# Пьесы

З. К. Тоболкин

## Подсолнух. СКАЗКА БЕЗ ВЫМЫСЛА В ДВУХ ДЕЙСТВИЯХ

### ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА


ЕГОР человек лет двенадцати- тринадцати.

АНИСЬЯ его мать.

ВАСИЛИИ КУЧИН печник.

ИРИНА ПАВЛОВНА основательница дачного кооператива.

ВАЛЕРА ее сын.

ФИРСОВ сосед по даче.

СВЕТА его жена.

СЛЕДОВАТЕЛЬ.

ЦЫГАН (БАШКИН).


### ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

1


Двухэтажная дача. Интерьер первого этажа от нас скрыт. Наверх ведет лестница, здесь будет стеклянный фасад.

Но пока стекол нет, и потому мы видим и слышим, как на втором этаже беседуют Ирина Павловна и печник Василий Кучин. Василий с метром, с карандашом за ухом.

Рядом с этой дачей еще один участок, на котором не разгибаясь трудится Фирсов.

По другую сторону – у забора – приткнулась маленькая сторожка. Перед ее окном растет подсолнух. Из сторожки слышится плач. Фирсов на мгновение поднимает голову и, отмахнувшись, вновь принимается, за свои грядки.


Василий (вымеряя пространство). А то бы другого печника наняли...

Ирина Павловна. Другим-то неизвестно кто окажется, а тебя, Степа, я по прежней работе знаю. Ты, помнится, окна стеклил в районо.

Василий. Не Степа меня зовут, Василий. И стеклил я не в районо, а в горжилуправлении.

Ирина Павловна. Прости. Тут столько всего навалилось – ум за разум заходит.

Василий. Заботы?

Ирина Павловна. Не говори. Сын возвращается, по службе изменения и... в личной жизни тоже.

Василий. По службе, значит? Так, так... Ну вы, известно, человек служилый. Куда переводят-то?

Ирина Павловна. В детский санаторий. Пищеблоком заведовать.

Василий. К детишкам приставили? Полоса ответственная в теперешнем случае.

Ирина Павловна. Ответственности не боюсь. Всю жизнь за что-нибудь отвечаю. (Спускается вниз.)

Василий (глядя ей вслед). Хм... отвечаешь. А сына не уберегла... проглядела сына. (Еще раз обмеряет место, облюбованное для печки, и тоже спускается вниз.)


Ирина Павловна скрылась за дверью нижнего этажа.


(Наблюдая за Фирсовым.) Потеешь, трудяга?


Фирсов, кивнув, продолжает работать.


Молчит... истовый! Для людей бы вот так старался.


Кукушка закуковала.


Спешит... до срока подала голос. Или – уж время ей? Покурим, что ли?

Фирсов (взглянув на часы). Еще не время.

Василий. Все рассчитано у тебя... каждый пустяк.

Фирсов. Кто умеет считать, тот жить умеет. Пустяк – отговорка бездельников.

Василий. Рассуждение вроде бы правильное, а как-то тоскливо от него.

Фирсов. Мне не тоскливо. Работаю, потому и некогда тосковать.

Василий. И это верно, если... не для себя работаешь.

Фирсов (наконец оторвался от грядки, захохотал как-то клекочуще). Ха-ха... шабашник... левак... х-ха... а туда же! Левым способом... ха-ха... человечеству служить, а? Вот деятель!

Василий (без обиды). Держу такую мечту.

Фирсов. А деньги где держишь? На сберкнижке? Поди, немало огреб... за все свои труды?

Василий. Были деньжата... тыщонок тридцать. Пустил по ветру. К чему мне столько? Я казначейские билеты не ем.

Фирсов (заинтересованно). Не ешь... Ну, что же, государству отдал? Ха-ха...

Василий. Хотел отдать. Да думаешь, это так просто? Не приняли власти мои деньги, до слез обидели.

