимо раскрывших рты качков, которые стали что-то торопливо говорить в свои рации. Остальная группа ребят вошла в магазин так, будто никакого отношения к происходящему не имела.

—  Война дворцам, — криво ухмыльнулся Морошкин, оказавшись в центре торгового зала и обретя заветную тележку покупателя.

Он нагло двинулся вдоль прилавков, заставляя шарахаться в стороны благовидных представителей среднего класса и лощеных богачей. Отвращение на их лицах вызывало у него внутреннее торжество. За ним неотступно следовала группа охранников аж из трех человек, которые поминутно советовались с кем-то по рациям. Алексей поочередно хватал с прилавка что-либо особенно дорогое, подолгу крутил в руках, принюхивался к упаковкам и с недовольным видом ставил обратно.

—  Чаво в Рассею понавезли! Генетически мудифицированные продукты! Отрава, блин!

Охранники, точно озадаченные бульдозеры, все же окружили Морошкина, и один из них потребовал:

—  Слышь... это... — он не знал, как обратиться к существу,

—  покинь магазин.

—  На каком основании? — оскалился Морошкин. — Я платежеспособный гражданин России, — и в подтверждении своего финансового достоинства он достал из кармана ворох купюр, результат предварительной складчины дворового сообщества. — И вот сюда еще глянь, соколик, — протянул Алексей удостоверение.

Охранник брезгливо взял в руки документ, раскрыл его и поменялся в лице, читая вслух:

—  Калабухов Вольдемар Ольгердович, заместитель председателя общества защиты прав потребителей.

—  Че за ксива такая? — спросил он себя и напарников, и снова обратился к спасительной рации.

Воспользовавшись их замешательством, Морошкин ринулся к мясному прилавку, где скопилась хоть и небольшая очередь порядочных граждан. С приближением Морошкина она скоропостижно растаяла. Две удивленных продавщицы воззрились на странного покупателя, стараясь не зажимать носы от запаха лосьона «Троян», образующего вокруг Алексея пятиметровую ауру недосягаемости.

—  Двадцать пять грамм «докторской», — любезно обратился к продавщицам Морошкин.

—  Как? — переспросила та, что взяла в руки нож.

—  Двадцать пять грамм «докторской» и восемнадцать «Венской»,

—  добавил Морошкин, непринужденно и располагающе улыбаясь.

—  Так и резать, восемнадцать?

—  А чего, мы цифер не знаем? Начальное-то образование, небось, есть?

Одна из продавщиц стала нехотя выполнять заказ, а вторая ехидно осведомилась:

—  А фаршику вам не нажевать?

—  Ты, милая, не ерничай, — успокоил ее Алексей, — ты мне пока полкило российского сыра пластиками нарежь. Смотри не ошибись, полкило... И пластики, чтоб тонкие были. У меня друзья интеллигентные, придирчивые в гости придут.

—  Поди, тройной одеколон из хрустальных рюмок пить, - процедила сквозь зубы первая.

—  Мне что, книгу отзывов и предложений попросить, написать, как мне тут хамят? Я, между прочим, деньги платить собираюсь,

—  нахмурился от вопиющей несправедливости Морошкин.

—  Ничего, если «Докторской» двадцать шесть грамм?  —  спросила, глядя на электронные весы, продавщица.

—  Ладно уж, милая, хоть и вгоняешь ты меня в лишние растраты. Смотри с «венской» не ошибись.

Чуть в стороне дворовая компания едва сдерживала смех. Когда Морошкин с тележкой откатил от мясного отдела, продавщицы были выведены из строя до конца рабочего дня. Морошкин под строгим надзором сопровождающих его охранников небрежно метнул в корзину несколько пачек чипсов. По сценарию в его кармане запел мобильный телефон. Звонил ему из соседнего отдела Запрудин. Когда Алексей картинно раскинул над ухом престижную «Нокию», охранники окончательно утратили чувство реальности.

—  Да, Леопольд Львович, — как можно громче якобы ответил Морошкин, — в супермаркете «Престиж». Да. Могу вас заверить, что отношение здесь к социально-незащищенным гражданам, прямо скажем, предвзятое. Меня повсюду сопровождают надзиратели. Конечно, это унижает человеческое достоинство.

После этих слов охранники отступили на пяток шагов, продолжая консультации по рациям.

Морошкин же, рассчитываясь с кассиром, будто только что вспомнил нечто, ударил себя по лбу и озадаченно возопил:

—  «Хенесси» забыл! Леопольд Львович расстроится. Мальчики!

—  обратился он к окончательно впавшим в ступор охранникам,

—  Принесите, пожалуйста, бутылочку «Хенесси», а то я уже рассчитываюсь.

—  «Хенесси»? — переспросил старший смены.

—  Да, и, пожалуйста, настоящий.

—  У нас в магазине все настоящее.

Через пару минут охранник вернулся с коробкой, в которую был упакован дорогой коньяк. Морошкин придирчиво открыл коробку и намеренно чуть не выронил бутылку, отчего дыхание перехватило не только у кассира, но и у всей честной компании. Внимательно изучив лейблы и этикетки, Алексей тоном знатока заключил:

—  Польский, точно польский. Подделка варшавская.

—  Не может быть! — возмутилась кассирша.

—  Вы мне, девушка, не рассказывайте, я сам на подпольном заводе в Польше из одной бочки и «Наполеон» и «Курвуазье» лил. А в бочке был дешевый бренди. И эта бутылка оттуда же!

—  Ну не покупайте, если вам не нравится! — охранник потянул руку к заветной коробке.

—  Нет уж, господа, теперь пригласите мне какого-нибудь старшего менеджера, мы с ним об экспертизе поговорим.

Охранник после этих слов побагровел, стало ясно, что в любой момент он может просто снести, растоптать Морошкина, просто размазать его по дорогому мраморному полу. И давно бы уже сделал это, если б не боялся замараться.

—  Слышь, — процедил он сквозь зубы, — может, ты все-таки уйдешь от греха подальше? Вали по-тихому, а? Очень тебя прошу. У нас тут, блин, не рюмочная, а нервы у моих ребят не железные.

—  Ага, угрозы значит, — спокойно констатировал Алексей,

—  и нервишки шалят. Не похоже на цепных псов капитализма, неужели церберов плохо дрессируют? Сидеть, лежать, апорт, голос, фас — вот тебе доллар!

После таких слов бульдозеры плотной группой двинулись на Морошкина. Но тот (в момент высшего напряжения) неожиданно вытащил из-за пазухи полиэтиленовый пакет, наполненный недвусмысленной коричневой жижей.

—  Стоять! — крикнул он. — Или я вынужден буду применить биологическое оружие.

Охранники притормозили.

—  Что за фигня? — кривя лицо, спросил один из них.

—  Фекалии из инфекционного отделения второй городской больницы, — подробно и с нескрываемым удовольствием пояснил Морошкин. — И если какая-нибудь тварь посмеет нарушить мое конституционное право на неприкосновенность личности, все это добро щедрыми брызгами разлетится по данному помещению.

—  Ты что, специально в больницу ходил, дерьма набрать? — усомнился старший смены.

—  Зачем специально, я там работаю... В морге, — с видом победителя уточнил Алексей. — Так что, мальчики, если не хотите замараться, стойте спокойно, я расплачусь и тихо уйду.

—  Тьфу, — старший смены разочарованно принял безысходность патовой ситуации, — но если я тебя еще раз в нашем магазине увижу, я тебя все, что у тебя в карманах, съесть заставлю...

Едва отойдя от супермаркета, дворовая команда предалась неудержимому хохоту. Ребята, согнувшись пополам, показывали на Морошкина пальцами, сыпали колкостями, повторяли сцены только что виденные в магазине. Не смеялся только Морошкин, он, судя по всему, обдумывал дальнейший план действий.

В это время к группе подошла скромно одетая женщина, из тех, что часто стоят у дверей лощеных маркетов с протянутой рукой, не дотянув до очередной пенсии.

—  Грех, ребята, смеяться над нищими, — сказала она.

Все враз замолчали. А у Морошкина подпрыгнули брови:

—  Да вы что, мать, мы же наоборот, мы над буржуями...

—  он достал из кармана мелочь и несколько купюр. — Вот, возьмите.

У огромного Бганбы даже губы затряслись. Он тоже порылся в карманах и щедро извлек оттуда сотенную.

—  Возьмите, пожалуйста. Это от души, вам нужнее. Мы не смеялись над бедными. Меня мой отец на месте бы прибил, если бы я стал таким человеком, — от волнения у него появился кавказский акцент, которого отродясь не было.

Женщина так и осталась стоять с деньгами в руках, похоже, не поняв, что тут только что происходило. Только прошептала им вслед:

—  Храни вас Бог, деточки...

Уже в беседке, когда эффект проведенного мероприятия пошел на спад, Морошкин, открыв бутылку пива, констатировал:

—  Это, ребята, детский лепет. Надо что-нибудь посерьезнее. Всем - домашнее задание: придумать акт мести капитализму. Любым его проявлениям, всей этой извращенной демократии.

—  Ты, Леха, что, революцию решил сделать? — спросил Геннадий Бганба.

—  Революции делают ущербные люди, — ответил Морошкин,

—  а я просто... как бы это назвать? Назовем это по- умному: моделирование общественного поведения в условиях экстремальных ситуаций в условиях российского либерализма.

—  Ну прямо курсовая работа, — усмехнулся Перепелкин.

—  Пацаны, а мне это по приколу! — признался в восторге Валик.

—  Только не называй нас пацанами, — прищурился Морошкин,

—  не люблю я этого слова.

—  Че в нем такого? — Оно происходит от еврейского слова «поц», что означает писюн, так что, ты сейчас нас всех писюнами назвал. Кто - как, а я писюном себя не считаю.

—  Да я не знал, — потупился Валик.

—  Есть же другие слова: парни, ребята, друзья, в конце концов...

—  Ну, это ты у нас Энциклопедия...

—  Кстати, в словаре Даля вообще нет такого слова, — добавил Алексей.

—  А как обращаться к девушкам? — спросила Ольга, которая чувствовала себя в мужской компании неуютно.

—  Вас, Оля, мы будем называть сударыня, устроит?

—  Вполне. А можно я свою подругу на следующее... — она стала вспоминать слово, — на следующее моделирование приглашу. Светлану. Вы ее знаете, она тоже поприкалываться любит. — И пристально посмотрела на Алексея.

—  Можно, — разрешил Морошкин, который был автоматически признан лидером.

—  А как мы будем называться? — озадачился Валик. — Есть там антиглобалисты, есть анархисты, нацболы есть, есть скинхеды... А мы?

—  Это формализм, — поморщился Алексей, — любое осмысленное название влечет за собой обязательную программу, уставы, символы и прочую требуху. А мы, как Баба Яга, против, и все. При этом, никакого нигилизма, чисто человеческое неприятие. Пусть будут там «Наши», нацболы, скинхеды, а мы будем, к примеру, скинькеды! И все! И никаких объяснений. Неуловимые

мстители уже были, в нескольких сериях. Скинь кеды, не парься, расслабься, зашнуровать тебя всегда успеют.

—  Скинькеды, — задумчиво повторил Вадим, — а мне иногда хочется сбросить обувь и пойти по улицам босиком... Летом, конечно. Да и полезно говорят.

—  Кеды - удобная, дешевая, спортивная обувь, — согласилась Ольга.

—  Слушай, Лех, — вспомнил вдруг Бганба, — а в пакете у тебя натуральное?..

—  Какао с водой, ну и еще некоторые ингредиенты, для пущей наглядности, — усмехнулся Морошкин, — меня бы самого стошнило. Зато как сработало? А? Я даже пожалел, что не взял с собой натуральный продукт. Точно бы плюхнул им под ноги. Представляю себе заголовки местных газет: в супермаркете «Престиж» совершен террористический акт... Надолго бы мы им покупателей отбили.

Морошкин встал и мечтательно потянулся:

—  Ну ладно, ребята, пойду, переоденусь, мне еще сегодня контейнеры со спортинвентарем разгружать. Встретимся завтра вечером. Каждому принести с собой идею, а ты, Оля, можешь вместо идеи привести свою подругу.

В это время во двор въехал лаковый «Лексус». Он замер как раз у подъезда Морошкина. Из него появилась возлюбленная Алексея Ольга Вохмина с огромным букетом орхидей. Из другой дверцы вальяжно вышел молодой человек, одетый в белые джинсы, белую футболку и золотую цепь в палец толщиной. Он предупредительно проскользнул к двери, чтобы открыть ее для девушки. На пороге они обменялись легким поцелуем, отчего Морошкина скривило.

—  Молилась ли ты на ночь, Дездемона? — саркастически прокомментировал он. — А еще вчера ты клялась мне в вечной любви...

—  Ну так, — поддакнул Вадим, — у него вон какое точило...

—  Оля, а если у меня не будет «Лексуса», ты тоже от меня уйдешь? — иронично спросил у Большаковой Валентин.

—  Дурак ты, Запрудин, — обиделась Ольга и направилась к своему подъезду.

—  Знаете, ребята, — горько признался Алексей, — если честно,

мне почти до слез обидно. Мы с ней с десяти лет дружили,

с тех пор, как она в наш дом переехала. А этот меня своим

«Лексусом» за один вечер переехал...

В беседке повисло сочувственное молчание.

* * *

Всю ночь Валик ворочался с боку на бок. Во-первых, не удалось помириться по телефону с Ольгой и зазвать ее к себе. Дернул же леший с этой дурацкой фразой про «Лексус»! Во- вторых, ему очень хотелось придумать какую-нибудь акцию не хуже морошкинской. В-третьих, он пожалел, что не пригласил Морошкина к себе переночевать, вместе подумать над «моделированием общественного поведения», а заодно дернуть с горя пивка по поводу подлой измены Ольги Вохминой. Валентин ворочался, часто вставал и бежал на кухню попить воды, пока не догадался притащить пластиковую бутыль из холодильника к постели, переключал кнопки на дистанционнике телевизора, где по двенадцати из пятнадцати каналов стреляли, а на остальных трех шла как бы допустимая эротика. Причем на одном из трех ведущие упорно продвигали права сексуальных меньшинств. Именно прыганье по каналам навело его на нужную идею.

Еще только улавливая ее, он подошел к отцовскому сейфу с оружием. И хотя ключи от него (как полагал отец) были надежно спрятаны, Валик прекрасно знал где. Кроме двух охотничьих ружей в сейфе хранился газовый пистолет “Double Eagle”. Там же всегда лежала коробка холостых патронов (иногда они с отцом баловались на даче, устраивая веселую пальбу). И патроны, и пистолет были на месте. После обследования оружия Валик лег спать со счастливой улыбкой. Завтра он принесет идею покруче морошкинской.

День прошел с ленивым запахом лапши быстрого приготовления и медленным течением времени. Пару раз Валик выходил во двор, но кроме июльского зноя там никого не было. Во второй половине дня позвонил Ольге, она как раз должна была вернуться с тренировки по гимнастике. Не лень же человеку летом с утра гнуться и тянуться! Но зато, какая фигура!

—  Оль, ну не обижайся, — начал Валентин, когда она взяла телефонную трубку, — ну глупость я вчера сморозил.

—  Валь, а вот скажи честно, ты меня любишь? — вдруг огорошила его Ольга. — Мы столько времени вместе, ты мне что угодно говорил, только не это. Я все после первого поцелуя ждала, после второго... Может, Валентин, ты меня за маркитантку какую держишь?

—  Маркитантку?

—  Ну помнишь, нам историк рассказывал. Следуют за войском торговки, продают необходимое, а я еще потом вычитала, что они и телом приторговывают, или являются походными женами командиров.

—  Оль, да ты что! — уже сам обиделся Валик. — Подожди, только не говори больше таких глупостей. Маркитантку... Сейчас,

—  он набрал в легкие побольше воздуха, словно собирался нырнуть, и выдохнул: — Оля, я тебя люблю, ты самая лучшая на свете...

Послушав ее ответное молчание, продолжил:

—  Знаешь, я не раз читал, как объясняются в любви, просто любовь это такое огромное слово. Огромное, понимаешь? Мне иногда становится противно от того, как мы все общаемся друг с другом. Как придурки из эм-ти-ви... И произнести посреди всего этого хлама слово любовь, это как розу на навоз бросить. Я просто хотел по-настоящему...

—  А сейчас ты по-настоящему сказал? — наконец заговорила Оля.

—  Да. Конечно. А теперь могу я у тебя спросить?

—  Валентин, я тоже тебя люблю, — опередила Ольга, — просто девушкам не принято признаваться первыми, а от тебя не дождешься. А позавчера ночью ты меня для чего позвал?

От следующего вопроса в лоб у Запрудина похолодело в груди, неправильный ответ мог перечеркнуть все вышесказанное. От растерянности он начал кусать губы, Ольга же терпеливо ждала, не оставляя ему шанса на уход в сторону. Помогать ему девушка не собиралась.

—  Оль, — выдавил Валентин, — я хотел затащить тебя в постель, не знаю, что бы из этого получилось. Но только ты поверь, то я не для того... А... в общем... - дальше он не знал, что говорить.

