# Бывает

## Чужая музыка


Жуткую весть привёз Витька Скобелкин...

Был день как день. Суббота. С утра Таисья управилась по хозяйству, в доме вымыла полы, в баню воды натаскала. С часок поокучивала на огороде картошку и, томясь неопределённостью, вышла за калитку. Оказалось, вовремя. По дороге только что пропылил городской автобус и остановился в аккурат против дома Скобелкиных.

«Однако, прибыл на побывку мой дед!» — Таисья обрадовалась и встревожилась разом. Подумала, отпустили Ивана из больницы на субботу-воскресенье в баньке помыться-попариться. Но знала и другое: если сегодня отпустили, значит, на той неделе не выпишут, неизвестно, сколько пролежит. Худо, стало быть, дело.

Вот уже месяц лежал Иван в областной больнице, язву желудка признали. Деда пичкали таблетками, поили микстурами, запретили то и это, но главное — курево. Без курева он заскучал, сделался капризным, несговорчивым. А улучшения не наступало.

Таисья из-под руки всмотрелась в приезжих.

Первой из автобуса вышла Марфута Вдоль-и-Поперёк — сродного Иванова брата, Тимохи Киселёва, жена. Круглая, с красным отечным лицом, в кофте на булавках вместо пуговиц. Одышливо мимо прошагала, не поздоровалась.

«На свидание ездила к Тимохе», — догадалась Таисья.

Тимоху осудили осенью. В уборочную ночью загнал комбайн во двор сельповского шофёра Пашки Кудлёнка и за полтора обещанных червонца ссыпал в короб бункер пшеницы. Кто-то, видимо, донёс. Кудлёнок — мужик изворотливый, вышел сухим из воды, а Тимоха пострадал. Иван до суда с глазу на глаз с ним встречался. О чём говорили, неведомо, только Марфута с тех пор дулась...

За Марфутой Вдоль-и-Поперёк Витька Скобелкин показался, через дорогу к дому поковылял. В одной руке — картонная коробка, другую — свободную — над головой вскинул, пальцы в кулак.

—  Здра жла, тёть Тас!

—  Ба-а, сосед! Здоровкались уже!

—  Так то — утречком! — Витька подошёл. Вид праздничный: свежая стрижка, пёстрая рубашка, наглаженные брюки. В улыбке расплылся. - Не меня ли поджидаешь?

Автобус лязгнул дверцей, дальше попылил.

«Нет моего Ивана, — вздохнула Таисья. — В понедельник буду ждать».

—  А то кого же, — ответила Витьке. — Стою вот, гадаю, куда мой соседушка с утра запропастился. А он — вот он, с городу явился. Да блестит, как стеколушко. Нешто в лотерею выиграл?

—  В лотерею невезучий, но в музтоварах кой-чего отхватил. — Витька тряхнул над головой коробкой.

Таисья разглядела на крышке изображение.

—  Радио, однако?

—  Сама ты радио! Не видишь — маг. Инострания. Вон, не по-русски написано...

—  Тогда коне-ечно, если не по-русски! Не баран чихнул. И сколько она стоит, эта инострания? Рублей сто, не меньше?

Витька пренебрежительно сплюнул в сторону.

—  За сто рублей купишь, ага. Патефон с ручкой. Я на эту музыку весь капиталец бухнул.

—  И не жалко?

—  Капиталец-то? He-а. На то и трудимся, тёть Тас, чтоб чё-нибудь куплять.

—  Братовья увидят — выцыганют, — предупредила Таисья. — Они хитрые у тебя, братовья-то. Свои денежки в кубышку, а на твои косятся. Не давай, ну их!

—  Жирно будет! — Витька любовно огладил коробку. — Пойду опробую капиталиста, дам заразе испытание. Приходи, тёть Тас, как управишься. Брейк-танец будем репетировать.

—  Приду, - обещала Таисья. - Вот только туфли на шпильках надену, чтоб звончей стучать. Заводи свою иностранию.

Витька хмыкнул, к калитке подошёл, но обернулся.

—  Тёть Тас, чего Натаха-то давече приезжала?

—  Соскучилась, вот и приезжала.

—  Просто так? И ничё не сказала? Интересно, тесто пресно. — Витька плечами пожал недоумённо.

Таисья ухо навострила.

—  Ну, ну, договаривай!

—  Да Марфута Вдоль-и-Поперёк разное болтает. Будто в магазине у Натахи ревизия.

—  Ну и что, что ревизия? Она у них часто бывает!

—  Да будто у них там растрата или излишки. Не знаю. Милиция будто шерстит.