Фирсов (все так же, рывками, хохочет, негромко приговаривая). Миллионщик бесштанный... Крез чокнутый...

Василий. Не веришь? А факт... можешь поинтересоваться.


Фирсов захохотал сильней.


(Резко обрывает его.) Пруд около плотники знаешь?

Фирсов. Разве это пруд? Лужа... смердит от нее.

Василий. Как еще смердит-то! На виду у всего города... Я и решил почистить пруд... Лебедей туда запустить, кустов по бережку насажать, песочку насыпать детворе... А заодно бичей к труду приохотить.

Фирсов. Размечтался! Бич он и есть бич. К труду неспособный. Его на север выселять надо и учить, учить (энергичный жест), чтоб усвоил, почем сотня гребешков.

Василий. Можно так, а можно и по-другому. Собрал я человек сорок бичей. Ребята, говорю, монета у меня залежалась. Тыщу рублей вам на пропой, остальное – для дела. Они закивали, аванс потребовали. Дал им по десятке на рыло – пропили, снова просят. Еще по пятерке добавил... Дымите, говорю, а завтра лопаты в руки и – сюда. Сижу утречком у пруда, жду... Человек десять, которые посовестливей, приковыляли. День провозились – пятерых недосчитался. Тут милиция бдительность проявила... вызвали к себе: что, дескать, за подпольная организация? Прекратить! Выделил я бичам своим по десятке, поблагодарил от лица службы, потом сам с ними дней десять выступал. С работы, понятно, турнули...

Фирсов. А деньги? Все пропил?

Василий. Зачем? Не-ет... По соседству со мной старушка жила. По-виду – изба, по существу – конура собачья. У старухи-то

трое сынов не вернулись с фронта. Дочки замуж повыходили, живут отдельно. Поискал я маленько, поприценивался и отхватил ей хату со всеми пристройками. А бабушка-то возьми и умри. Родня сразу интерес проявила. Давай старухино наследство делить. Вот так и профукал я все свои трудовые...

Фирсов. По заслугам! Я бы таких благодетелей в психбольницу отправлял. Они только климат портят.

Василий. Климат и без меня есть кому портить. Моя цель маленькая – людям послужить. Ну ладно, покурим, что ль?

Фирсов. Через полторы минуты.

Василий. На производстве также минуты учитываешь?

Фирсов. Еще строже.

Василий. Тебя ни с какой стороны не зацепишь. Непогрешимо живешь, крепко.

Фирсов. Теперь все живут крепко... кто не ленится.

Василий. Ну, не все еще. А ты – крепко.

Фирсов. Не жалуюсь. Что требуется для минимума – имею.

Василий. Стало быть, счастливый человек.

Фирсов (непонимающе смотрит на него). Чего?

Василий. Счастливый, говорю, человек.

Фирсов. Пустяки это... трепотня. (Посмотрев на часы.) Можно и покурить.

Василий. А кто мне втолковывал только что, пустяков не бывает?

Фирсов (попросив у него папиросу). В деле не бывает. Прочее – пустяки.

Василий. Все знаешь.

Фирсов. А как же. Учили чему-то... средства на меня тратили.

Василий. И меня учили. А знаю мало. Дети-то есть?

Фирсов (чуть-чуть задумавшись). Жена не хочет. А я не настаиваю. С ними хлопот не оберешься. Никто не знает, как воспитывать. И по Ушинскому учат, и по Песталоцци, и по Макаренко... Систем тыщи, а молодежь все хуже да хуже.

Василий. Раньше одна система была... родительская. Я восемнадцатым в семье рос. И ничего – вырос.

Фирсов. Сам-то детей имеешь?

Василий. Нельзя мне... из-за ранения. Даже не женюсь по этой причине.

Фирсов. Воевал?

Василий. От Москвы до Праги пешком протопал. А ты?

Фирсов. Я в то время только под стол пешком топал.

Василий. А широко судишь, смело... в теперешнем случае.

Фирсов. Сужу как жизнь понимаю. Жизнь – по мне.