—  Спасибо, что не соврал, — облегченно вздохнула на другом конце провода Оля, — только давай с тобой договоримся сразу, я лично хочу окончить школу и поступить в институт. И если тебе не терпится, если ты такой современный парень, а я тебе кажусь старомодной, то меня так родители воспитали, а ты можешь себе поискать что-нибудь посовременнее. Уверена, проблем не будет, только свистни.

—  Да ты что, Оль, — чуть не замахал руками Запрудин, будто она могла увидеть.

Потом вдруг собрался и весьма твердо сказал:

—  Знаешь, я к тебе испытываю такую сильную нежность... Я бы и так не перешагнул через тебя. Может, я тоже старомодный. Но что нам теперь, может, и не целоваться?

—  Этого я не сказала, — уже с веселой хитринкой заговорила девушка. — Валь, пусть все будет в свое время.

—  Скажи, я пьяный сильно противный был?

—  Жалкий и смешной, но до противного не так далеко.

—  Ты придешь ко мне?

—  Конечно, я же хочу тебя поцеловать, хоть у тебя нет и, возможно, не будет «Лексуса».

Когда Валентин положил трубку, ему захотелось порхать подобно бабочке, и он даже устыдился такого немужского, на первый взгляд, поведения. С улыбкой вспомнил, как дразнили их с Ольгой в младших классах только за то, что они ходили за руку в школу. Дразнили, в основном, мальчишки. И с гордостью подумал о том, как завидуют теперь, когда Оле могут позавидовать звезды подиумов. Завидуют все те же бывшие мальчишки...

А ведь пришлось даже пару раз подраться за свою даму сердца со старшеклассниками. В восьмом классе он дрался с десятиклассником Нефедовым, и хотя был изрядно побит, Нефедов ничего не выиграл. «Быковатый какой-то», сказала тогда про него Оля, и тот вынужден был искать себе в возлюбленные другую кандидатуру. А в этом году прицепился мальчик-мажор — одиннадцатиклассник Гулиев. Этого Запрудин вытащил на школьный двор сам и парой ударов отбил желание приставать к чужим девушкам. Но потом Валика прилично «оттоптали» многочисленные родственники и земляки Гулиева, русской же поддержки Валентину, как водится в России, не сыскалось. В любом случае, Оля оставалась с ним, а его синяки и ссадины были предметом ее гордости.

—  Ты бы пошел из-за меня на дуэль, как в девятнадцатом веке? — спросила она после гулиевского разгрома.

—  Конечно, — не раздумывая, ответил он.

И теперь, сжимая в руке отцовский пистолет, Валентин представлял себе такой поединок. И признался себе: «А на шпагах я не умею».

* * *

Вечером в беседке вслед за Валентином, Ольгой и Светланой сначала появился озадаченный Гена Бганба (у которого не было идеи, зато были проблемы: мать сказала прибрать квартиру к приезду многочисленных родственников), затем Вадик Перепелкин (тоже без особых соображений), потом подтянулся из соседнего двора Денис Иванов (просто так) и самым последним явился Морошкин. Оглядев компанию весьма скептическим взглядом, он устало сел на перила и закурил.

—  Есть же люди, которые всю жизнь работают грузчиками, — Алексей выдохнул облако дыма, — теперь я понимаю, почему пролетариат так пассивен, даже есть не хочется, - признался он и тут же сыграл словами: — а идеи есть?

Валик выдержал паузу, подождал, пока все пожмут виновато прокашляются, и лишь потом победно огласил:

—  Есть!

—  Излагай, — равнодушно предложил Морошкин.

—  У меня дома лежит газовый пистолет с холостыми патронами!

—  выпалил Валик. — Не у меня, конечно, у отца, но сейчас я могу им попользоваться.

—  Ты опять про банк? — обозначил морщины на лбу Алексей.

—  Нет, я про моделирование ситуаций.

—  И? Моделируй, — Морошкин явно сомневался, что еще больше подзадоривало Запрудина.

—  Моделируем перестрелку. Или покушение. Кто-то стреляет, кто-то падает, типа, взаправду. И смотрим на народ вокруг. Пострелять лучше всего у бара «Голубая лагуна», там охранники без оружия...

У Морошкина в глазах загорелся нехороший огонек. Он поймал мысль Валентина сходу.

—  Валик, гениально, — оценил он, — у меня есть стартовый револьвер. Значит, можно имитировать мощную перестрелку. Почему в «Голубой лагуне»? Там же эти, мальчики, которые девочки, - он предупредительно кивнул на нормальных и порядочных девушек.

Света при этом презрительно сморщилась, Ольга никак не реагировала.

—  Во-первых, — начал пояснять Запрудин, — там вряд ли окажут серьезное сопротивление, во-вторых, я как-то мимо шел, и ко мне там два размалеванных пи..., — он глянул на девушек, Ольга была не из тех, при ком можно выражаться,

—  два размалеванных пристали:      мальчик, не хотите ли раскрепоститься, ой, какой хорошенький... Меня чуть не вырвало.

—  Валик, ты гомофоб! — определил Морошкин.

—  Ты че обзываешься? — обиделся Запрудин, который не знал значения этого слова.

—  Не кипятись, Валик, он сказал, что ты нормальный парень,

—  разъяснил Бганба, который знал, кто такие гомофобы благодаря своим многочисленным горячим родственникам. Толерантность среди них была явно не в почете, да и слова такого они не знали и знать не хотели.

—  Вы тут какую тему затеваете? — наконец обозначился Денис Иванов.

Морошкин мельком глянул на его ноги и с радостью обнаружил, что он обут в такие же дешевые, как и он сам, кеды.

—  А ты скинь кеды, проще будет понять, - улыбнулся он, а все хохотнули.

—  Че? Босиком ходить? — не понял Иванов.

—  Да не, это так, присказка, а в сказке можешь поучаствовать. У тебя есть дома маленькая видеокамера?

—  У предков есть, — сразу сознался Денис.

—  Отлично, будешь хроникером. Оператором. Надо снимать нашу борьбу за счастье униженных и оскорбленных.

—  А нам что делать? — напомнила Света. — Нас в «Голубую лагуну» точно не пустят. По половым признакам. Если только постричься и в парней нарядиться...

—  Не надо, — замахал рукой Алексей, — а кто у нас будет народным мстителем? Кто принесет на алтарь мести разбитое женское сердце? — с пафосом спросил он. — Как я понимаю, вы не испытываете теплых партнерских чувств к сексуальным меньшинствам?

—  Тьфу, — передернуло Свету.

Ольга сдержанно, но весьма однозначно покачала головой.

—  Отлично, значит, Бганбу застрелите вы!

Абхаз тут же подорвался с места:

—  Э! А меня за что?

—  Как за что? За измену.

—  Э, какую измену?

—  Ну не родине, конечно. Не переживай, я за тебя отомщу после твоей смерти. Завалю всех, последнюю пулю себе в висок... Драма, достойная Шекспира. — Тут Морошкина стало разрывать хохотом, сквозь него он просил Иванова: — Дэн, ты только успевай снимать, как гомосеки будут по окопам расползаться... Ой, блин, я эту картину представляю... Багнба, ты меня любишь, мой кавказский медвежонок!?

Тут уже смеялись все, кроме Бганбы.

—  Если отец узнает, что я ходил в этот бар, он мне стопроцентное обрезание сделает дедушкиным кинжалом, — хмуро сказал он самому себе под нос.

Когда все успокоились, Морошкин начал излагать план:

—  Хотя в этом баре, по известным соображениям свободы личности, нет камер слежения, нам надо измениться до неузнаваемости. Даже холостая пальба пахнет реальной статьей. Вдруг, кто-нибудь из девочек с усами родит во время боя? А вы - настоящие девочки, — обратился он к Ольге и Светлане,

—  готовы пожертвовать своей косметикой?

—  Даже своих мам, — ответила за обеих Света.

—  Отлично! Гена, тебе понадобятся шикарные кавказские усы, и, хотя бы, темные очки. Вадим, машину у отца возьмешь на пару часов?

—  Попробую...

—  Валик, ты делаешь несколько дымовушек. Напомнить как надо?

—  Нет, с детского сада умею.

—  Света, а тебе придется стать панком... Да так, чтоб тебя реальную никто в этом панке распознать не мог.

—  А я? — спросила Ольга.

—  Оля, ты будешь за нас переживать. Постоишь на атасе.

Больше некому. Общий детальный план будет такой...

* * *

К десяти вечера все было готово. Морошкин превратился в знойную парня-девицу, Бганба - в горячего кавказского ухажера, Светка - в разукрашенного во все цвета панка в рваных джинсах и застиранной футболке, Иванову тоже пришлось придать своему лицу женственности, Валик нацепил непроницаемые отцовские очки-капли. Из всей команды камуфляж не нанесли только Вадик, который въехал во двор на отцовской «Волге», и Ольга, что несколько часов преображала своих друзей. Проведя строевой смотр своей команды, Морошкин остался доволен.

—  Ну и уроды же мы, ребята, — подытожил он. — Осталось только всем купить кеды. Во время следующей операции так и сделаем. Это будет наша визитная карточка. Хоть и есть опасность, что органы правопорядка просекут этот финт, но чем больше риск, тем больше кайфа. — Он повернулся к Бганбе и женским тенором спросил: - Ты готов любить меня, противный?

—  Тише, — попросил Бганба, обливаясь потом в дорогом костюме, — если кто-то из моих родственников услышит, нас зарежут еще до того, как вы достанете пистолеты.

—  Убедил, — согласился Алексей.

В баре, несмотря на мощную вентиляцию было накурено, курили псевдодевочки не по-женски. За столиками велись тихие приватные беседы, две пары слились в самозабвенном танце, а за стойкой грустил бармен, по всей видимости, настоящего мужского рода. Стены бара представляли собой работу заборного художника на тему «как я вижу берег лазурного острова». Из стилизованных под корабельные бочек то тут, то там поднимались между столиками тщедушные пальмы, а одна из стен была жалкой имитацией водопада. В динамиках меланхолично страдал Элтон Джон.

Морошкин потащил Гену к стойке и капризно потребовал у бармена:

—  Милый, наполни нам бокалы «Маргаритой», и не надо этих пошлых соломок, мы предпочитаем хлебать до одури, правда, милый? — повернулся он к возлюбленному Бганбе.

—  Да, — натянуто согласился Гена и после паузы добавил,

—  дорогая.

Бармен с вялым безразличием, но профессиональной скоростью выполнил их просьбу, и снова стал смотреть сквозь танцующих.

—  Вата в бюстгальтере щекочет мне соски, — злым шепотом признался Алексей.

—  Если папа узнает, где я был... — горевал Бганба, — ни одна девушка не выйдет за меня замуж.

—  Ну ты-то у нас хоть активист, а я? — подбодрил его Морошкин. — А вот и Дениссима Иванова со всевидящим оком. В бар спустился Денис. Этот, как ни старался, не мог скрыть растерянности, и хотя обувь у него была не на каблуках, а на платформе, двигался он смешным шагом греческого гвардейца.

—  Здравствуй... Алена, — поприветствовал он Морошкина,

—  здравствуй, Гиви, — это относилось к Гене, — мне тоже самое, — кивнул он бармену, а шепотом сказал Морошкину: —  мне пукнуть хочется от волнения.

—  Не стоит, вдруг этот аромат здесь является внешним раздражителем. Терпи... Даша, — последнее слово он акцентировал.

За ближним столиком между тем шла печальная беседа. Две «подруги» жаловались поочередно.

—  Он такой бесчувственный, такой жлоб! Представляешь, так с людьми только на зоне обращаются. Вульгарно и грубо. Никакой утонченности. Наверное, я не выдержу и брошу его...

—  Давно бы так, терпеть ненавижу жлобов.

—  Но у него такая спортивная фигура, такие татушки обалденные...

—  А у тебя такие синяки, что даже тональным кремом не замажешь...

В этот драматический момент беседы на входе появилась Светка, являя собой пик женской ярости.

—  Вот ты где, подлец! — выкрикнула она сквозь сигаретный туман в сторону Гены. — На кого ты меня променял! Ушлепок кавказский! Лучше бы ты мне с горным бараном изменил! —  после этих слов она вытащила из спортивной сумки внушительный пистолет Запрудина и открыла огонь.

Бганба как-то подчеркнуто радостно подался навстречу виртуальным пулям. По сияющей белизне сорочки под пиджаком разлилась алым пятном кровь, что томилась до сих пор в полиэтиленовом пакете подмышкой. Донором был кусок баранины, заначенный его отцом в морозилке для изготовления шашлыков.

—  Пращай дарагая, — уж слишком по-кавказски и чересчур театрально попрощался он с Ларисой Морошкиной.

Вообще-то с такими ранениями и чирикнуть не успевают.

Иванову пришлось спрыгнуть с табуретки, чтобы отснять момент падения Гены на соседний столик.

—  Тварь! — это фальцетом выкрикнул Морошкин, доставая из дамской сумочки револьвер, и сделал три подчеркнуто неточных залпа в сторону Светки.

—  Какая драма, — заворожено произнесла «дамочка», что недавно жаловалась на грубость своего дружка.

—  Ну все, — ответила Светка всем подряд, водя стволом из стороны в сторону, — конец голубому вагону, старуха Шапокляк пришла! — и начала палить во все стороны.

При таком триллерном развороте мелодрамы народ посыпался под столы, теряя парики и с таким трудом обретенную женственность. Танцующие залегли первыми, причем между ними началась странная борьба, похожая на то, кому под чьим телом укрываться.

—  Щас я вам еще дырок наделаю! — кричала вошедшая в роль Светка.

Следующую пулю по сценарию получил Иванов Денис-Даша. Упав, он постарался направить камеру в сторону бушующей Светки.

—  Ну, теперь наконец-то закроют, — как-то радостно сказал бармен, что спокойно сидел на корточках за своей стойкой, машинально протирая бокал.

Влетевшие на грохот пальбы охранники предпочли ретироваться, потому как Морошкин пару раз выстрелил в их сторону, а Светка согнулась, обливаясь кровью, будто получила  пулю в живот, при этом она продолжала трясущейся рукой целится в зал, над которым парил дружный визг. Под занавес в бар влетел Валик и одну за другой бросил несколько дымовушек и хлопушек. Ощущение реального побоища передалось даже имитаторам. Помещение быстро наполнилось едким дымом. Кто-то совсем не по-женски призвал публику:

—  Дергаем отсюда! Сейчас рванет!

Публика подорвалась, ломая высокие каблуки, жертвуя колготками и макияжем. Первыми, что характерно, на спасительную улицу вырвались охранники.

Кто-то из прохожих тут же прокомментировал появление толпы из злачного места и клубы дыма, валившие из открытых дверей:

—  Во педики обкурились!

—  Ну вот, начался внеплановый гей-парад, можно вызывать ОМОН, — констатировал внутри Морошкин. — Там есть выход во двор, - наклонился он к убитому Гене.

Бганба благодарно чихнул и сел.

—  Сваливаем, а? — спросил-предложил он.

—  Ясно - не остаемся, тут щас такая любовь развернется. Если приедут мальчики в голубой форме, то еще ничего, эти как родственники по цвету, а если в камуфляжной, то так раскорячат...

—  Никогда больше сюда не приду, лучше бы мы его просто взорвали, — причитал Бганба, пробиваясь через подсобки.

У выхода они столкнулись с барменом, который озадаченно посмотрел на кровавое пятно на рубахе Гены, потом на Морошкина, на лице которого не осталось ни следа тихого «женского счастья», ни приступа безумной ревности.

—  Бегите, парни, — сочувственно сказал бармен, открывая перед ними дверь, - я не выдам.

—  Спасибо, рад встретить настоящего мужчину в этом...

—  Алексей не договорил, вытолкнутый напиравшим телом абхазца на улицу.

Через пару минут вся компания, кроме Ольги, мчалась на перепелкинской «волге». Сначала намеренно плутали по улицам, попутно стирая с лиц макияж, и только минут через двадцать машина нырнула во двор, а еще через две Морошкин начал разбор полетов. В целом, оценив акцию моделирования, как состоявшуюся, Морошкин остался недоволен ее результатами. Последствия, по его мнению, могли быть более эмоциональными и разрушительными. Отметив также слабую актерскую игру в некоторых эпизодах, отчего операцию нельзя назвать окончательно «гейниальной», он завершил свою тираду следующим:

—  Ну, теперь будем ждать вестей в «городской болтушке». В криминальных новостях обязательно что-нибудь напечатают. Интересно, чем у них закончится поиск тел?

—  Я с этими, — прорвало вдруг с акцентом Гену, — не то, что в одном баре, я в одном морге с ними лежать нэ буду!

Компания на это хохотнула.

—  А кассету можно у меня посмотреть, предки на дачу скоро уедут. С ночевой. — Предложил Иванов.

—  А у меня есть новая идея, — задумчиво изрек Морошкин, вызвав тем самым общее молчание-ожидание. — Все, что мы делаем это развлечения, не больше. Нужно что-то посерьезнее. Заставить лечь на землю голубков — это не сложно, а вот кого покруче?.. Тут не просто кураж, тут отвага нужна. Как на счет того, чтобы пощекотать нервишки новым русским и новым нерусским?