Таисья от Витьки рукой заслонилась.

—  Чего ты собираешь-то?!

—  Не пужайся, тёть Тас, — Витька засмеялся. — Или ты Марфутушка не знаешь? Ей соврать, что в лужу дунуть. Как дядю Тимоху посадили, всех бы за решётку упрятала, в каждом вора видит. Ну ё!

—  А я не испугалась, с чего ты взял? — поспешно ответила Таисья. — Я за дочь спокойна. Марфуте верить как? Всю деревню грязью облила. До нас очередь дошла.

—  Ну, значит, я пошёл! — За Витькой щёлкнула калитка.

Таисья, ошарашенная вестью, побрела на огород. Вновь за тяпку взялась. Вскоре от Скобелкиных скрежетом и воплями ударила Витькина инострания. Таисья присела на краешек навозного вала, разделявшего соседские огороды...


* * *


Звучала музыка чужая, непонятная.

Таисья любила старую Витькину музыку. В сенцах под окном у Скобелкиных с давних пор стоял громоздкий приёмник с проигрывателем. Витька часто и подолгу гонял на нём одни и те же пластинки, Таисья знала их наперечёт. Ей особенно нравилась «Ах, Наташа». «А-ах, Наташа, что-о мне делать?» — с болью вопрошала певица, и душу бередила песня. «Старый сад» тоже любила. «На свете ничего не повернуть назад...». Золотые слова.

Много добрых песен имелось у Скобелкиных. И Таисья любила их больше за то, что все они были песнями дочериной молодости. И Витькиной тоже. Обоим уже по тридцать...

Теперь у Натальи своя семья, другая жизнь, иные песни. А у Витьки всё прежнее. Уж как за Наташкой ухлёстывал — в зятья прочили. Не судьба. В одно лето взялась молодёжь на мотоциклах гонять. Как с ума посходили. Шум, треск. Предупреждали: быть беде. Куда-а там! Догоняли. Выходить — выходили Витьку, но на обе ноги охромел — коленные чашечки побил. Всё мимо прошло — армия, женитьба. На подхвате у шабашников подвизался — наряды им писал. За то держали, что дед Скобелкин пустил их на постой в старую избу. И будто из семнадцати годов никак не выйдет. Те же пластинки и Наталья на уме. А Наталья, дурёха, потешается, ей в забаву...

«Ох, Наташка, Наташка! Спроста ли, в самом деле, приезжала?»


* * *

Дочь в последнее время приезжала редко.

«Конечно, — в сердцах укоряла Таисья, — вы теперь опушилися, в стариках не нуждаетесь!»

Дочь отвечала: «Вот купим скоро «москвича» — глаза намозолим, не обрадуетесь!»

«Москвича» купили — с гаражом проблема. «Вот гараж построим!..». И гараж построили. Тут зятю квартиру дали. Двухкомнатную, в центре города. А квартиру до ума довести — на полгода работы. Опять причина. Потом о дачке заговорили...

А в среду прикатила. Нежданно-негаданно. Одна. Таисья как раз окучивать начала. Спину разогнула — глазам не поверила: Наташка! Бежит огородом. Тяпка у Таисьи выпала из рук — не с Иваном ли беда?

«Соскучилась, мама. Слов нет, как соскучилась!» — Наталья в щёки мать нацеловала, в дом потянула, сели за чай. «Три дня в счёт отпуска взяла», — сообщила за столом.

Тараторила без умолку и, как в детстве, ластилась, а глаза — печальные. Таисья недоброе заподозрила:

«Ты, девка, не от Стаса ли сбежала? — спросила осторожно. — Не поцапались ли с ним?»

«Да ты чего себе вообразила? — вскинулась Наталья. — Стас мой — золото мужик. Ты же знаешь, мама, — непьющий, некурящий... Всё до копейки в дом несёт, с чего бы нам поцапаться? Ангелок мой Стасик!»

«Что правда, то правда, — согласилась Таисья. — Ты нос перед ним высоко не задирай, попусту не фыркай».

Посидели, поговорили — вновь на огород. Наталья до купальника разделась. Взяла в руки тяпку — ловко получалось, не отвыкла. Витька на обед прошёл. Наталью увидел — работе конец. Музыку завёл. До поздней ночи «Ах, Наташа» звучала. Ночи тихие — далеко слышно. Наталья слушала-слушала — вздохнула: завидую Витьке... Вот бы мне хоть на денёчек в прошлое вернуться. Устала я, мама. Знала б, как я устала!»