Василий. Похоже, что так. Благодать тут у вас! Рай земной! О чем-то лес маракует. Река тихую сказку сказывает.

Фирсов. Я доволен. Земля родит, вода для поливки рядом.

Василий. Птиц вот – обидно – нет. Одна кукушка, и та жалуется.

Фирсов. Кукушки всегда жалуются. На то они и кукушки.

Василий (прислушиваясь). Плачет кто-то. Я не ослышался? Кто плачет?

Фирсов. Сторожиха наша. Анисья. Овдовела, живет с сынишкой. Парень-то, можно сказать, без ног.

Василий. Оплакивает... любила, значит?

Фирсов. За что любить-то? Непутевый был человек: пил. И помер давно уже. От неустройства льет воду. Инерция!

Василий. А почему пил – знаешь?

Фирсов. Дурость... потому и пил. Человек умный пьет в меру или совсем не пьет. Ему здоровье вина дороже.

Василий (заинтересованно, отдавшись какой-то мысли). Кем он был, покойник-то?

Фирсов. Да вроде каменщиком. Потом выгнали... лесником стал, запил.

Василий. Каменщик... он же печнику родной брат. А еще что можешь сказать?

Фирсов. Чего же больше? Человека труд характеризует. Пойду, перекур кончился. (Уходит к своим грядкам.)


Василий вслушивается в голос из сторожки с особенным вниманием. Потом, осторожно обойдя ее, поднимается наверх.

Фырчит машина.

Вскоре в огороде Фирсова появляется Света – молодая, миловидная женщина с вымученной улыбкой.


Фирсов (обрадованно). Приехала?

Света. Как видишь.

Фирсов. Вижу, рад. И до смерти радоваться буду.

Света. Тому, что я неплохая торговая посредница? Возьми, вот выручка. (Небрежно бросает деньги Фирсову, роняет.)


Тот подбирает.


Фирсов (пересчитав). Неплохо. На огурцы сейчас спрос. Скоро и помидоры дойдут. Комиссионные-то почему не удержала?

Света. Отказываюсь... в твою пользу.

Фирсов. Недомогаешь, что ли?

Света. Да, что-то нездоровится.

Фирсов. Пойди приляг. Я скоро освобожусь.

Света. Егора попроведаю.

Фирсов. Зачем он тебе, чужой-то? Может своего завести... для полного комфорта.

Света. Еще одного Фирсова? Избавь.

Фирсов (с обидой). Чем плох Фирсов? Меня везде уважают. И к мнению моему прислушиваются. Приди на завод – там каждый знает, кто такой Фирсов.

Света. Когда-нибудь приду... непременно. Если ничего не случится.

Фирсов. А что может случиться? Ты за моей спиной, Светлана, как за каменной стеной. Пока с Фирсовым – ничего не бойся. Любую неудачу сомнем, любую беду свалим…

Света. Я знаю, ты сильный, ты прочный, как чугун. (Идет от него.)

Фирсов (вслед ей). Светлана, а может, к морю на месячишко съездишь? Я позондирую насчет путевки.

Света. Не беспокойся. Все это блажь, чистая блажь.

Фирсов. О ком же мне беспокоиться? Ведь ты супруга моя единственная. (Склоняется над грядкой. Оторвавшись, еще раз смотрит на удаляющуюся жену.)


Из дома выходит Ирина Павловна. Сдержанно кивает Свете.


Света. Что Валерий? Еще не вышел?

Ирина Павловна. Вам-то что? Ведь вы замужем.


Света. Мне показалось... это бред, конечно... Но мне показалось, будто я видела его.

Ирина Павловна. От безделья многое может померещиться. Молодая здоровая женщина, вместо того чтобы воспитывать будущее наше поколение, убивает время в праздности. Мне это совершенно непонятно.

Света. Я и сама себя не пойму. Знаю только одно: учителя, у которого хоть одно пятнышко на совести, к детям нельзя допускать. (Заулыбалась.) Я слышала, вы замуж выходите?