—  Запросто, — тут же поддержал Валик, — которому меньше всего хотелось, чтобы подошедшая в этот момент Ольга посчитала его трусом, а главное - не хотелось, чтобы такое веселое времяпровождение закончилось.

—  Вот и отлично, — продолжил Алексей, будто получил общее согласие. — Подробности завтра. После работы. Сейчас все равно следует сделать паузу.

* * *

Отец Алексея Морошкина — майор Морошкин — зимой 1995 года был отправлен на странную войну. Если до тех пор семья жила небогато, а так, как принято говорить, ниже среднего уровня, то с отъездом отца Алексей впервые узнал, что на завтрак может не хватить хлеба, поэтому его надо оставить с вечера, отказав себе в лишнем куске на ужине. Кроме того, он узнал, что блюд из картофеля и лука может быть великое множество. А еще он понял, что компьютеры есть у всех, кроме него, но мать сказала, что книги лучше компьютера. И он сам постиг это, когда научился погружаться в миры, созданные писателями. Выдернуть его оттуда мог только окрик мамы: «Леша, поменяй пеленки Нине!», то бишь младшей сестре. Когда отец служил в сибирской тайге, то в военном городке у них была служебная двухкомнатная квартира, и у Алексея почти была своя комната. Но потом отца перевели в город, где предоставили только однокомнатную. Выбор был невелик: либо согласиться и отдать под козырек, либо сократиться из армии. Отец без армии себя не мыслил, хотя, как видел Алексей, ненавидел все, что происходило тогда в войсках. «Даже в Афгане было проще», говорил он про эти  дни, хотя там он воевал в звании рядового и даже получил медаль, которую ценил больше других наград.

Майору Морошкину посчастливилось вернуться с первой кавказской войны целым и невредимым. Хотя, что под этим понимать? Отсутствие пулевых и осколочных ранений? Но как быть с простреленными навылет душами? Отец часто напивался, мог до утра сидеть с бутылкой на кухне, и часто твердил пытающемуся успокоить его Алексею: «Сынок, из нас, из моих парней делали мясо, а потом его продавали, как на рынке, да нет, даже не продавали, а просто кидали на корм собакам... Самое обидное, что потом эту войну постараются забыть и сделать вид, что почти ничего не было...» И со второй войны подполковник Морошкин вернулся целым и невредимым, если не считать ошибку снайпера, оставившего своим выстрелом глубоки шрам на щеке по касательной. Отец привез с собой много денег. «Откуда?», спросил Алексей. «Деньги нынче - вместо победы», сурово пояснил подполковник Морошкин. «Нас теперь убивают не за Родину, а за деньги...»

После возвращения купили долгожданный компьютер, собирались переехать в обещанную начальством трехкомнатную квартиру, но вместо войны отец не вернулся с рынка. Теперь никто и никогда не узнает, что же там произошло, следователи очень быстро склонились к бытовой драке, во время которой юркий черноглазый продавец воткнул нож в спину российскому офицеру. И что с того, что несколько дней после этого рынок не работал, торговцы справедливо опасались мести военных. Теперь он работает, как ни в чем ни бывало, и возможно там до сих пор бойко торгует убийца подполковника Морошкина. Вместе со смертью отца закончились разговоры о квартире: нет человека, нет проблемы. Осталась только смешная по нынешним временам пенсия да настоящая помощь боевых друзей. Но они с каждым годом появлялись все реже.

На желание Алексея после школы поступить в военное училище мать ответила кратко: «Хочешь и меня похоронить? Мы тут с Ниночкой вдвоем совсем дойдем». И Алексей поступил в университет. Поступил легко, не оставляя ни единого шанса приемной комиссии оставить его за кадром ради так называемых «платников». Рана постепенно затягивалась, и среди друзей Морошкина появись выходцы с Кавказа. Тот же Бганба, который, между прочим, рассказывал, как чечены отчаянно воевали вместе с абхазами и русскими казаками против грузин, и о том, что все абхазцы считают себя гражданами России, а отнюдь не американской Грузии. И все же с одной из ненавистей в себе Морошкин не мог справиться: он не мог без едкой иронии, а иногда открытого зубоскальства смотреть на богатых. На тех, кто богатым стал в одночасье, одновременно зачислив себя в люди первого сорта. Если во времена военной демократии на первый план выдвигались лучшие воины, то теперь в эти ряды выдвигались, кроме сильных, хитрые и подлые, а все вместе они были в большинстве случаев лишены каких бы то ни было моральных ориентиров. И очень часто откровенно глупы. Нет, они, разумеется, могли придумывать хитроумные планы отъема денег у беднейшего большинства, с умным видом демонстрировать друг другу бизнес-планы, листать гламурные журналы, знать биржевые сводки, отличать фирменные лейблы от поддельных, но легко могли перепутать не то что Сократа с Платоном, но и Пушкина с Лермонтовым. Последней, переполнившей чашу терпения каплей, стала измена Ольги. Это было так больно, что Алексей впервые после смерти отца пожаловался матери. Она посмотрела на него внимательно своими выплаканными глазами, потрепала по голове, чего сто лет не делала, и сказала:

—  Леш, она еще сто раз пожалеет об этом. А ты ее пожалей, Леш. Этот богатенький вряд ли на ней женится, помяни мое слово. Поиграется и бросит.

—  Может, мне его убить? — весьма серьезно озадачился Алексей.

—  Упаси тебя Бог даже говорить такое, — испугалась мать, — у тебя же золотая голова.

—  Но я ее люблю, мама! А ради любви знаешь, какие поступки совершают?!

—  В книгах читала, в кино смотрела, а в жизни видела редко. Ради любви чаще всего смиряются. Найти свою половинку

—  это удача от Бога, а некоторые, между прочим, даже обретя ее, не могут оценить этого дара. Только потеряв...

—  Ты снова о папе?..

—  Да нет, ничего, сынок. Это уж у меня до могилы болеть будет.

—  Все равно, я объявляю им войну, — твердо решил Алексей.

—  Леша! — не на шутку взмолилась мать. — У нас уже был один мужчина на войне! У нас война в стране не кончается. Нигде! Будь они прокляты все со своей политикой, Горбачевы и Ельцины! Вся свора их! Живи тихо, Леш, Бог тихих любит!

—  И потому Илья Муромец святой, и Александр Невский, и Дмитрий Донской, и Суворов с Ушаковым, — настойчиво ответил Алексей.

—  Упрямый ты, в отца, — грустно сказала мать.

* * *

Следующим вечером компания снова была в сборе. Морошкин как всегда пришел последним, зато принес с собою газету «Городские ведомости».

—  Во, — объявил он, разворачивая газетный лист, и начал читать:

—  «Кровавый закат в «Голубой лагуне». Вчера в известном баре произошла массовая перестрелка, причиной которой стала банальная ревность. По свидетельству очевидцев обе стороны применяли огнестрельное оружие, с обеих сторон были раненые и убитые. Но следствие на сегодняшний день располагает только лужами крови, над которыми работает экспертиза...» —  и добавил от себя: — Вот они удивятся, когда группа крови укажет им на минотавра!

—  Кого? — не понял Иванов.

—  Мифы надо читать, — не стал объяснять Алексей и продолжил: — «Во время перестрелки пострадал один из охранников, он разбил себе голову об дверь, когда уклонялся от пуль. Примечательно, что самих пуль на месте перестрелки обнаружено не было». Плохо ищут, — иронично наморщил лоб Морошкин. — «Бар «Голубая лагуна» будет закрыт на неопределенное время. Но, как заявил директор бара Эдуард Качиньский, он приложит все усилия, чтобы его посетители как можно раньше могли вернуться в так полюбившееся им заведение». В этом месте читатели роняют скупую слезу и высказывают сочувствие притесненным представителям сексуальных меньшинств.

—  Следственные органы - это не так уж хорошо. Наша шутка может пойти по статье хулиганство, - заметила Света, которая училась на первом курсе юридического.

—  С тяжелыми последствиями, — брызнул на нее резким взглядом Алексей.

—  Конечно, с тяжелыми, — задумчиво подтвердил Бганба, —  рубашка не отстиралась, «Ариэль» не проник в структуру волокон, выкинуть пришлось. А пиджак я унес в химчистку...

—  И сказал, что ел сырую баранину, - с досадой продолжил за него Морошкин.

—  Ничего не сказал!

—  Ой, Гена, мог бы хоть неделю подождать, — поддержала Алексея Света.

—  Моя мама страшнее любого прокурора,— отрезал Бганба.

—  Ладно, — примирительно сказал Морошкин, — кто испугался, может покинуть эту беседку сейчас. Просто уходя, пусть помнит, тут уже собрались не просто товарищи по развлечениям, а подельники. Кто уходит?

Все промолчали.

—  Давай тему, Лех, — нахохлился Валик.

—  Легко! Это план спорткомплекса «Торнадо», — Морошкин достал из кармана и развернул раздобытый где-то план эвакуации, — кто там тренируется, отдыхает, развлекается - все знают?

—  Все, - ответил за всех Валик.

—  План у меня наполеоновский. Предусматривается сразу несколько акций. Правда, подготовка требует времени и некоторых средств. Уязвимые места комплекса - бассейн, сауна, раздевалка и вот эти комнатки, якобы массажные. По вечерам там обычный вертеп. Днем в спортивных залах качается братва, а богатые дяденьки и тетеньки заботятся о своих дорогостоящих телах, но их телохранители в это время грустят в машинах или вообще в офисах. Крепость данная считается нейтральной территорией, здесь не бывает разборок по их какому-то внутреннему соглашению. Охрана тут, тут и тут, — он указал пальцем, — скорее всего, не с пустыми карманами, плюс мастера всяких там единоборств. Пути отхода вот - пожарные лестницы и хозблок.

—  Кто нас-то туда пустит? — задал справедливый вопрос Денис.

—  И что мы там сможем смоделировать, прежде чем вам, мальчики, сломают ребра? — добавила Ольга.

—  С недавних пор я там работаю уборщиком. Это значит, что сам я в операции действовать не смогу, засветят на месте и там же зароют, но для вас я открою выход во двор, вот здесь, - он ткнул на один из выходов, - там мусорные баки, открою по сигналу. Позвоню по мобиле. Моделировать будем следующее. Мы всех их оставим без одежды, просто бросим ее в мусорные баки. Эффект, спросите вы? Представьте себе респектабельных теток и дядек, которые вываливают на улицу в купальниках?

—  Не пройдет, — решительно возразил Валик.

—  Почему?

—  У моего отца как-то в бане украли куртку, а была зима, он просто позвонил мне и я принес ему другую. А этим целый гардероб самосвалом привезут.

—  Это точно, — вздохнул Морошкин. — Но очень жаль упускать возможность покуражится в таком заведении. Перестрелка там тоже не пройдет, в нас уже через несколько секунд будут стрелять совсем не холостыми.

В это время к беседке подошли участковый, капитан Смоляков и его помощник сержант Тухватуллин. Оба люди в районе уважаемые, особенно в молодежной среде. А все потому, что никогда Смоляков и Тухватуллин своих доморощенных хулиганов за ухо к родителям не таскали или в Комиссию по делам несовершеннолетних, а разбирались во всем сами - справедливо и честно. Вот и сейчас — подошли и поздоровались с каждым индивидуально, как с равными. Ребята примолкли, раз пришли участковые, значит, что-то не так. Тухватуллин, голубоглазый татарин, почти всегда улыбался, и улыбался так, что казалось, он знает все твои последние шалости, вот-вот расскажет. Смоляков же, наоборот, был подчеркнуто серьезен, но добродушен.

—  Ну что, спасатели Малибу, — начал он, — вчера состоялся странный налет на бар «Голубая лагуна». Слышали?

—  Да вот, в газетах пишут, — настороженно ответил за всех Морошкин.

—  Вот, уже пишут, а нас тут по тревоге подняли - дворы чесать, не самое приятное, скажу вам, удовольствие. Тел, понимаете ли, нету. Но, полагаю, их не было...

— Вот странно, да? — поддержал начальника Тухватуллин,

—  И кровь красная, а должна быть голубая...

Компания угрюмо хохотнула.

—  А тел и быть не могло, — продолжил капитан, — потому как в руках у меня, — он достал из кармана и показал всем, —  очень интересная гильза калибра девять миллиметров. Вроде бы, ничего примечательного, но вот только разрешение на этот пистолет я сам одному человеку выписывал, а патроны эти, холостые, мы с ним вместе покупали. Вот, ведь, незадача... Я как раз в магазин «Калибр» тогда зашел по своим надобностям... —  Смоляков сделал паузу, высверливая взглядом побледневшего

Валика. — А что, Валентин, отцовский пистолет случайно никто у вас не украл?

—  Не знаю, он в сейфе, — потупился Валик.

—  Пойдем, посмотрим?

—  Не стоит, Федор Алексеевич, - включился Морошкин,

—  вам чистосердечное сразу, или сначала паковать будете?

—  Рассказывайте, — Смоляков, как и все ребята, сел спиной в окно беседки, свесив ноги на скамейку.

—  Только так, чтоб нам было также весело, как было весело вам, — присоединился, радостно щурясь, Тухватуллин.

—  У вас зарплата какая, Федор Алексеевич, и у вас, Ринат Файзуллович?

—  О! А че так издалека? — удивился участковый.

—  Иначе, можете неправильно истолковать наши благородные действия. Мы же, зная вас, как человека честного и справедливого, не хотели бы в ваших глазах...

—  Кончай прелюдию, начинай по существу.

—  Ну, во всем виноват я, поэтому организованной преступностью тут и не пахнет.

—  Нэ! — возмутился Бганба. — Мне туда папа не разрешает ходить, я там не был, но я тоже виноват! Потому что я их не люблю!

—  Зато ты им понравился, — засмеялся Тухватуллин, — свидетели говорят, был молодой красавец с Кавказа. Правда, говорят, погиб.

—  Вот что, ребята, — Смоляков окинул команду задумчивый взглядом, видимо, принимая какое-то решение, — если выложите все, как есть, то обещаю, дальше нас с Ринатом это не пойдет. Вы меня знаете, я слов на ветер не бросаю.

—  Да ладно, Лех, валяй, — будто разрешил Вадик Перепелкин. Морошкин некоторое время покусывал губы, внимательно посмотрел на каждого из товарищей.

Рассказывая, он опустил только три детали: свою ненависть к богатым и глупым, Ольгу Вохмину и ее нового ухажера, а также дворовый неологизм «скинькеды». Алексей употребил весь свой талант, так что даже участники приключений слушали, будто это не про них. По ходу повествования было заметно, как Смоляков сдерживает улыбку, а Тухватуллин вообще не старался быть серьезным и поминутно похохатывал. Кульминационный пакет в «Престиже» все же заставил засмеяться и участкового. Поэтому когда дело дошло до жеманных ужимок посетителей «Голубой лагуны», Смоляков дал волю своему баритону, правда, старался перевести смех в кашель, мол, он у меня такой необычный. После того, как Морошкин вопросительно замолчал, глядя на участкового, тот тоже начал издалека:

—  Вы, братцы, наверное очень удивитесь, когда узнаете, что первоначально, в семидесятые годы, «Голубая лагуна» называлась кафе «Буратино», специальное детское кафе, куда мы с Ринатом Файзулловичем ходили от души поесть пломбира. А в девяностые это кафе два раза переходило из рук в руки, пока, наконец, не стало тем, чем стало. Но мало ли кто кому не нравится, вам посчастливилось жить в свободное время, так, что радуйтесь, - как-то иронично сказал он.

—  А че они к нормальным парням пристают, мимо пройти нельзя, хоть на другую сторону дороги сваливай, — не согласился Валик.

—  Водилы им сигналят, когда мимо проезжают, — поддержал Запрудина Перепелкин.

—  Выделили бы им необитаемый остров, пусть там друг друга любят, — добавил Бганба.

—  Парни, вы чего разорались, будто я там такое кафе разрешил? —  справедливо возмутился участковый. — Мне от этого одни проблемы. Вы думаете, только вы туда развлекаться таким образом приходите? Там и посерьезнее ребята выражают свое негативное отношение к нетрадиционному сексу. А вы?! Думаете, пошалили, и все шито-крыто? Стреляли-то вы холостыми, зато прокурор настоящий и дело настоящее завели. Могли бы хоть в другой район уйти, чтоб у меня лоб меньше чесался. Ну?

—  Федор Алексеевич, а для лесбиянок тоже кафе откроют? —  с вызовом спросила Ольга.

—  Это не ко мне, вопрос в Государственную Думу или знатокам в «Что? Где? Когда?». А вам я вот что скажу, раз обещал, то слово свою сдержу, но вам придется искупать свою вину. Не перед этими, — поторопился он сбить выплывавшее на лица ребят возмущение и отвращение, готовое прорваться галдежом, —  перед теми, чьей боли вы не видите. Вот ты, Лех, после смерти отца, думаешь, я не знаю, что весь мир у тебя виноват, ты думаешь тебе хуже всех?

—  Ничего я не думаю, — пробубнил Морошкин, опуская голову.