«Ещё бы, — посочувствовала мать, — три часа в такую духотищу в автобусе томилась, и я, рогожа старая, на огород с дороги загнала!»

Наталья рассмеялась. Странно как-то рассмеялась...


* * *


Не утерпела Таисья. Тяпку бросила, в дом зашла. Передник на себе сменила и — к Марфуте Вдоль-и-Поперёк. Разбираться. Решительно настроилась...

На ходу распахнула калитку. В углу двора высилась горка берёзовых чурок. У крыльца, острой мордочкой тычась в ступеньку, истошно визжал поросёнок. Двери сеничные настежь. В избе топилась печь. Стойким духом распаренной картошки шибануло в нос. В чугуне, обдаваемом накипью, пыхтело поросячье месиво. Запустением пахнуло из углов... У печи, сложив руки на колени, недвижно сидела хозяйка. Медленно повернулась на шаги, большие тусклые глаза сузились в ядовитом прищуре.

— Пожа-а-аловала, значит? Не побрезговала к ворам-то?

От вызова Таисья уклонилась. Улетучилась воинственность. Жалость к Марфуте сковала, Была Марфута Вдоль-и-Поперёк — стала мяч приспущенный. Лицо — отечное, серое, в складках, веки — красные, припухшие, под глазами — синё. Несладко, видно, без Тимохи.

—  Потчевать не стану и присесть не предложу!

—  Не язык чесать пришла. — Таисья приступила к делу. — Кто тебе про Наташку наплёл? Иль сама со зла придумала?

—  С чего бы я придумала? Ни полслова не прибавила. За что купила, за то и продала.

—  У кого купила?

—  У людей. Есть, которые знают. И ты, конечно, всё знаешь. Не ломай комедию.

—  Ты мне всё же скажи, про что я знаю-то?

Марфута нервно рассмеялась. Чёрная, с горошину, родинка на щеке вверх-вниз забегала.

—  За деньгами дочка приезжала. Чтоб растрату покрыть, от суда откупиться... Всё-ё ты знаешь, не юли!

Таисья побледнела, по лицу ладонью провела.

—  Говори, да отвечай за свои слова!

—  A-а, не ндра-а-авится? Не ндравится в ворах ходить? Мы, значит, воры, а вы честенькие, да?

—  На чужую копейку не зарились!

—  Зато дочь не побрезговала!

—  Ты мою дочь не марай!

—  Зна-аем, на какие доходы дочка твоя распушилась. На трудовую копейку этак не размахнёшься. Проворовалась!

Кровь в виски бросилась Таисье, в глазах, как от удара, потемнело.

—  Врё-ёшь, бесстыжие твои шары!

—  Не ндра-а-авится?!

—  На один аршин всех не меряй. Мои живут честно. У Наташки мужик — работяга, и сама без дела не сидит!

Марфута тоже распалилась — щёки пятнами пошли.

—  У Наташки оклад девяносто. И Стас не тыщи получает!

—  Сколько ж в тебе злобы! — враз обессилела Таисья. — За Тимоху мстишь? Кому? Мне или Наталье? Или — Ивану? Разве он Тимоху посадил? Жадность Тимоху в тюрьму загнала!

—  А вы не стройте честных из себя! — талдычила Марфута. — Вам тащить неоткуда, потому и не тащите. Все тащат.

Кто где может, там и тащит. Один больше, другой меньше. Все! Ишь, че-естенькие мне!

—  Врешь ты всё, Марфута! — Таисья спиной к косяку прислонилась.

—  Слушай, раз пришла. Слушай правду-матку! — брызжа слюной, ликовала Марфута. — Все заворовались! Поголовно! На Тимоху, бедного, молитесь, он за всех страдает. И пусть Иван твой дочерю стыдит, а не моего Тимоху!


* * *


С прежней силой у Скобелкиных гремел магнитофон. Витькины братья с жёнами, как всегда по субботам, сходились к родителям. Пора было доить корову, управляться по хозяйству, но Таисья не спешила, рукам не искала заделья. И в дом бы не входила... Там, куда ни глянь, везде Натальины следы. Заколки для волос на подоконнике, духи на холодильнике, раскрытая на выкройках «Крестьянка».

—  «Ох, Наташка, Наташка! Трое суток дома побыла, а сколь тоски наделала. Лучше б ты совсем не приезжала!»

Не верилось в Марфутины сплетни, но душу сомнение точило.

«А вдруг?.. А что, если... Зачем-то ведь являлась?»

Ни сном ни духом не ведала Таисья, какую думу неотвязную принесёт суббота...