—  А думать надо. Я тоже там был, где и твой отец. И Ринат вон... Я приехал, зла не хватало, а меня один умный человекодной фразой вылечил. Знаешь, что он мне сказал? Он сказал: надо чаще делать добро, чтобы не оставалось времени для зла. И еще: тебе плохо? Оглянись, вокруг тебя те, кому во сто крат хуже! Сначала я ничего не понял, даже хотел этого человека послать с его моралью... Да через пару дней нашел на улице грудного младенца, которого мать бросила. Все! Край! Дальше некуда! Голубые, по сравнению с ней, напакостившие котята! Так что, братцы, вместо допросов, бесед с родителями, вы мне этим летом должны три-четыре рабочих часа в день. Возражения? Замечания? Предложения?

—  Чего делать-то? — спросил Перепелкин.

—  Завтра в десять утра встречаемся здесь же, все узнаете. Если кто-то не придет, будем считать его предателем общего дела.

—  Мне завтра к двенадцати на работу в «Торнадо», — сообщил Морошкин.

—  Отпущу пораньше, — пообещал Смоляков, — Ринат тебя подвезет. Ну все, совещание окончено, у нас еще работа есть. Милиционеры ушли, а ребята долгое время молча смотрели им вслед. Первым очнулся Запрудин.

—  А я знаю, что в «Торнадо» надо сделать! Не одежду красть, мы же с уголовным кодексом дружим, надо их самих заставить выскочить на улицу голыми!

—  Как? — без энтузиазма спросил Морошкин.

—  У меня же папа в эмчеэс работает, — хитро улыбнулся Запрудин.

—  О’кей, вопрос остается на повестке дня, но сначала надо у Смолякова отработать, сами понимаете, ему ничего не стоило нас сдать. А там, если и не посадили бы, то, по крайней мере, на «условно» могли бы наскрести... Но твоих идей я, Валик, опасаюсь, вдруг опять твой батя с участковым в одном магазине отоваривается, и он снова к нам придет.

—  Так он уже знает, что ты там работаешь, - вступилась за Валентина Ольга.

—  М-да, - угрюмо согласился Алексей, — это факт. Я уж думал, мы все, отвоевались, и военная тайна нам не нужна.

—  Ребята, а пошлите ко мне все ночевать! — пробило дружеским чувством Запрудина. — Родителей нет!

—  Не могу, — отказался первым Бганба, — у меня скоро годовщина, как дядю убили, надо дома быть. Вся родня соберется. Отец не поймет, если я матери помогать не буду. Он брата сильно любил. Бабушка будет плакать. Каждый день плачет, а там вообще сердце порвет.

—  А у меня трудовой фронт с родаками на даче, — отказался Перепелкин.

—  Да не, хватит на сегодня приключений, — отмахнулся Денис Иванов.

Валик, Ольга, Света и Алексей невольно остались пара на пару и перед дилеммой — а не пойти ли ночевать к Запрудиным.

* * *

Гена Бганба родился перед самой войной. Разумеется, он не помнил, как летом 1992-го года вся семья покинула дом на улице Дзержинского в Сухуми. Он не понимал, что отец и его брат воевали с грузинской национальной гвардией. Не знал, что сначала их приютили родственники в Сочи, потом в Москве, что потом они переехали в Сибирь, где мать смогла устроиться по специальности на работу в больницу. Ютились сначала в общежитии, а потом отец с дядей уехали, чтобы участвовать в битве за Сухуми. Гене было тогда всего два года, а его двоюродному брату - пять. Но войной, борьбой за независимость Абхазии была пронизана вся жизнь семьи Бганба. Поэтому он знал о ней все. И один и тот же рассказ здесь звучал каждый год: как погиб дядя Валера. Война уже кончилась, в Абхазию вошли российские миротворческие войска, а дяде выстрелили в спину прямо на улице. Скорее всего, это была чья-то месть. И она была бы понятна, если бы не подлый выстрел в спину. Ненависть к грузинам здесь была таким же обычным делом, как любовь к ближним. Просто их положено было ненавидеть. Хотя это не была слепая ненависть. Как-то Гена спросил у отца: все ли грузины плохие?

Отец внимательно посмотрел на сына и ответил, взвешивая каждое слово:

—  Нет, конечно, не все, раньше мы даже дружили семьями с грузинами, жили на одной площадке, нам делить было нечего, грузины тоже очень пострадали от войны. Почти все, больше четверти миллиона вынуждены были покинуть Абхазию, которая была для них родиной...

—  Почему же мы их не пустим обратно? — резонно спросил Гена.

—  Потому что вместе с ними вернется война, теперь уже по- другому быть не может.

—  Тогда зачем война?

—  Война - это пища для богатых, для тех, кто хочет стать богатым и управлять другими людьми, — коротко объяснил отец.

—  Но почему большая Россия молчит?

—  Потому что в России тоже идет война, и ей намного тяжелее, чем маленькой Абхазии, на ней большая ответственность. Мы же входили в Россию как отдельный народ, и выходить из России не собираемся.

Именно поэтому Гена подружился с Алексеем. Оба не понимали, как могут спокойно жить люди, тем более в роскоши, когда где-то идет война и гибнут невинные люди. И оба они с одинаковой силой презирали Горбачева и Ельцина.

Мать не согласилась возвращаться в Сухуми ни под каким предлогом.

— Я столько перевязала раненых с обеих сторон, что заслужила себе мир и покой, — говорила она.

Даже спустя несколько лет после того, что она видела в городе во время боев, она пугалась разрывов петард и салютов. Едва-едва ее удалось уговорить ездить в Сухуми в отпуск. Все-таки — солнце и море бесплатно. А в этом году поехать не удалось, потому как маму оставили на лето вместо главного врача. Отец же настоял, чтоб все родственники собрались помянуть дядю Валеру на территории России. У них дома. Отец так и разрывался на две части, мотаясь между Сухуми и Сибирью. С переменным успехом занимался коммерцией. Повзрослев, Гена понял, что отец занимается перевозкой не только товаров народного потребления и мандарин, но и ведет какие-то дела с российскими военными. К тому времени у всех Бганба были российские паспорта, поэтому отец настоял, как старший в семье, чтобы двоюродный брат Владислав поступил в институт в России. Следом пошел и Гена. Правда, получив в этом году диплом, Владислав уехал с отцом, а Геннадия оставили единственным мужчиной в доме. Это было похоже на приказ, и отказаться он не мог. Но вчера они вернулись и привезли с собой запах некончившейся войны...

* * *

В десять утра вся команда была в сборе. Смоляков пришел один, опоздав на пять минут. В руках у него была большая спортивная сумка. Утро выдалось пасмурным. Задумчивые облака быстро погрустнели до состояния туч. Стало прохладнее, но небо уронило только несколько капель на квадратный метр, попугав

дождем. Погода добавила хмурости и озабоченности лицам ребят.

Участковый же, напротив, пришел с особым вдохновением.

—  Ну что, дети лейтенанта Шмидта, двинули?

—  Куда?

—  Щас все увидите, тут недалеко.

Маленьким отрядом они прошли три квартала и вошли в один из дворов, состоящий из муниципальных зданий и офисов. Почти в центре стоял старый, века еще девятнадцатого, огороженный чугунной изгородью двухэтажный особняк. На воротах красным фоном выделялась вывеска с надписью «Дом Ребенка», мелкими буквами было обозначено его районное значение и отношение к системе образования. Никто из ребят лишних вопросов не задавал, милиционер и сам вел скупую экскурсию. Так у входа в особняк он указал на заделанный не так давно прямоугольный проем в дверях.

—  Здесь был специальный ящик... Для младенцев... — и ответил на немой вопрос ребят: — Сюда малышей подбрасывали мамаши, у коих совести чуть больше, чем у тех, которые бросают пищащие пакеты с детьми на помойки.

Такое начало нагнало еще больше хмури, девочки вообще заметно волновались.

На первом этаже находились разнообразные административные и хозяйственные помещения, характерно пахло кухней и прачечной одновременно. В одной из комнат, в коей не было дверей, крутились центрифуги нескольких стиральных машин. Смоляков провел ребят к массивной лестнице на второй этаж.

—  За мной, — по-военному скомандовал он.

На втором этаже он провел быструю рекогносцировку:

—  Так, к грудничкам вам рано, сами недавно из памперсов

выпрыгнули, а вот в старшую группу в самый раз, я заодно там своего крестника проведаю. По коридору прямо, дверь налево. Ну-ну, чего мы такие смущенные. В атаку! Это вам не «Голубую лагуну» штурмом брать, тут вас самих обстреляют, —  и открыл дверь.

Ребята несмело двинулись следом.

—  Скинь кеды, — сказал он на пороге, идущему следом Морошкину, и тот от знакомого словосочетания вздрогнул. Зато когда расшнуровал обувь, с улыбкой заметил, что вся его команда тоже снимала с ног именно кеды.

—  Дешевая обувь от китайских коммунистов, — негромко сказал он.

В достаточно большой комнате суетились возле игрушек десять малышей четырех-пяти лет. Шесть девочек и четыре мальчика. Один из них, завидев в дверном проеме Смолякова, тут же бросился к нему.

—  Дядя Федя, питолеты пинес?!

—  Принес, Федяка, принес! — и участковый расстегнул сумку, доставая оттуда игрушечное оружие.

—  Играть в войну будем? Лома будет, Тасик будет, Ваня будет, ты будешь?

—  Я — нет, не могу, извини, Федя, но я привел тебе отличных стрелков, - и тут же выдал стоявшему рядом Морошкину пластмассовый револьвер, - защищайтесь, сударь.

Морошкин стоял в растерянности, разглядывая игрушку, а по нему уже открыла огонь малышня.

—  Дыджь...

—  Дуф!

—  Джух!

—  Та-та-та...

И тогда, мгновенно приняв правила детской игры, он театрально согнулся пополам, падая, кинул пистолет Бганбе:

—  Гена, лови, я убит.

Его падение вызвало жуткий восторг маленьких солдат, которые тут же начали палить в Гену. Тот же находчиво выставил вперед Перепелкина и, прикрываясь им, как живым щитом, перешел в наступление. Солдатики с визгом рассыпались в разные стороны.

Одна из девочек с грустным вопросительным взглядом подошла к Смолякову. Потянула его за рукав кителя.

—  Дядя Федя, а мне чего-нибудь плинес?

—  Ну, конечно, Дина, как ты и просила, парикмахерская для кукол, — достал из сумки набор в коробке, — и Юле принес, вот эта... Барби-Синди, и Ане, и Марине... Всем принес, налетайте.

—  Балуете вы их, Федор Алексеевич, — из соседней комнаты, которая являлась спальней, появилась воспитательница. Высокая стройная женщина, явно рано поседевшая, но ничего не предпринимающая, дабы скрыть эту седину, с немного воспаленными, словно от частого недосыпания глазами с незлым осуждением смотрела на участкового.

—  Да я же не часто. На мою зарплату, Галина Васильевна, не очень-то и побалуешь.

—  Все равно, они потом к каждому встречному-поперечному пристают.

Оля и Светлана быстро сообразили, что им делать: куклы из сумки участкового весело отправились в импровизированную  парикмахерскую Дины, где они стали работать помощницами мастера. Только две девочки не подошли к группе играющих. Одна сидела в кресле и задумчиво разглядывала шумных гостей (перестрелка приняла неожиданный характер, убитого Валика тут же сменил Денис, а убитого Дениса, уползший в коридор из последних сил Морошкин), другая на детском стулике медленно гладила по голове мягкую игрушку, большую собаку, которая, как сторож, сидела рядом.

—  Ну а вы, — поманила Света, — идите к нам!

—  Саша не может, — вполголоса объяснила Галина Васильевна,

—  она вообще не ходит, а Наташа - не видит.

Оля и Света замерли на какое-то время, сдерживая моментально навернувшиеся на глаза слезы. Застыл с пистолетом в руке Морошкин, который только на миг представил себе, что его сестра Нина не ходит или не видит, а главное - у нее нет ни мамы, ни Алексея. Бганба сказал что-то похожее на ругательство на абхазском. И только Наташа сидела все с тем же огромным, но ничего не видящим синим взглядом, направленным чуть в потолок. Рука ее продолжала гладить игрушечного пса. Воспитательница разрядила обстановку, хлопнув в ладоши:

—  Так, все собираемся, здесь тесно, вон пыли сколько подняли, вояки, перемещаемся во двор. Кто покатит со мной Сашу?!

—  обратилась она к малышам, но их опередила Оля.

—  Можно, я?

—  Только аккуратно, — предупредила Галина Васильевна, будто Оля могла сделать это хуже, чем пятилетний ребенок.

—  У моего младшего брата остался отличный пулемет... Он ему уже не нужен, можно я принесу? — спросил у нее пришедший в себя первым Денис Иванов.

—  Можно, но лучше не нужно. Мы оружие как-то не поощряем. Это у нас Федор Алексеевич, ему прощается, ребятишки однажды у него настоящий чуть не украли. Прямо из кобуры.

—  Да ладно, Галина Васильевна... Вы им тут расскажете, они потом подумают, что я за табельным оружием не слежу. Кто ж такое мог предусмотреть, что в кобуру втихаря залезут. Это все Федька, вояка!

—  Так вы Федю сюда принесли!? — догадался вдруг Запрудин.

—  Федей его здесь назвали, — опустил голову Федор старший.

—  Ладно, мне на службу надо. Я специально отпросился, типа с вами профилактическую беседу провел. Так что, если спросят, подтвердите. А пока поиграйте с ребятами. У них в двенадцать обед, вам недолго... мучаться. Алексей, поедешь? — спросил он Морошкина. — Сейчас «уазик» подкатит.

—  Не, я с ребятами останусь. Опоздаю, перебьются новые русские без пяти уборок в день. А выгонят, ну и фиг с ними.

—  Как хочешь...

Во дворе военные действия начались с новой силой. Правда, Рома уже через минуту побежал с криком к Галине Васильевне:

—  Мама, меня ланило, я писять хочу!

От его звонкого «мама» взрослые ребята снова замерли, но Галина Васильевна привычно взяла его за руку и повела в сторону корпуса. Заметив замешательство новых помощников, спокойно сказала:

—  На следующие сутки затупит Валентина Сергеевна, и она тоже будет мама.

—  Мама Валя - тоже мама, — подтвердил Стасик. — А ты будешь мне блатик? — спросил он в конец растерявшегося Валентина.

—  А ты мне разрешишь?

—  Лазлешу. Тебя как зовут?

—  Валя... Валентин...

—  Как маму Валю?

—  Ну, получается...

—  Ты что, ее сын?

—  Нет. Просто нас зовут одинаково.

Ольга и Светлана, между тем, подключили к игре Сашу. Она просто стала старшим парикмахером. Руки ее слушались плохо, но куклу она держать могла и с удовольствием наблюдала, как вокруг нее суетятся визажисты.

—  Волосы красить не будем, мама Галя говорит — это пошло и ненатурально, — весьма серьезно заявила Юля, четко, в отличие от остальных выговаривая «р».

Это навело Ольгу на интересную Мысль.

—  А давайте теперь играть в школу, — предложила она, намереваясь разместить на песке школьную доску.

—  Оценки будем получать? — спросила Марина.

—  Будем, только «пятерки».

Галина Васильевна поглядела на происходящее с одобрением, но, обращаясь к девочкам, попросила:

—  Вот если б кто нянечке помог белье на заднем дворе развесить, она ростом маленькая, тянется, неудобно ей.

—  Да это запросто, — вызвалась Света.

Проходя мимо воспитательницы, Света тихо спросила:

—  А что, Саше и Наташе помочь нельзя? Операции какие- нибудь?

Та в ответ взвесила ее оценивающим взглядом, в котором читалось: много тут благодетелей и сострадальцев бродит, но вслух сухо и тихо ответила:

—  Очень большие деньги нужны, да и то, шансов, если верить докторам, почти ноль. Их специализированные детдома ждут. А вот биологическим мамам помочь еще можно, клизма с соляной кислотой в одно место — очень поможет. Если у тебя будут дети,

ты помни про это, — она кивнула на детей.

—  У меня обязательно будут дети, — твердо сказала Света,

—  куда идти?

—  Туда... Там на первом этаже... Нянечку тетя Римма зовут.

* * *

Вечером все собрались в беседке. День таки отыгрался на жаре коротким, но проливным ливнем. В воздухе плыли озон и ароматы зелени. Лужи, правда, высыхали буквально на глазах. Именно дождь натолкнул Валика на новую идею.

—  План с собой? — спросил он у Алексея.

Морошкин недоверчиво достал из кармана свернутый вчетверо лист бумаги:

—  Есть предложения? Мне после сегодняшнего ничего не хочется.

—  Не, ну есть же такие родители! Хуже зверей! Их надо в клетках держать, — прокомментировал свое состояние Бганба. Перепелкин угрюмо и молча крутил в руках ключи, Ольга и Светлана вполголоса обсуждали, что можно принести девочкам в «Дом ребенка», Денис выжидательно слушал Запрудина и Морошкина. Он и вставил нужный оборот в их разговор.

—  Вот и надо зажиревшим встрясочку сделать. Их-то детки в Европах и Америках образование получают...

Морошкин после этих слов словно получил заряд вдохновения.

—  Ну, чего ты там, Валик, намышковал?

—  Если сюда - в раздевалки, сюда - в холл, и сюда - под лестницы поставить дымовые шашки, то останется только один путь эвакуации - на улицу - по центральной лестнице.

—  В купальниках или вообще неглиже, — продолжил его мысль Алексей. — Но где взять дымовые шашки? Обычными дымовушками тут никого не проведешь.

—  У меня же папа в МЧС, — напомнил Запрудин, — дело за малым, съездить на дачу, там в подвале штук шесть или восемь, не помню... Завтра мне как раз поливать, сегодня-то дождь был. Кто-нибудь может поехать со мной и помочь.

—  А тебя опять по этим шашкам не вычислят? — спросил Бганба.

—  Нет, — уверенно ответил Валик. — Они уже лет... не помню сколько там лежат. Отец и сам про них забыл. А я недавно прибирался в подвале и нашел.

—  Смотри, батю не подставь, — предупредил Перепелкин.

—  Ребята, а может, вообще не стоит. Это уже уголовка. Пожарные приедут, тут уж точно на теракт тянет? — засомневалась Ольга.

—  М-да... Плюс организованная преступность, — окинула взглядом команду Света. — Детям помогать сложнее, там возиться надо, а тут напакостил - и в кусты.

—  Кто в кусты?! — завелся Морошкин. — Может, нам демонстрацию несогласия с существующим строем провести? Вся власть Советам?! Чихня! Мы не убиваем, мы не насилуем, мы не сживаем со свету, как они делают это с нами, мы поднимаем на смех! И надо, чтобы не только пожарные, которые и сами туда приедут, но и телевидение организовать. Эти тоже любят у кого-нибудь в белье порыться. Думаете, они об этих детях помнят? О Феде, которого участковый на помойке нашел?! О Саше?! О Наташе?!

—  Па-аслушайте, — вытянул по-абхазски звук «а» Гена, - девушки пусть с нами не ходят, не женское это дело война. Я точно вам говорю...

—  А никому идти и не надо, вообще никому! Валик мне шашки организует, я сам все сделаю. — Алексей с вызовом окинул взглядом всю команду. — Я войну объявил и капитулировать не собираюсь. Кому не нравится, могут сдать кеды и быть паиньками!

С минуту в беседе висела неопределенная тишина. По Морошкину было видно, что он вот-вот уйдет.

—  Да ладно, Лех, — начал спасать положение Перепелкин,

—  че завелся-то? Мы ж не дезертиры. Просто у меня сегодня на душе так хреново, что даже слов никаких нет. Знаешь, у меня, — он подчеркнул это интонацией и повторил, — у меня такое чувство, что это я у этих детей украл что-то. Что это я сам их в дом ребенка сдал! Что это из-за меня Наташа слепая!

У Ольги при этом на глаза навернулись слезы.

—  И у меня также, — признался Бганба.

—  Та же тема, — согласился Денис Иванов.

—  А мне их домой забрать захотелось. Всех. Думал, только у меня так. — Сказал Валик.

—  Наташа меня взяла за руку и не отпускала... Долго... Я все боялась, что она меня мамой или сестрой назовет, — голос Ольги плыл и ломался. — Почему так? Почему такое вообще может быть? — Знал Смоляков, куда нам экскурсию устроить, —  признал Морошкин.

—  А я сегодня, как дура, у нянечки, тети Риммы, спрашиваю, когда белье развешивали, почему Бог такое разрешает?

В чем эти дети перед Ним виноваты? — заговорила Света.

—  А она как зыркнет на меня, маленькая такая, снизу вверх, и говорит: а что, Бог их сюда отправил? Бог их на улицу выбросил? Восемьсот тысяч детей по России только Бог оставил, а не мамаши-безбожницы? После войны такого не было! Раз мы здесь, значит, Бог-то их и не оставил. А я такая стою, перевариваю, восемьсот тысяч! Представляете! Целый город сирот!

Дальше начали делиться впечатлениями наперебой:

—  А я думал, что все дети в таких домах в одинаковой одежде, как в инкубаторе, а они в разной.

—  Точно, но, заметили, от одежды почему-то пахнет пригорелой кашей?..

—  А не домом...

—  Откуда там взяться домашним запахам?

—  Слушайте, а Галина Васильевна с ними веселится, а глаза у нее всегда грустные.

—  А вот у Саши глаза такие чистые и пронзительные...

—  А у Федьки - озорные...

—  Точно, он конкретный заводила!

—  Аня просила мороженого, интересно, им можно принести?

—  На фиг, я вообще больше об этом говорить не могу, у меня сердце разорвется!..

Точку поставил Морошкин, который все это время молчал,  глядя в заплеванный, замусоренный пол беседки.

— А мама все думала, куда Нинины обноски отдать. Надо завтра унести.

Они еще долго сидели, но говорить ни о чем привычном, а, по сути, неважном не могли. Куда-то отступили, стерлись лица шоу-звезд, актеров, компьютерные игры, мобильные телефоны, марки иностранных автомобилей, достижения спортсменов и даже книги, о которых рассказывал Алексей. Да и сам разнеженный, наполненный ожиданиями и приятным, кажущимся нескончаемым бездельем июль вдруг поменялся. В пряных цветочных запахах появилась заметная горчинка, а Валик, который мечтал о многочисленных звездных мирах, запрокинув голову, вдруг заметил, что в этот вечер стало их больше, но выглядели они холоднее и отстраненнее. И не верилось, как раньше, что там может быть какая-то удивительная другая жизнь.

* * *

На следующий день Морошкин и Валик поехали с утра за дымовыми шашками, а заодно полить запрудинский урожай. Денис Иванов тоже не пришел, он позвонил Вадику на мобильный и сообщил, что мать запрягла его в обязательном порядке помогать ей на рынке. Этого он стеснялся и не любил больше всего. Именно поэтому он предпочитал ходить в соседний двор, в своем ему казалось, что на него все смотрят с укором: мать торговала на рынке дешевым бельем.

Когда отца сократили из разваливающегося НИИ, семья оказалась перед выбором в буквальном смысле: либо жить торговлей, либо пойти попрошайничать. Мать тогда еще работала в Доме культуры, но даже ее смешную зарплату задерживали. Пометавшись, помыкавшись, отец пошел с поклоном к бывшему парторгу своего НИИ, который каким- то невероятным образом смог на незадействованных в связи с отсутствием финансирования лабораторных площадях открыть рынок. Парторг, зная Иванова, как добросовестного, исполнительного работника, поднимавшего на собраниях руку, когда это было нужно, пошел ему навстречу. Выделил место на рынке, дал канал на поставщиков белья и обложил невысокой данью сверх налогов, объясняя это тем, что и он платит вышестоящим покровителям. Читай, бандитам и номенклатуре. И самое удивительное, не сразу, но у отца стало получаться. Сначала он нанимал продавцов, но когда понял, что те его, каждый по-своему, обсчитывают, заставил мать уволиться и самой встать в торговые ряды. При распределении прибыли он первым делом платил парторгу, потом — государственные налоги, а оставшуюся часть делил на две: проживание и расширение бизнеса. Первое время отец на широкую ногу выпивал с партнерами и соседями по рынку, но потом понял, что так деньги летят в трубу, точнее, в бутылку, а похмелье мешает нужному рабочему состоянию следующего дня. Поэтому, он без каких-либо напоминаний со стороны, резко завязал с алкоголем, позволяя себе рюмку-другую только по календарным, а не придуманным алкоголиками праздникам. Постепенно в доме стала появляться престижная бытовая техника, сделали ремонт, купили машину, потом вторую, начали ездить отдыхать за границу, но что-то стало происходить с родителями.

В последнее время их разговоры были так или иначе связаны с деньгами, да счет им велся даже в приторных мелочах. Считали так, будто сами по ночам шили эти трусы и лифчики, и если на первом этапе накопления холодильник ломился от продуктов и деликатесов, то на следующем, он выглядел изнутри весьма аскетически. Родителей будто подменили, они никогда не подавали нищим, словно еще недавно сами не могли оказаться с ними в одном ряду. Дениса коробило, когда они решали, что подарить родственникам на праздник или на день рождения, чтобы это не выглядело бедно, но и стоило недорого. Не то чтобы они отказывали в чем-то Денису, но уж слишком часто напоминали, ради кого они корячатся с коробками белья, хотя корячился с ними именно Денис. Так экономили на услугах грузчиков. Вот и сегодня ему предстояло таскать эти злополучные коробки «ради своего счастливого будущего». Счастливое будущее, выходит, зависело не от способностей Дениса, а от трусов, маек, лифчиков, носков и всяких там бретелек. Родителей Денис уважать не перестал, но стесняться начал. Они сами не заметили, как в них сломалось что-то, что отделяет нормального человека от сребролюба и крохобора. И он понимал, что вкалывают они действительно на него, и честно не мог определить, что лучше - бедствовать, как раньше, или слушать постоянную подбивку и расчеты на кухне по вечерам, как нынче.

К полудню Денис закончил свою часть работы и предполагал отпроситься у мамы, чтобы присоединиться к друзьям. Надо было только найти повод выпросить побольше карманных денег. Ему хотелось что-нибудь принести малышам. Он уже вошел в павильон, обдумывая, чем разжалобить мать, как увидел воспитательницу Галину Васильевну. Оставаясь незамеченным, он предпочел выйти в коридор, чтобы не смущать женщину при выборе интимного товара. В этот момент он порадовался за свою мать, которая умело предлагала нужное, кратко и четко давая характеристику товару. В этот момент его посетила нужная мысль. Деньги отступили на второй план. Он воззрился на ту часть прилавка, которая была заполнена детским бельем.

Когда Галина Васильевна ушла, Денис начал разговор с матерью.

—  Мам, ты детей любишь?

—  Господи! Что за вопрос сынок. А вы с Таней нам зачем были бы? Я что — обидела тебя чем?

—  Да нет, мам, просто я вчера был в «Доме ребенка».

—  Где?

—  В «Доме ребенка», там малыши... сироты... А одна девочка ходить не может, другая, Наташа — слепая...

—  Господи...

—  Мам, давай им поможем.

—  Всем не поможешь, сынок.

—  Давай им, — он сделал ударение на это слово, — поможем.

—  Да что делать-то, сынок?!

—  У нас вон, сколько детского белья. Галина Васильевна, воспитательница, только что у тебя покупала, говорила, что там у них пятьдесят человек детей, разного возраста детсадовского. И груднички... Ты, мам, собрала бы мне, а я бы унес.

—  Надо отцу сказать, он же, знаешь, не любит, когда мы без него хозяйничаем.

—  Ладно, — глаза Дениса наполнились злым разочарованием,

—  ты пока спрашивай, а то вдруг разоримся, а я к ним пойду. Сколько я там сегодня по вашим расценкам заработал? Да ладно, — он махнул рукой, — ничего не надо... - И пошел, было, из магазина.

—  Стой, Денис, сынок! — мать выскочила из-за прилавка, догнала его уже в коридоре: — Неужели ты меня бессердечной такой считаешь? Я, правда, без отца боюсь что-либо делать... Денис молча достал из кармана мобильник, протянул ей. Она торопливо натыкала номер и начала с места и в карьер:

—  Роман! Роман! Тут надо детям помочь. Какая разница, каким,

если речь о детях идет? Да объяснять долго! Что? Пятьдесят

комплектов белья! Если жалко, из моей зарплаты вычтешь, — и

дала отбой. — Пойдем, сынок, выберем что поинтереснее...

* * *

Пока Света играла с остальными девочками в их любимую игру — «в дом», Ольга занималась с Наташей, как научила ее Валентина Сергеевна. Она подавала девочке разные фигурки, которые та крутила в руках, а Ольга же объясняла их значение:

—  Звездочка... Кубик... Шарик... — И снова: — Звездочка... Кубик... Цилиндр... — Потом считали палочки: — Один, два, три... — Потом снова фигурки: — А это мой сотовый, он умеет играть музыку. Я тебе включу... Ну-ка нажми вот эту кнопочку... Эту-эту, правильно.

Только на первый взгляд данное занятие казалось простым. Для неподготовленного к чужой слепоте человека такое обучение на ощупь было выматывающим душу состраданием да еще требующим огромного терпения. Ольга порой кусала губы, чтобы не заплакать. И хоть знала, что Наташа не увидит, как в ее глазах стоят слезы, но быстро поняла, что девочка легко определяет ее состояние. Та же говорила мало и несвязно, но вполне понятно.

—  Ляляй исе ключи. Ляляй.

Ольга одну за другой запускала на мобильнике мелодии, звуки отвлекли из песочницы мальчишек, строивших с Геной гараж и гоночную трассу. Перепелкин ремонтировал дверь в комнате грудничков.

—  Дай поиграть, — попросил оказавшийся рядом Рома, и растерянность Ольги воспринял как молчаливое согласие. Забрал у Наташи телефон, а та все повторяла «ляляй, ляляй», хватая ручками воздух вокруг себя.

—  Оля, не перегружай! Она потом будет этот телефон у всех требовать. Лучше возьми ее за руку, и погуляйте вокруг...

Валентина Сергеевна была крупной, как говорят, дородной женщиной. При этом движения ее были не плавными, а больше похожими на рывки, также и выражение лица менялось почти мгновенно, но основным его фоном была озабоченность, не хмурая, правда, а этакая ищущая, точно она переживает за всех и вся вокруг. Между ребятами она металась, как отскакивающий от стола теннисный шарик. Большой, правда, шарик. При этом забот у нее было на одного мальца больше, потому как на работе ее сопровождал собственный младший сын Павлик, которого не с кем было оставить на целые сутки.

Денис Иванов прибыл, когда ребят уже собирались вести на обед. В руках у него была клетчатая сумка, получившая в народе название «мечта оккупанта». Он раскрыл ее перед Валентиной Сергеевной и победно произнес:

—  Это малышам. Нужно ведь?

—  Нужно, — улыбнулась Валентина Сергеевна. — Очень нужно. Этого всегда нехватка. Только надо у директора и завхоза все оформить.

—  Да ну, ерунда какая, чего оформлять-то? Трусы и майки?

Просто раздать ребятам и дело с концом, но сумку мне вернуть надо. Бизнесу без такой емкости каюк.

—  В любом случае — к завхозу, он на первом этаже в левом крыле.

Буквально через пару минут во двор вошли Запрудин и Морошкин. Со счастливыми лицами они поставили на столик во дворе бидон с клубникой. Ярко-красные крупные ягоды мгновенно очаровали и притянули ребят. Они собрались вокруг все, кроме Саши и Наташи, и зачарованно смотрели на них, даже не пытаясь протянуть руку.

—  Налетай, ребята! — скомандовал Морошкин.

А Запрудин опередил вопрос Валентины Сергеевны:

—  Вы не переживайте, они мытые.

—  Да надо было после обеда, но теперь чего уж... И откуда вас таких помощников навербовали?..

Оля кормила Сашу, а Наташу кормила Света. Спустя некоторое время всех остальных малышей вместе с одеждой можно было сдавать в мойку. Клубничный сок румянцем лег на щечки и разнокалиберными пятнами на майки, футболки и платья. Валентина Сергеевна только захлопала себя по бокам, как курица-мама, и повела всех в умывальник.

Бганба, Перепелкин и Денис Иванов подошли к Запрудину и Морошкину.

—  Ну что, есть шашки? — спросил Гена.

—  А то, — широко улыбнулся Валик, — на имитацию трех пожаров хватит.

—  Когда будем... моделировать?

—  А завтра слабо? Че тянуть-то? — окинул взглядом команду Морошкин.

Из особняка вышли Оля и Света, которые помогали Валентине Сергеевне.

—  Ну что, скинькеды, похулиганим? — Алексей явно испытывал прилив вдохновения. — Дэн, ты вместо телевидения будешь снимать, там перед выходом есть непростреливаемое место, где тебя не засекут. Не хочу я такой сюжет на халяву телевизионщикам дарить, мы им потом кассету загоним, или на программу «Я всегда с собой беру видеокамеру» отправим.

—  Ох, парни, — вздохнула Ольга, — накроют нас медным тазиком. Тоже мне, придумали одиннадцатое сентября.

—  Ну так как? — не обратил внимания на ее слова Морошкин.

—  Завтра в десять здесь, мне мать обещала кое-что собрать для ребят. А после обеда у меня как раз смена в «Торнадо». Надо оправдать название этого заведения.

Бганба, глядя на окна «Дома ребенка» вдруг отвлекся от темы:

—  А мне сюда трудно ходить, че хотите со мной делайте. У меня такое чувство, будто я во всем на свете виноват. Думал сегодня не будет, а оно снова.

—  Ни у тебя одного, — положил руку ему на плечо Перепелкин,

—  у всякого психического нормального человека так. Есть, конечно, моральные уроды, которым по барабану, или которые живут по принципу: спасение утопающих - дело рук самих утопающих, и их, похоже, много.