Три года назад Наталья приезжала с мужем на первомайские праздники. «Машину, мама, будем покупать!» Таисья сразу-то мимо ушей пропустила, а ночью раздумалась: на какие шиши покупать? Машину!

Всю жизнь с Иваном спины не разгибали, просвету в работе не видывали, раньше срока состарились, а всего-то и скопили, что на дом. И копейкой не гнушались. Поросят на продажу откармливали, картошку выращивали. Мясо, масло, молоко, овощ всякий — всё своё, не куплено. Горбом доставалось. У Ивана, может, оттого и желудок нарушен, что всю жизнь всухомятку. То он в поле, то в лесу, то на покосе... Кто там горячим накормит? А дочка с зятем раз-два и — в дамки. Машину покупать!

Наутро Стас с Иваном в лес уехали. Делянку под дрова отвели в тот год аж в десяти верстах. Иван с корня навалил загодя, оставалась раскряжёвка, и чтоб туда-сюда впустую не мотаться, мужики отправились с ночёвкой. Случай у Таисьи подвернулся — остались с дочерью вдвоём.

«Вам не свёкр со свекровью на машину подкинули?» — спросила как бы походя. «Ещё чего, — с гонором ответила Наталья. — Сами с усами!» — «Большие ведь деньги!» — «Деньги, мама, не проблема, — отшутилась дочь. — Проблема — где и как их взять!» Таисья походила-походила — снова как бы ненароком: «В Бобровке, слышно, продавщица сбедокурила. Яблоки по рубель шестьдесят продала за рубль семьдесят, а разницу в карман. Стыдоба и срам. Трое ребятишек и мужик — директор в школе».

Наталья глаза округлила, ойкнула тихонько: «Ты чего это, мама, держишь себе на уме? Неужели думаешь, что я... что мы... способны?» — «Ничего такого я не думаю, — устыдившись, перебила мать. — Уж и сказать-то ничего нельзя!» У Натальи слёзы проступили на глазах от смеха. «Ты чего себе вообразила? Оклад, конечно, невелик, но ведь плюс и прогрессивка. Стасу двести рэ установили, премия приличная. Первый мастер в городе по телекам. Не за спасибо крутится, понятно. Хочешь жить — умей вертеться. Деньги сами не придут, деньги делать надо. Такая, мама, жизнь настала».

И хоть слово «делать» немножко покоробило, Таисья успокоилась. «Сделать» — не украсть. Другая жизнь — иные песни... Разве всё понять, что ныне происходит?

Поздно вечером зашёл Петро Козырев — бригадир шабашников. В запылённых кирзачах, в пропахшей деревом спецовке. Лишь Тимоха Киселёв выше Козырева ростом. Борода у бригадира не то, что у Стаса — три хилых волосинки, а густая, с проседью, в опилках. Каждый вечер для Петра Таисья оставляла литр молока. Он заходил после работы — дом из бруса ставили совхозу, залпом осушал банку, утирал усы ладонью. Таисья улыбалась одобрительно. «Так я же взрос на молоке!» — пояснял Петро.

И сегодня он привычно прошёл к холодильнику, взял в медвежьи лапы банку, влил полнормы внутрь усов и бороды.

—  Это, — сказал, отдышавшись, — завтра стюкаю ворота. Как и обещал.

Таисья, любуясь Петром, машинально кивнула.

Ворота — тоже дочери придумка. «Ты с Петра копейки не бери», — перед отъездом наказала. «Почему? — удивилась Таисья. — Молоко — не вода, оно денег стоит». — «Не бери, я с Петром договорилась, он ворота сменит. На всей серёдке лишь у вас ворота развалились, грибком уже взялись». — «Давно с отцом об этом говорим, — согласилась Таисья, — то тёсу нет, то денег, то самого не дождусь из больницы». — «Будут вам ворота!» — обещала дочь...

Петро допил молоко.

—  Добре, тётка!

Таисья прикрыла за ним дверь, разобрала постель, потушила свет. И, вопреки опасениям, сразу же и заснула.


* * *


Свет за окном легко проткнул июньский сумрак, белый отсвет метнулся по горнице, скользнул по лицу. Таисья приоткрыла глаза, раздвинула занавеску, прильнула к стеклу. С дороги к забору медленно пятился грузовик.

«Кого серёд ночи несёт?» — Со спинки стула сдёрнула халат, набросила на плечи...