—  Но почему мне придушить кого-нибудь хочется? — сам себя спросил Бганба и, согнув в локтях руки, сжал огромные кулаки, рассматривая их, как рассматривают посторонние и ненужные предметы.

—  Вот и придушим слегка, завтра, - подвел итог Морошкин,  —  пошли к Запрудину, он давно звал, у него хата пустая. Пиво или вашу детскую кока-колу? Кстати, на даче у него тоже классно, там озеро, можно всем вместе съездить, искупнуться на славу, а то мы сегодня только чуть окунулись. Вода — парное молоко.

Во дворе они по закону подлости напоролись на знакомый «Лексус». На переднем сидении все длился и никак не мог кончиться долгий поцелуй Ольги Вохминой и ее нового друга. Морошкин нагло встал перед лобовым стеклом, буравя брезгливым взглядом сомкнувшиеся лица. Остальным пришлось сделать вид, что они смотрят по сторонам. Наконец в машине почувствовали, что они объект внимания, и парень с искаженным от злобы лицом выскочил на улицу, кинулся, было к Морошкину, но заметив ответное движение огромного Гены, осадил. Театрально имитируя превосходство, сказал резко и четко, точно был хозяином положения:

—  Тебя вежливости не учили? Смотри — поучат.

—  Ты что ли? — уточнил Морошкин равнодушным голосом.

—  Я не мараюсь, — с пренебрежением ответил парень.

Тут же с угла подъехала «БМВ», из которой выпрыгнули, как пружины, два здоровяка. Один из них в два прыжка оказался рядом.

—  Э, мурзики, двинулись отсюда, пока я вас «вискас» есть не заставил.

—  Ты бы еще с противотанковой гранатой на нас вышел,

—  сказал Морошкин и спокойно направился к подъезду.

—  Умник, хайло свое закрой, и больше не открывай, а то, в следующий раз дышать разучишься, губошлеп. А ты, чурка, че вылупился? — перестроился он на самого крупного Гену.


Бганба в ответ только осуждающе покачал головой и устремился в другую сторону.

—  Увидимся, — буркнул он себе под ноги.

Ребята стали расходиться, лишь Ольга и Света презрительно смотрели на сидевшую в салоне Вохмину. У подъезда Морошкин остановился и повернулся к девочкам:

—  А вы говорите... «Накроют нас медным тазом». Да мы под ним сидим, и нос высунуть боимся. А некоторые под этим тазом родились... Вы, как хотите, а я объявляю им войну, — в довершение фразы он хлопнул дверью.

* * *

Света и Ольга пришли к Валику вместе. За ними появились Морошкин с Перепелкиным, позвякивая бутылками в полиэтиленовых пакетах, потом Бганба, последним явился Иванов. Он был явно взволнован, что тут же сканировал Морошкин.

—  Что стряслось? — спросил Алексей.

—  Отец устроил матери скандал за благотворительность, а я ему — за жадность. В первый раз в жизни получил затрещину, ну и пропел он мне старую песню, кто кого кормит. «Ради кого это все!?», — завопил, передразнивая отца, Денис,

—  «Помогать надо, но всем не поможешь, надо же рассчитывать все, все считать надо!..» Ох, и противно мне стало. Короче, ушел я. Ночь в моем распоряжении.

Девушки что-то колдовали на кухне, ребята собрались в гостиной, детально обдумывая проект предстоящей операции. Сидели на полу вокруг плана эвакуации из «Торнадо», то ли как полководцы, то ли как казаки, пишущие письмо турецкому султану. В главные действующие лица настырно просился Валик, мотивируя еще и тем, что это он раздобыл шашки. Никто особенно не возражал. Морошкину отводилась роль открывателя дверей, а дальше он, как работник «Торнадо» должен был помогать эвакуации посетителей. Денис, как повелось - снимать. Поэтому придется помириться с родителями и взять камеру. Перепелкин с машиной будет дежурить у соседнего офисного здания, чтобы не привлекать внимание. Бганба — прикрывает в случае чрезвычайных обстоятельств, ловит пустую сумку, сброшенную Валиком с крыши, а так - просто прогуливается рядом. Можно даже с девочками, если они будут настаивать. Иванов тут же предложил и решение о публикации кадров.

—  Интернет, — сказал он, — можно туда выгрузить и «Голубую лагуну» и «Торнадо», уж там зрителей будет больше, чем в самых больших кинотеатрах!

—  Подходит, — согласился Морошкин, — главное - сохранить инкогнито. Там и милиция и фээсбэ будут рыть. Всю сеть перетрясут.

—  Слить можно вообще из другого города, из интернет-клуба, пусть потом ищут.

Определив время и позиции каждого в новом моделировании, снова вернулись к «Дому ребенка».

—  Надо быть честными, парни, — сказал Морошкин, - ну походим мы туда, ребятишки к нам привыкнут, но все равно мы не меценаты, усыновлять нас еще самих можно, поэтому прежде чем мы оттуда уйдем, надо подумать, как уйти с чувством выполненного долга. Чтоб кошки на душе не скребли. Пусть это звучит помпезно...

—  Как? — переспросил Валик.

—  Ну... Величественно... Да неважно! Мысль-то моя понятна?

—  Мне кажется, я знаю, — ловил собственную мысль Гена.

—  я сегодня на заднем дворе, там где белье развешивают, видел сваленные в кучу карусели, качели, прибамбасы всякие детские, лазалки... Так вот, Валентина Сергеевна сказала, что никак детский городок сделать не могут, все есть, рабочих нанять не на что. Что мы — не сможем?

—  Ну, — задумался Алексей, — Тимур и его команда...

—  Какой Тимур? — не понял в этот раз Бганба.

—  Да был такой пионер книжный, помогал всем. И была у него команда...

—  Э-э, мне больше скинькеды нравится, зачем нам Тимур?

—  возмутился Гена.

—  Да не грузись, это аллегория.

—  Слушай, Энциклопедия, мы знаем, что ты умный, но не говори, пожалуйста, так, чтобы остальные чувствовали себя дураками, — почти обиделся Гена.

—  Да ниче я особенного не сказал, — отмахнулся Морошкин. — Но твоя мысль, Гена, о детском городке мне очень понравилась. Что мы, не сможем врыть горки-карусели? Облагородить площадку?

—  Да уж, не хуже таджиков сделаем, — ухмыльнулся Денис,

—  у нас во дворе они горку на трансформаторную, будку направили, брусья на метр друг от друга поставили, а качели только неделю выдержали. Зато в туалет они и по большому и по маленькому прямо во дворе ходили.

В этот момент зазвонил телефон. Валик буквально выпрыгнул из общего круга, дал всем знак соблюдать тишину и снял трубку.

—  Да пап, привет, — отвечал он, — сегодня поливал, без

происшествий и катастроф, да, питаюсь, друзья иногда приходят, соседи пока не жалуются, если захотят - я им дам твой сотовый.

—  После небольшой паузы: — Да, мам, привет... — и повторил почти то же самое, добавив только информацию о наличии продуктов в холодильнике. — Да вы там загорайте спокойно, что я детсадовский? Ну все, целую, пока.

—  Ежедневный отчет? — сочувственно спросил Морошкин.

—  Нет, раз в два дня.

—  У меня сегодня тоже родственники ночью приезжают,

—  сообщил Бганба, — мне идти надо, мы с мамой встречать будем,

—  и после того, как все посмотрели на него неодобрительно, заручился поддержкой целого коллектива, — отец с братом, тетя, сродный брат отца с двумя сыновьями и дочкой, еще двоюродный брат, только мамы, у него еще дети...

—  Короче, какая часть суверенной Абхазии приезжает в наш город? — прервал его Морошкин.

—  Да много, что я могу сказать. Мы все собираемся.

—  Ладно, Ген, надо — так иди.

—  И кушать не будешь? — спросила вошедшая в комнату Ольга.

—  Не, там мама такой кельдым наготовила, неделю есть придется. Я в магазин и на рынок шесть раз ходил.

—  Нам больше достанется, — согласился Валик.

—  А шашки дымовые покажите? — попросил Гена перед тем, как уйти.

—  Валик, засвети.

Валентин достал из-под стола коробку и открыл ее. В ней лежала дюжина цилиндров желто-коричневого цвета  с потертой надписью на боку «РГД-2б» и «РГД-2ч».

—  Это гранаты, я точно знаю, — сказал Гена, — настоящие военные. Если старые, могут взрываться. Это знаете?

—  Да знаю, — успокоил Валик.

—  Одно хорошо, у них дым не ядовитый.

—  И это знаю. Зато валить будет по полной!

—  Ладно, кушайте, я пошел.

—  И я, вам больше достанется, — включился Перепелкин, — мне тоже идти надо, я вот пивка выпил, а батя меня в гараже ждет, там у нас работа есть.

Поужинали впятером жареной картошкой и колбасой. Травили анекдоты и последние казусы окончившегося учебного года с одноклассниками и однокурсниками. В какой-то момент Денис стал чувствовать себя лишним. В начале двенадцатого он тоже стал собираться.

—  Хорошо с вами, но пойду домой, все равно с ними мириться надо. Видеокамера опять же...

Когда он ушел, Морошкин вышел на балкон покурить. Через минуту к нему присоединилась Света. Валик с Ольгой остались в гостиной. Они сидели, обнявшись на диване перед телевизором, делали вид, что смотрят какой-то очередной боевик, а в действительности каждый из них думал и решал

—  что может принести сегодняшняя ночь. Все было просто: Ольга отпросилась у родителей к Свете, Свете отпрашиваться было не надо, родители уехали на турбазу. Оставалось только отзвониться тем и другим по мобильному где-то полдвенадцатого, и ночь - в собственном распоряжении. Ольга сидела, поджав под себя колени, голову положив на грудь Валентина. Он же вдыхал аромат ее волос и порой жмурился от нежности, которую испытывал к Оле в этот момент. Внешне - сидели в обнимку человека, без особого интереса смотрели телевизор, но внутри они были наполнены тем сладостным напряжением, продолжения которого и ждали и боялись одновременно.

Морошкин курил, погрузившись взглядом в ночной город. Света тихонько встала рядом и первое время молчала. Потом спросила тихонько:

—  Леш, ты из-за Вохминой сильно переживаешь?

—  А ты как думаешь? — ответил он вопросом.

—  Просто я хотела тебе сказать, если бы меня так любили, то я не продалась бы, ни за какие коврижки, ни за какие иномарки. Богатый — не значит счастливый.

—  Я знаю, — подтвердил он последнее.

—  Если б я могла, я заменила бы Вохмину... — сказала то, что хотела сказать Света.

Морошкин некоторое время обдумывал ее слова, потом повернулся к ней лицом, стал всматриваться, словно видел ее в первый раз, или, скорее всего, сравнивал ее с Ольгой Вохминой. От такого пронзительного взгляда Света опустила глаза, ей стало не по себе, почувствовала себя товаром на прилавке.

—  Свет, ты красивая, хорошая, добрая. Может, только лишку боевая...

—  Я знаю, так всем девчонкам говорят, — улыбнулась Света, —  чтоб уродкам не обидно было.

Она улыбнулась, но ей хотелось заплакать. Алексей понял это и привлек к себе, обнял, как обнял бы старший брат младшую сестру.

—  Ты не уродка, вот уж точно, я помню тебя в прошлом году. Длинные волосы, такие красивые, зачем ты под мальчугана  подстриглась? Поди, еще и пирсинг сделала?

—  Сделала, — ответила она ему в плечо, — на пупе, думала, так круче.

—  Так нелепее, женское тело красиво и без всяких прибамбасов, зачем смешивать его с металлоломом? Это папуаски всякие на себя че попало вешают, а русской женщине это ни к чему. Наша должна, знаешь, выйти на улицу, плечом повести, взглядом повести, и попадали мужики вокруг.

—  Скажешь...

—  Я видел некрасивых, с моей точки зрения, женщин, которые умели подавать себя так, что за ними мужики полками ходили. И главная ставка в этом случае — женственность.

—  Мне так здорово стоять с тобой. И вечер такой теплый.

—  Мне тоже сейчас спокойно...

Утром первым проснулся Морошкин. Рядом с ним, на нерасправленной двуспалке родителей Запрудина, свернувшись калачиком, спала Света. Оля и Валик, обнявшись лицом к лицу, спали на диване в гостиной. Или не спали, а так и пребывали в состоянии замершей нежности, боясь потревожить друг друга. Алексей тихонько вышел на балкон и осмотрелся. День обещал быть жарким. Морошкин достал из кармана план эвакуации «Торнадо» и стал рисовать на обратной стороне другой план. Закончив работу, он не решился будить своих сладко спящих друзей и спустился во двор. Направился к своему подъезду

—  надо было повидаться с матерью и отвести в садик Нину. Буквально у дверей он столкнулся с Ольгой Вохминой.

—  Как дела в большем бизнесе? — спросил он.

—  Леш, ты зря так, он хороший парень, я совсем не поэтому.  То, что было у нас, это детство какое-то, — начала объяснение. Ольга, но вынуждена была замолчать, потому что к подъезду подкатил пресловутый «Лексус».

—  С ума сойти, какая пунктуальность, — подивился Морошкин

—  Алик точен и предупредителен, — обиженно прищурилась Ольга.

—  Можно быть таким, когда не думаешь о хлебе насущном. Алик, между тем, вышел из машины и сходу бросился на Алексея.

—  Ты что, специально между нами трешься?!

—  Трутся свиньи об забор, а я домой иду, может, мне еще квартиру поменять, чтоб не являться пред твои светлые очи?

—  Надо будет, поменяешь, — предупредил Алик.

—  Да пошел ты, ушлепок зажиточный, махнулся бы я с тобой по дворовым правилам, да вон твои гориллы уже бегут. Гориллы оказались весьма резвыми, и один из них на этот раз без предупреждения ударил Алексея в лицо, отчего тот упал, зажимая рукой разбитый нос.

—  Извини, Алик, чуть не опоздали, — сказал он, уже не обращая внимания на Алексея, который пытался встать.

—  Зря, — ответил Алик.

—  Зря, — услышали они в последний момент, перед тем как всю троицу начали жестко и массово избивать.

Дюжина абхазцев разных возрастов и комплекций во главе с Геной подбежали от соседнего подъезда и без лишних объяснений, в сущности, точно также как поступили с Морошкиным, начали усердно воспитывать охрану. Гена же от души наладил пинка Алику, на защиту которого выступила Ольга. В итоге охранникам пришлось отступать вслед за Аликом.

—  Детей бить нельзя! — крикнул им вслед старший Бганба, потом посмотрел в сторону поднявшегося на ноги Алексея, прижимавшего платок к разбитому носу, и задумчиво сказал:

—  Странные вы, русские, столько веков всех защищали, а теперь сами за себя постоять не можете...

Гена обнял Морошкина и потрепал его по плечу.

—  Они же вернутся, всей кодлой своей, — сказал Алексей.

—  Если понадобиться, сюда вся Абхазия приедет, — ответил двоюродный брат Гены Владислав.

* * *

В десять утра вся команда сидела в кабинете директора «Дома ребенка». Им оказалась маленькая, невысокая, худая женщина в огромных очках. Весь ее внешний вид абсолютно не сочетался с образом начальника. Даже голос был тихий и вкрадчивый, совсем не командный, а просящий. Звали ее Анна Николаевна.

—  Вот что, ребята, — уговаривала она скинькедов, — мне ваш порыв понятен, сейчас стало больше людей, которые хотят нам помочь. И Слава Богу. Но чтобы построить детскую площадку, представьте себе, нужна специальная лицензия. Потому что если что не так, не выдержит качель, ребенок покалечится, нам потом отвечать. Мне, в первую очередь. Спросят, кто строил, и что я скажу?

Ребята молчали, удрученные таким поворотом дел. Анна Николаевна предлагала им другие способы, как помочь, но все они казались им какими-то неявными, незначительными. А она все извинялась, будто была перед ними виновата.

—  Денег я еще не скоро найду, чтобы обратиться в строительную организацию, у социальной защиты нет, у комитета по образованию нет, у мэра планов громадье. Уже второй год все эти железки ржавеют.

—  Мы смажем, — заговорил Морошкин, у которого созрело нужное решение, коего от него ждали все ребята. — Давайте так, Анна Геннадьевна, мы строим. Строим быстро и надежно, по-настоящему, где нужно — посоветуемся со строителями, вон у нас Перепелкин в строительном учится, если надо, преподавателей подключит. Вряд ли кто в таком деле откажет. А когда закончим, вы пригласите специальную комиссию из той же мэрии, пусть принимают и дают официальное заключение. Если признают негодным к эксплуатации, мы за день все обратно сломаем.

—  За пол дня, — увесисто добавил Бганба. — Заодно в администрации города что-нибудь...

—  Вы думаете, так можно? — сомневалась Анна Николаевна.

—  У вас цемент есть? Песок мы видели.

—  Да, в подвале мешки лежат. Этой весной чуть не затопило, переживала, что он схватится, таскай потом оттуда бесполезные бетонные камни.

—  Нужны еще лопаты, ломы, носилки, кирпич...

—  Это найдем, но я все равно боюсь, ребята, честно вам говорю.

—  Глаза боятся, руки делают, — подбодрил директора Денис Иванов. — Главное, чтобы голова думала. А у нас, — он посчитал, словно мог ошибиться, — семь голов.

—  Ну да, ну да... — задумалась Анна Николаевна. — А девочки тоже с вами будут цемент таскать?

—  Нет, вот их мы отдадим на полное растерзание вашим воспитанникам, — определил Морошкин.

—  Вы их к грудничкам поставьте, пусть учатся пеленки менять,

—  подтрунил Перепелкин.

—  Нет, к грудничкам не могу, — испугалась Анна Геннадьевна,

—  там особый уход нужен. Почти допуск!

—  Инструменты, где можно взять? — спросил Алексей.

—  Там же, где цемент, в подвале. Так вы прямо сейчас начнете?

—  А чего тянуть? Вот, я тут план набросал, вы пока поизучайте. Во дворе все это будет выглядеть вот так. С шести утра рисовал...

* * *

К обеду установили карусель и качели. Цемент в ямах еще не схватился, но Бганба уже порывался провести испытание собственной массой.

—  Не бойтесь, я застрахован, — радостно кричал он, когда его отталкивали от качелей.

В результате получилась веселая свалка в песочнице. Гену все же завалили всей толпой и даже начали тут же зарывать. Валик предложил еще и зацементировать его, чтобы получился готовый памятник.

—  Ага, борцу за сиротское счастье, — ухмылялся Морошкин.

—  Напишите что-нибудь про Абхазию, — умолял Бганба, сложив на груди руки, точно покойник.

На крыльце появилась Галина Васильевна и позвала всю команду обедать. Отмывшись в душевой на первом этаже, поднялись в столовую, где пришлось сесть на пол, чтобы поместиться за маленькими столиками. Почувствовав в Морошкине вожака, мальчики окружили его с вопросами. Федя все спрашивал, когда придет крестный, а Стасик, когда можно будет кататься на карусели. Девочки с Ольгой и Светой весело работали ложками под какие-то хитрые уговоры.

—  Девочки сегодня молодцы, полили все цветы в доме. Даже у директора, — сообщила Галина Васильевна.

—  Я поливала дилектола, — сказала Дина.

—  А я мамы Вали цеток полила, — похвасталась своими достижениями Юля.

—  Ну когда дядя Федя пидет? — не отставал от парней Федя- младший.

—  Он сейчас на работе, — ответил Валик, — ловит бандитов злых, ловит и садит в тюрьму.

—  А мой папа и моя мама в тюльме, — сказал вдруг Ваня,

—  когда их отпустят, они меня забелут в свой дом.

После его слов все замолчали. Бганба не донес ложку до рта, так и замер.

—  Ваню совсем недавно к нам привезли, — пояснила Галина Васильевна. — Ему еще шесть лет ждать...

Тишина стала гуще и напряженнее.

—  Тюрьма - это что? — добил всех своим вопросом Рома, который четко выговаривал букву «р» после занятий с логопедом над собственным именем.

* * *

За час до акции Перепелкин забежал домой за ключами от машины. На беду дома оказались оба родителя. Отец по замене раньше закончил читать лекции в институте, а мама уходила на ночное дежурство в больницу.

—  Вадик, ты хоть обедал? — спросила мать.

—  Да, мама, мы там, в «Доме ребенка», помогали площадку делать, нас накормили. Теперь я знаю, чем кормят сирот.

—  Ты серьезно? — воззрился на него, отложив газету, отец.

—  Вполне.

—  Я думал ты уже за девчонками рассекаешь, а зачем тебе опять машина?

И тут случился провал. Вадик поймал себя на мысли, что не придумал причину, а другой мысли у него в считанные секунды не появилось.

—  Так, покататься... — только и нашел, что сказать, он.

—  Вадя, я тебе ничего не запрещаю, но ты помнишь, сколько нынче стоит бензин? Покататься дорогое удовольствие. Особенно в семье, где родители кормятся от бюджета.

—  Помню, пап, но я уже пообещал ребятам, что подъеду. Я куда-нибудь подработать устроюсь.

—  У тебя была возможность поехать в стройотряд, но ты предпочел безделье. Так куда вы собрались? Или это тайна?

—  Пап, я в прошлом году ездил в стройотряд, пахал, как вол, получил копейки, а наши руководители огребли себе по новенькой иномарке. Видал я такую работу...

—  Ты не ответил на мой вопрос.

Вадик вспомнил, что где-то читал: если сказать неожиданную правду, ее не воспримут всерьез, а вопрос отпадет. Пользуясь такими поверхностными знаниями психологии, он сформулировал ответ:

—  Мы поедем в спорткомплекс «Торнадо». Хотим позаниматься.

—  Ну да! — удивился отец. — Туда только абонемент шесть тысяч в месяц стоит. Это же для богатых!? Знаешь, я с детства чувствую, когда ты врешь, поэтому лучше скажи правду.

—  Пап, мне восемнадцать лет, я обязан обо всем докладывать?

—  Можешь, конечно, не говорить, раз ты такой взрослый, но тогда возьми свою машину, на которую ты заработал,

—  обиделся отец.

Вадик молча повесил ключи на стену в прихожей и ушел. Не вовремя отец занялся расследованиями и воспитанием, злился он.

* * *

После обеда усталый Морошкин еле ворочал шваброй в коридорах «Торнадо». Основная масса посетителей должна была подтянуться к вечеру, растрясти свои бизнес-ланчи, чтобы потом снова плотно поужинать. Акцию назначили на шесть, но уже в три часа он оставил открытой дверь на задний двор, куда выносил мусор. Охранники точно чуяли что-то неладное, и двое из них постоянно курсировали вокруг него, поигрывая литыми на анаболиках мышцами. Алексей переживал, чтобы Валик не перепутал коридоры. Проносить сумку с гранатами сам он не стал, демонстративно пройдя мимо качков через центральный вход.

—  Когда весь этот аэродром вымоешь — мышцы накачаешь,

—  поддевали его по ходу работы те, что следили за порядком внутри.

Обычно их работало три пары. Одни на входе, вторая -курсировала в свободном режиме по коридорам, третья у дверей особых комнат для vip-персон. Всякий раз, когда они дружески похлопывали Алексея по плечу, тот с ненавистью вспоминал одну из серий мультфильма «Ну, погоди!», где здоровенный капитан то ли бобер, то ли бегемот, похлопывал также несчастного загнанного худого волка, драившего палубу перед очередным рывком.

Валик должен был просочиться к нему в подсобку, где был свален уборочный инвентарь, инструменты сантехников и электриков, старые огнетушители и прочая дребедень: от старых гантелей до сломанных тренажеров. Помещение было весьма просторным — видимо, неиспользуемый зал, поэтому у сантехников там даже стояли два токарных верстака и пара станков. Но сами они появлялись крайне редко, только для ежедневного осмотра или по вызову. Скорее всего, работали по совместительству.

Без двадцати шесть Морошкин зашел в подсобку. Валик был уже там и сидел на гимнастической скамейке у стены. Сумку он разумно куда-то засунул с глаз долой.

—  Не передумал? — спросил на всякий случай Алексей, потому как лицо Валика показалось ему бледнее обычного.

—  He-а... Только бы маршрут разбрасывания не забыть. Да потом смотаться. Очень хочется самому со стороны посмотреть, как они отсюда посыплются. Вот бы малышей сюда привести повеселиться!

—  Ты что, хочешь вырастить из них профессиональных революционеров? — вскинул брови Морошкин, потому как Запрудин высказал мысль радикальнее, чем его собственные.

—  Каких?

—  Ладно, проехали...

В этот момент запиликал мобильный Алексея.

—  Иванов, — считал он с наружного дисплея, и уже в трубку своей раскладушки, — да, понял, ты на исходной, а вот это хреново. Пусть Гена держится поближе. Ну все. Хоп!

—  Что там? — заметно волновался Валик.

—  Перепелкин не смог взять машину. А как дополнительное средство эвакуации она нам бы не помешала. Мало ли что.

—  Да ладно, — смирился Валик, — ноги пока еще бегают. Морошкин постоял еще с минуту в раздумьях, прокручивая свой план и его возможные огрехи.

—  Фидель высаживался на Кубу нахрапом, — успокоил он себя сам.

—  Какой Фидель? — проявил Валик незнание новейшей истории.

—  Вас чему в школе учат? — удивился Морошкин. — Хотя учат ли вообще, из вас же дебилов делают, как Гитлер завещал.

—  А Гитлер чего завещал?

—  Да был у него план «ОСТ», Восток - переводится, по этому плану славянам отводилась роль рабов. Он считал, что образование в школах на оккупированных территориях, нужно свести до минимума: научить считать до десяти, буквы, желательно немецкие, читать по слогам. А вот историю и литературу, как предметы, он предлагал вообще запретить. Вам что, ваш историк не рассказывал?

—  Нет, мы вообще войну по новой программе за четыре урока прошли. Наш историк по этому поводу только ругал министерство образования. Он его называет министерством обрезования. Я и запомнил только двадцать второе июня и девятое мая. Жукова там помню. Сталинград...

—  Вот и получается, Гитлера мы победили, а план его действует.

—  Выходит так, — согласился Валик, — А Фидель?

—  Фидель Кастро Рус! Могучий революционер, который под боком у Штатов провернул революцию на Кубе и смог ее отстоять. Он там до сих пор главный и поплевывает в сторону штата Флорида.


пухнет? Ты меня за минуту отгрузил так, как меня в школе за день не отгрузят.

—  Валик! Да это же элементарные вещи, которые всякий знать должен. Я терпеть не могу смотреть разные так называемые интеллектуальные шоу, потому как сразу видно, сколько в стране дебилов! Они еще чего-то булькают против Америки, хотя давно уже стали лучшими американцами: жрут попкорн и пялятся в телеэкран, собственных мыслей — ноль. Гитлер был бы рад... Ладно, не время об этом, пора. Я на исходную,

—  он подхватил специальное ведро с системой отжима и швабру,

—  в случае чего, я первый тушу, — кивнул он на воду в ведре.

—  Ты, главное, уходи резче.

—  Не ссы, командир, выкурим мы твоих немцев.

Морошкин ободряюще подмигнул ему и вышел. С особым

рвением он начал бороздить по бело-плиточным полям «Торнадо». Валик вышел из укрытия пятью минутами позже. Первые две гранаты он кинул в две раздевалки, следующие - в два туалета на первом этаже, они сработали, как положено, и уже через пару минут из-под дверей разнополых заведений валил густой, но не едкий дым. Еще две гранаты были оставлены под угловыми лестницами, ведущими со второго этажа. Таким образом, свободной от задымления осталась только одна центральная лестница - прямиком к центральному входу. Валику нравилось, что разные гранаты дают разный дым, одни — густой молочный, другие — черный, как при сгорании автомобильных покрышек. А вот седьмая граната от старости, похоже, предательски взорвалась у входа в подвал. Охранники тут же рванули в ту сторону, но Валик испугался больше их, но, соблюдая маршрут, рванул на третий этаж, где располагались офисы спорткомплекса.


коробке на крыше. По ходу он забросил еще одну гранату в коридор второго этажа, нарушая инструкцию Морошкина. Выбравшись на крышу, Валентин подошел к южному парапету и сбросил оттуда сумку. Внизу ее должен был подобрать Бганба. В кармане у него оставалась еще одна запасная граната и коробок спичек.

В это время уже во всю надрывалась сигнализация, сирена чередовалась с мужским голосом, каким впору было читать сводки Совинформбюро, что сообщал о пожаре в здании и предлагал всем посетителям и персоналу покинуть его. Первыми вывалили качки из тренажерного зала, следом

-  дамочки из своего фитнеса, посетители бассейна несколько задержались. План эвакуации, разумеется, никто не читал, тренировок, как в школе, не проводил, поэтому движение людей было хаотичным, но не очень волнительным. Похоже, они никак не хотели расстаться даже на несколько минут со своей респектабельностью. Правда, растущая густота дыма, все же заставляла их ускоряться. К раздевалкам невозможно было подойти, и охранники почти силой разворачивали всех и отправляли подальше. Работники «Торнадо», надо отдать им должное, не бежали впереди всех, а таки направляли всех к главной лестнице. Так - люди в купальниках и спортивных костюмах стали появляться на улице. Подъехавшая пожарная машина перекрыла выезд с парковки, а водителя этой машины уже крыла отборным матом девица в купальнике. Причем пожарники вынуждены были отвлекаться от разматывания брандспойтов на ее вызывающие трусики-стринги.

—  Освободи дорогу, придурок! — кричала она. — Я в машину свою хочу!

—  Ключи у тебя где? — резонно вразумлял ее водитель. — Загорай пока, а не хочешь загорать, на вот — накинь, — он кинул ей в окно кусок брезента, — а то щас ребят тушить придется.

—  Хамло! — поблагодарила девица.

Подчеркнуто нервная дама в махровом халате уже на выходе периодически дергала одного из охранников за рукав белой форменной сорочки:

—  Скажите, а в раздевалке все сгорит?

—  Не знаю, — ответно бубнил он.

—  Но у меня там мобильный телефон, там в памяти очень важные номера, он тоже сгорит?

—  Обязательно, — не думая, успокоил ее охранник.

—  Но как я потом позвоню Мите?!

Охранник посмотрел на нее как на логическую головоломку и потом радостно сообщил:

—  Вон там, на углу, автомат.

—  Но я не помню номер!

—  Справочное - ноль девять.

—  Вы думаете, они знают номер Мити?

В конце концов, он не выдержал и ответил и почти ревом:

—  А вы думаете, я умею думать?!

Больше всего не повезло тем, которые выбежали из солярия и массажного кабинета. Но пиковым было появление группы девиц в весьма примечательном нижнем белье, которых отличали особые манеры поведения. Эти перекидывались с подгоняющими их охранниками площадной бранью, а перед зеваками, коих в считанные минуты собралось приличное количество, стали позировать, и открыто предлагать свои услуги. Одна из девиц кричала опешившему на тротуаре старичку:

—  Дяденька, у тебя столбняк или инфаркт?! Иди сюда, если столбняк - полечу!

Мужчины помоложе сами кричали в сторону этой группы:

—  Девочки, вы каким видом спорта занимаетесь?!

—  Зажимбол!

—  Прыжки на шпагат!

—  Худ-дожественная гимнастика!

Нацонец, кто-то из администрации «Торнадо» догадался направить всю толпу в соседнее здание. В сам комплекс пробежали несколько групп милиционеров, у входа стояли две «скорые», и появились ребята со спокойными лицами в бронежилетах с желтой надписью на спине: «ФСБ». Только к этому времени из комплекса неторопливо, каждым шагом подчеркивая свое достоинство, а взглядом — пренебрежение к публике, вышел солидный чернявый мужчина в темном костюме в сопровождении двух охранников. Вероятно, это был сам владелец заведения. Он отдал какие-то распоряжения и сел в подъехавший ко входу черный «Мерседес», рванувший с места, заставив отпрыгивать особо любопытных прохожих.

Морошкин, который вместе с охранниками помогал выводить людей, теперь стоял в толпе зевак и пристально осматривался. Он видел Бганбу со знакомой спортивной сумкой через плечо, словно тот шел на тренировку и вот — не получилось. За его спиной маячили Ольга и Света. Денис, уже не скрываясь, снимал прямо из толпы. Все верно: мало ли почему здесь оказался человек с камерой? Перепелкин вообще стоял рядом. Нигде не было Валика, который по всем расчетам уже должен стоять рядом.

* * *

На крыше Валентин залюбовался произведенной им имитацией чрезвычайного происшествия. Почему-то хотелось бросить в полуголую толпу внизу последнюю гранату. Он видел, как непосредственно продолжают себя вести те, кто считал себя хозяевами жизни. Не обращая внимания на суету милиции и пожарных, они даже заигрывали с девицами легкого поведения. Некоторые из них двинулись к своим джипам, и безжалостно выбив у них дверные стекла, сели в свои машины, радостно гогоча над происходящим. Выходит, вся эта заварушка была им не более как очередное развлечение. Увлеченный зрелищем, Валентин потерял контроль над временем и бдительность. Уже давно нужно было спуститься по пожарной лестнице с глухой северной стороны здания, а он продолжал стоять, опираясь руками на парапет и глядя на происходящее у центрального входа. Он даже помахал рукой Морошкину, но тот не видел его.

Только успел подумать, что Морошкин не похвалит его за такую неосторожность, и за спиной хлопнула дверь чердачной кабины. Он резко оглянулся и выронил из затекшей руки цилиндр гранаты. Он, как назло, покатился в сторону двух мужчин в черных футболках, вышедших на крышу с каким-то ящиком, который они несли за ручки с двух сторон. Сразу было понятно, что это работники «Торнадо», а в ящике то, что нежелательно представлять чьему-либо взору.

— Э, ти что тут делаешь? — спросил один с явным кавказским акцентом.

Вместо ответа Валик рванулся в сторону пожарной лестницы и буквально перепрыгнул парапет. Теперь было важно - насколько хорошо его успели рассмотреть. Он, во всяком случае, ничегоособенного не запомнил, кроме футболок и акцента. Через пять-шесть секунд он понял, что один из мужчин спускается за ним следом. Начал ускоряться и чуть не сорвался, промахнувшись ногой по ступеньке.