Грузовик, чихнув у забора, заглох. Не зажигая света, Таисья вышла на улицу. Взбренчав тяжёлой цепью, запоздало тявкнул Витькин кобель Кум. С крыльца Таисья разглядела в кузове мужчин. В одном по росту угадала Петра, в другом — вертлявом коротышке — Кудлёнка Пашку.

Задний борт кузова бесшумно отпал.

—  Вы чего? — окликнула Таисья. — Чего вы тута позабыли?

На машине замерли.

—  Напугала! — сплюнул Петро Козырев. — Матерьялу вот привёз... На ворота.

Через забор полетел брусок, другой, третий... Россыпью ахнули на землю тесины.

И до Таисьи вдруг дошло: краденые брусья. И тёс тоже краденый. Потому и ночью привезли...

—  Стойте! — вскрикнула она. — Не сгружайте! Кто велел? Кто распорядился?

Кудлёнок подмигнул.

—  Не трусись, хозяйка. Под навес перетаскай, и все дела. Кто там будет разбираться, откуда доски!

—  Ты это, тётка, не дури, — усмехнулся Петро.

—  Вези туда, где взял! — стояла на своём Таисья.

Петро посуровел.

—  Мне больше делать нечего, как с досками таскаться?

—  Мне воровано не нужно!

—  Во даёт! — восхитился Кудлёнок.

—  А идите вы! — в сердцах махнул рукой Петро. — У меня не своя лесопилка! Дочь твоя о том не знала?

Осеклась Таисья. Знала. И Наташка, и она, рогожа старая, знала. Но не подумала, чем обернётся. В мыслях не держала.

—  Давай гони назад - приказал Петро Кудлёнку. - Не ровен час, попухнешь с этим тёсом!

Кудлёнок прытко вскочил в кабину, Петро сплюнул под ноги и молча ушёл.

Таисья по брусочку, по тесинке стаскала привезённое под навес. Что оставалось делать?


* * *


Теперь заснуть оказалось непросто. Таисья долго лежала с открытыми глазами, поминутно взглядывала в окно. То ей чудилось шарканье шагов, то, казалось, тень скользнула через дорогу. Задрёмывала и видела Тимоху Киселёва, растрёпанную Марфуту, повисшую на мужнином плече, дочь с упрёком в смеющихся глазах: «Ты чего это держишь себе на уме?» — вопрошала Наталья. «Все молитесь на Тимоху, он за всех страдает!» — ликовала Марфута.

Вновь пробуждалась Таисья, таращилась на потолок. Мысли о дочери одолевали. «Ох, Наташка, Наташка! Наворочала девка делов! Хорошо, что Иван не приехал сегодня...».

Вспомнился вечер после суда над Тимохой. «Не больно ли с ним круто?» — с надеждой на сочувствие спросила у Ивана. «Что, пожалела? — взвился Иван. — В войну с ним лебеду жрали! Почему тогда не воровал? Тогда б и я, может, пожалел. А сейчас — нет, не жалко. По заслугам!» — «Охо- хо! — вздохнула Таисья. — Нешто, правда, жизнь другая?»

Ах, эта Витькина новость! Тёс этот, будь он неладен!

Была непонятная связь между краденым тёсом и Витькиной вестью.

Таисью знобило. Она с головой накрылась одеялом, боком вжалась в перину, но дрожь не унималась. Сбросила с ног одеяло, взад-вперёд по горнице прошлась. Сняла с гвоздя Иванову фуфайку...

На востоке коромыслом высветлялся краешек неба. Фиолетовый сумрак ночи переходил в предрассветную синь. Тихо было. Таисья подошла к штабелю, постояла в раздумье. У Скобелкиных скрипнула сеничная дверь. Таисья вздрогнула, метнулась в сторону, под навес. Жаром обдало лицо, во рту осушило.

Витька в трусах и майке вышел на крыльцо. Зашёл за угол. Звонко шлёпнула резинка трусов...

— Прости меня, грешную, Господи! — перекрестилась Таисья. Запахнула на себе фуфайку, сдёрнула со штабеля тесину, взяла конец под мышку. Прямиком по улице до стройки — метров сто, не больше, а в обход — проулком, задворками — все двести. Двести метров позора...

Рассвет встретила на ногах. Начался новый день. День как день. Воскресенье. Таисья подоила корову, процедила молоко. Отдохнуть на крылечко присела. У Скобелкиных музыка заиграла. «А-ах, Наташа, ах, подружка!» — полилась старая песня. Хорошая песня. Таисья встрепенулась, вслушалась. «Вот и выцыганили братья иностранию, — догадалась. — Остался Витька на бобах!»

1988