Забыв, что Перепелкину не удалось взять машину, Валик, в первую очередь, рванул в переулок, где по уговору должна была стоять «волга», но уже на полпути вспомнил, что там ее нет. На бегу оглянулся: показалось, ему удалось оторваться или преследователь передумал. Он вытащил из кармана мобильник и позвонил Морошкину.

—  Меня, кажется, засекли на крыше, — сообщил он, сквозь сбитое дыхание.

—  Кажется? — переспросил Морошкин.

—  Точно, — признался Валентин.

—  Точно-точно, — услышал он со стороны свободного уха, сильная рука попыталась вырвать у него телефон.

Валентин ринулся всем телом, что было сил, даже не пытаясь оглянуться. «Всех подставил», - подумал он, набирая скорость, и опасаясь только одного: лишь бы ноги не стали ватными. Страх мешал ему сосредоточиться в выборе пути, и он, не глядя по сторонам, выскочил на трассу, ведущую из города. Он даже не успел идентифицировать неуспевающим за ногами сознанием визг тормозов под самым ухом, только шарахнулся в сторону. Водитель затормозившей «Газели» крикнул ему:

—  Рехнулся?! Все машины распугал! А если бы я на фуре ехал?

Валик остановился, и здесь его инстинкт самосохранения не подвел, он, оббежав машину, быстро запрыгнул на пустующее сидение рядом с шофером.

—  Дядя, поедем, а? За мной какой-то нерусский придурок с ножом гонится.

У водителя хватило ума не рассуждать и не расспрашивать, а рвануть с места. Мужчина в черной футболке замер в лесополосе, в пятидесяти метрах, раздраженно плюнул в сторону удаляющейся «Газели» и отправился в обратную сторону.

* * *

—  Надеюсь, они тебя в лицо не запомнили, — ворчал Морошкин вечером в беседке. — Напомню, могут впаять организованный терроризм.

—  Интересный терроризм!? — возмутился Бганба. — В новостях сказали, что неизвестными лицами имитирован поджог спортивного комплекса «Торнадо». Пострадавших нет. Кавказский след в расчет не берется, потому что комплекс уже три года принадлежит представителям этой диаспоры. Во время расследования сотрудниками фээсбэ обнаружен в подвале притон, скрытые камеры в раздевалках, массажных и не зря мы эту малину тряхнули. А ягодки-то, какие осыпались...

—  А когда-то в «Торнадо» был спортивный клуб «Динамо»,

—  сказал Денис, — я там легкой атлетикой занимался. Классе в шестом. Детская спортивная школа была. Потом закрыли. Денег, что ли, не было? А потом эти выкупили или в аренду взяли. Вот смешно: черные открыли притон для белых!

Бганба пристально посмотрел на Иванова. Тот спохватился:

—  Гена, ты хоть не обижайся.

—  Да я не обижаюсь, привык уже, че с вами сделаешь? Кавказ большой - говна хватает, но Россия еще больше, — намекнул он.

—  Базару нет, — облегченно вздохнул, соглашаясь, Денис.

Никто ему не ответил, все и так было ясно. Зато к беседке подошли Тухватуллин и с ним какой-то подчеркнуто серьезный парень лет двадцати. Тухватуллин, следуя традиции Смолякова, со всеми, кроме девочек, поздоровался за руку, парень тоже, одновременно представившись. Его звали Игорь.

—  Вся команда в сборе? — осведомился Тухватуллин.

—  А кого еще нужно, Ринат Файзуллович? — ответил Валик.

—  Это хорошо, Федор Алексеевич сказал познакомить вас с этим человеком, — он указал на Игоря, — прошу любить и жаловать.

Игорь сразу перехватил инициативу и повел как по накатанному:

—  Я представитель молодежного общественного движения «Молодая гвардия», наш штаб...

—  А я думал - вас всех фашисты убили.

—  Какие фашисты? — не понял Тухватуллин, чувствуя подвох.

—  Нормальные. Гитлеровцы. Молодая гвардия это же Олег Кошевой, Ульяна Громова, Любовь Шевцова... Роман писателя Фадеева не читали, Ринат Файзуллович?

—  Все, что положено, в детстве читал, — начал злиться сержант,

—  я вам человека по делу привел, а вы на пороге буксовать начинаете.

—  Ребята, — снова начал Игорь, — мы работаем вместе с партией «Единая Россия», мы ее молодежное крыло...

—  Партия? — опять не сдержался Морошкин. — Мой покойный отец говорил: кто-то играет партию в шахматы, кто-то играет партию людьми... Вы по какой части?

—  Мы знаем, что вы строите площадку в «Доме ребенка» на улице Герцена. Я, ребята, вас не агитировать пришел, мы помочь хотели. Возьмете с собой наших?

—  Возьмем! — поторопился с ответом Валик и был буквально прибит взглядом Морошкина.

—  Представляю себе строчку в новостях, — едко сказал он, — молодые люди решили помочь несчастным сиротам, собственноручно и бесплатно они построили им детскую площадку. Акция была проведена активистами молодежного движения «Единая Россия». Партия реальных дел и так далее... У меня матери сказали, вступай в партию, поможем с квартирой. Она вступила, теперь ходит, как намагниченная, на всякие собрания, митинги и платит по двести рублей в месяц с пятитысячной зарплаты. А могла бы дочке на эти деньги мороженого покупать. Так какие у вас еще есть добрые дела? — Зря вы так, есть же социальная программа, а мы, к примеру, парк вычистили, берег реки в городской черте... Движение «Наши» помогало...

—  Ваши? А кто у вас чужие? — навис над ним огромный Багнба. — «Чужие», смотрел кино такое?

—  Наша партия самая толерантная, это не на словах, — твердо ответил Игорь, подразумевая национальность Гены.

—  Толерантная - это че, всех любит? — спросил Гена у Морошкина.

—  Ну, к примеру, недавно, как полагает милиция, группа скинхедов совершила налет на бар «Голубая лагуна», чтобы поиздеваться над сексуальными меньшинствами. Мы осудили этот позорящий российскую демократию поступок и даже готовы поддержать пострадавших в их желании пройти маршем по нашему городу, чтобы обозначить проблему терпимости.

Тухватуллин, оказавшийся в это время за спиной митингующего Игоря, изобразил на лице мину безнадежности,

—  Девочек обижать нельзя, — из-за спины, едва сдерживая смех, сказал он. — Ладно, мы пойдем, а вы подумайте. Ребята с хорошими предложениями пришли, — и так чисто по-татарски выделил слово «хорошими», что было абсолютно непонятно, какой он смысл в него вложил.

—  Наш народ действительно похож на большого терпеливого Иванушку-дурачка, и если бы сам Бог, по великой Его милости, не был на его стороне, он давно бы сидел голый где-нибудь на окраине тайги. — Подвел итог дебатам Алексей.

—  Мой отец говорил, что на своем курсе в институте он был комсоргом. Интересно, он выглядел также по-идиотски? —  спросил у кого-то Денис Иванов.

* * *

На городок у ребят ушло еще три дня. Морошкин за эти дни уволился из «Торнадо». В сущности, никто его там особо не держал, и взяли-то его, пока не могли найти техничку- женщину. Зато Анна Николаевна приняла его временно, на лето, рабочим по обслуживанию здания. Должностные обязанности у него были самые широкие: от подай-принеси до отремонтируй кран, унитаз или тумбочку. Командовали им завхоз и нянечка тетя Римма. Ольга и Света побывали-таки в первый раз у грудничков, помогали выносить их на улицу на дневной сон, одевать и раздевать. По вечерам в беседке делились своими впечатлениями.

—  Они как будто в душу заглядывают, — говорила Ольга.

—  Реально, — соглашалась Света, — глаза, как у взрослых. И ручонки к тебе тянут.

—  Я все боялась, что кто-нибудь из них скажет «мама». Я бы там в обморок упала.

—  А нянечкам и воспитателям они все равно скажут, когда придет время...

—  Глаза, будто они понимают, что сироты.

—  Там нянечка заболела, нас завтра просили в шесть утра прийти, кормить помогать. Блин, я мечтала хоть летом отоспаться.

—  Фигня, невыспанные пойдем.

—  Пойдем, конечно.

—  Мы все равно не заменим им родителей, — справедливо заметил Морошкин.

—  Ну хотя бы побудем братьями и сестрами, — сказала Света.

—  Братьями и сестрами? — задумался Алексей. — Как в храме...

В выходные проводили полевые испытания всех конструкций городка. Внештатным летчиком-испытателем был назначен Бганба, как самый тяжелый. Он качался на качелях, его всей толпой крутили в карусельной люльке, перевешивали втроем на коньке-качалке, загоняли на всякие лазалки и скидывали с металлической горки. Валик предложил присвоить Гене звание Героя Советского Союза и обосновал это тем, что Абхазия входила в Советский Союз. Бганба согласился, но заметил, что если его еще пару раз пропустят по этой полосе препятствий, звание придется присваивать посмертно, и просил похоронить его в песочнице.

Результатом работы, а также испытательными играми взрослых детинушек вышел любоваться весь персонал. Анна Николаевна после каждого запуска Бганбы на очередном испытательном стенде ахала и затаивала дыхание. Перепелкин, чтобы поддержать слабонервных, исполнял на щеках цирковой туш.

—  Ведите теперь любую комиссию, — произнес Анне Николаевне свое заключение Морошкин, — пусть попробуют не принять, мы на них Бганбу напустим.

—  Покататься... — добавил Денис Иванов.

—  Ребята, а мы все приглашаем вас на торт и чай, — растроганно позвала директор.

Скинькеды переглянулись и, разумеется, согласились. Но главное их ожидало в игровой комнате, где все малыши младшей и старшей группы построились во главе с тетей Риммой, и, когда ребята вошли туда, дружно и четко прокричали: «СПА-СИ-БО, МЫ ВАС ЛЮ-БИМ». Скинькеды потупились, а Бганба, которому некуда было деваться со своим ростом, шепнул Алексею, от волнения срываясь на акцент:

—  Леха, так нельзя, да!? Им радостно, а мне плакать хочется. Как будто я еще больше виноват стал.

—  Ген, у самого комок в горле, — признался Морошкин.

—  А у нас сегодня еще проводы, — объявила Анна Николаевна.

—  За Федей придут новые мама и папа — Федор Алексеевич и Нина Михайловна.

—  Участковый? — спросил Перепелкин.

—  Да. Они долго решали, Федя даже несколько раз был у них дома.

—  Если мне кто-нибудь скажет, что среди ментов нет порядочных людей - загрызу, — буркнул Бганба.

—  А то про Смолякова и Тухватуллина ты и так не знал,

—  одернул его Перепелкин.

Маленький Федя был одет как именинник. В черные шорты, белую рубашечку с черной же, инкрустированной узорчиком под серебро, бабочкой.

—  А еще у нас Наташа завтра уедет в Германию. У нее тоже будут новые родители.

—  Ее взяли? — тихо удивилась Ольга.

—  Тиш! — шикнула на нее тетя Римма. — Она слышит лучше нас всех! Взяли, конечно. Немчура бездетная, но богатая. Говорят, девочке можно операцию сделать. Чем в России, где она никому, кроме нас, не нужна, пусть лучше в Германии. Че там, тоже люди. Мы ее окрестили по православному, пусть попробуют в свое лютеранство переделать, обратно заберем...

Потом ели торт, а маленький Федя все смотрел на двери. Скинькеды за столом стали называть его уважительно Федором Федоровичем. Федя не возражал...

* * *

И так бы закончилась эта немного грустная и в меру веселая повесть. Такая, какой, собственно и бывает бесшабашная и быстро летящая юность, если бы в сентябре не приключилась беда.

Ольга Большакова нашла Валентина Запрудина в его подъезде с четырьмя ножевыми ранениями в область сердца и брюшную полость. Он был уже без сознания и просто истекал кровью. «Скорая» приехала только через двадцать минут, а еще через пять минут Валик умер, опутанный бесполезными капельницами, не приходя в сознание.

Убийца не оставил никаких следов. И никаких видимых да и невидимых причин убивать Валентина Запрудина в этом мире ни у кого, казалось бы, не было. В руке у него был зажат мобильный телефон, на котором в последние минуты своей жизни он набирал номер Ольги.

Вечером Оля билась в истерике на груди Морошкина, колотила, в эту грудь кулаками, пока не наступило полное изнеможение ноги подкосились, и она просто повисла на руках Алексея. Она считала, что убийство как-то связано со спортивным комплексом «Торнадо», но никаких улик или указаний на это убийца не оставил. Что уж говорить о том, что свидетелей не оказалось. Смоляков и Тухватуллин два вечера подряд сидели с ребятами в беседке, где собиралось уже не семь, а в три раза больше человек, беседовали, предполагали, искали и вместе со всеми роптали на эту нелепо жестокую жизнь.

На похороны Валика собрались три школы района, студенты университета и студенты архитектурной академии. Гроб подвезли к школе и вся молодежь выстроилась в колонну по шесть человек, так, как будто все эти годы у них велась начальная военная подготовка. В первом ряду стояли Алексей Морошкин, Вадим Перепелкин, Геннадий Бганба, Денис Иванов, Ольга Большакова и Света Глоткова. Траурное шествие растянулось на несколько кварталов, но почему-то только немногие заметили, что на ногах у всех молодых людей, шедших в колонне, были одеты кеды...

На девятый день вечером, после того как все, кто хотел, побывали на кладбище и в церкви, посидели рядом с отчаявшимися от горя родителями, к беседке со всех сторон стали стекаться ребята разных возрастов. Через час огромная толпа двинулась в сторону спортивного комплекса «Торнадо». У каждого в обеих руках было по камню или осколку кирпича. Этих камней хватило, чтобы выбить все окна в бывшей спортивной школе при клубе «Динамо», включая форточки, загнать градом камней обратно внутрь охранников, пытавшихся что-то предпринять, превратить в груду мелкого стекла большие стеклянные двери. Во время побоища в одно из окон на третьем этаже выглянул мужчина в черной футболке и что-то пытался угрожающе крикнуть, но один из камней попал ему точно в лоб. Так и осталось неизвестным, сможет ли он вообще после этого связно говорить. Толпа растворилась группами на ночных улицах так, словно маршрут каждой из них был продуман детально. Милиция никого не смогла задержать. Потому что никто не обратил внимания на то, что вся молодежь и в этот раз была одета в дешевые китайские кеды. В них, наверное, проще было убегать.

После этого случая (теперь уже майор) Федор Алексеевич Смоляков не пришел, как водится, в беседку. Ему было некогда, он занимался воспитанием Федора Федоровича. А еще через месяц, точнее, на сороковой день смерти Валентина Запрудина побоище в «Торнадо» повторилось один в один. Газеты и телевидение стали искать на улицах города скинхедов, и, разумеется, нашли. Идеология «скинькедов» так и не всплыла, потому что ее никогда не было. «Торнадо» сначала на время прикрыли. Говорят, что посетителей в нем значительно поубавилось уже после первого побоища, а после второго - хозяева предпочли выставить комплекс на продажу. «Торнадо» выкупила обратно городская администрация, хотя когда-то она же отдала его в частные руки почти за бесплатно. После ремонта и некоторой переделки там обещали вновь открыть спортивную школу.

Следующим летом Алексей Морошкин забрал документы из университета и уехал. Говорят, что уехал в Ейск, где до сих пор еще жила его бабушка, мать его отца, и поступил там в летное военное училище, куда не смог поступить в свое время его отец. Оттуда он писал письма Светлане Глотковой и родителям Валентина, который так и не успел расстаться со своей детской мечтой, стать космонавтом. А, может, и не расстался бы никогда. Ольгу Вохмину уже давно никто не видел в салоне лаковой иномарки, а вот в беседке и в кедах ее видят теперь часто. Место вожака в дворовой команде по праву занял Перепелкин. Денис Иванов по-прежнему помогает родителям расширять бизнес. Ольга Большакова поступила в медицинский институт. В Абхазии было неспокойно, и Гена на этот раз поехал с отцом и двоюродным братом туда, где в любой момент начнется маленькая война с большой кровью.

В России война не кончается совсем, унося каждый год по миллиону и больше жизней. 20 тысяч человек ежегодно пропадают без вести, 15 тысяч гибнут на пожарах, в автомобильных катастрофах погибает 30 тысяч человек, 70 тысяч — от передозировки наркотиков, 40 тысяч отравляются некачественным алкоголем насмерть, милиция обнаруживает ежегодно 42 тысячи трупов, и причины смерти установить невозможно, в результате убийств гибнут ежегодно 50 тысяч россиян...

Наверное, кому-нибудь захочется высказать автору свое недоумение: вот, взял и с легкой руки убил одного из героев. Но это сделал не я. Это каждый день происходит на наших улицах. Оглянитесь.

Всего с 1989 по 2004 год Россия потеряла около 30 миллионов человек. Среди них Валентин Запрудин и мой племянник Алексей Ященко.

Потери сравнимы с потерями СССР во время Второй Мировой войны.