Ирина Павловна (сухо). Любопытство – не порок... (Отвернулась, стала подниматься наверх.) Василий, с печкой-то дня за три управишься?

Василий. Если кирпичом обеспечите.

Ирина Павловна. Разумеется, обеспечу. Хорошо бы и окна застеклить к возвращению Валерика. Он будет жить на втором этаже.

Василий. Постоянно? Вы что, разделились?

Ирина Павловна. Это никого не касается.

Василий. Само собой. Я к тому, что наскучались, наверно, за три-то года. А жить розно намерены.

Ирина Павловна. Так складываются обстоятельства. Так ты постарайся, пожалуйста. И не пей.

Василий. Вам печку нужно? Излажу. Остальное – не ваша печаль.

Ирина Павловна. Зачем же грубить? Это всего лишь совет. Можешь следовать ему, можешь не следовать.

Василий. Советчиков тьма, а проку от их советов ни на грош. Может, вы лучше знаете, что мне надо? Может, мечту мою знаете?

Ирина Павловна. Ты все еще мечтаешь? Не поздно ли?

Василий. Если воспитывать не поздно... почему же мечтать поздно? Я не конченый человек. (Уходит.)

Ирина Павловна. Вот и поговори с таким грубияном. Все добрые напутствия как об стенку горох.


Входит Цыган. Он с кнутом.


Цыган. Хозяйка, я кирпич привез. Куда складывать? Скажи.

Ирина Павловна. Еще один... Мы с тобой на брудершафт не пили.

Цыган. Хоть брудершафт, хоть что другое – не употребляю. У меня от желудка вот такая фигушка осталась.

Ирина Павловна. Брудершафт – не выпивка.

Цыган. Закуска, что ли? Серебряная, на кой хрен мне закуска без выпивки?

Ирина Павловна. Тебе не втолкуешь. Вот деньги. Кирпич стаскай наверх.

Цыган. Э нет! Виталий Витальевич строго-настрого наказал: денег не брать. Я честный цыган.


Из сторожки с сыном за плечами выходит Анисья, женщина средних лет. Усаживает сына на одеяло.


Егор. Мам, солнышко-то какое, а ты ревешь. Охота тебе?

Анисья. Горе ты мое! Горе горькое!

Егор. Ну какое же я горе! Я мужик.

Анисья. Мужик-то вон там (указала в землю) лежит-полеживает.

Егор. Ничего, мам, и я вызрею. Вот погреюсь на солнышке и поднимусь, как на опаре.

Анисья. Живой водой вылечишься? Синица из-за моря не приносила.

Егор. Принесет, мам. Я верю в такую синицу. Пташка веселая, добрая.

Анисья. Веселить-то и ты мастер.

Егор. Чем плохо? Как только ноги почувствую – весь свет взбудоражу.

Анисья. Будоражил тут один... теперь помалкивает.

Егор. Точно! Я, мам, секрет такой знаю... стоит захотеть – и все исполнится.

Анисья. Отца не оживишь своим секретом?

Егор (хмурясь). Пускай полежит пока... подумает. Куролесил много. Как исправится – оживлю. А щас заказывай что попроще. Ну, мам!

Анисья (про себя). Светлана муки привезти обещала... вся до мучинки мука вышла.


Подходит Света. Анисья не видит ее.


Егор (глядя на нее). Сделаю. Света, явись!

Света (смеясь). Явилась. (Подает Анисье кулек с мукой.)

Егор. Ну что, убедилась? (Хохочет.) Еще есть желания?

Анисья (поблагодарив Свету, уходит). Не все сразу.

Света. Я и тебе принесла обещанное. (Подает коробку с инструментом.)

Егор (перебирая пилки, буравчики, стамески). Тебя не случайно так назвали: Света, све-ет!

Света. Нравится?

Егор. Спрашиваешь! За это памятник надо ставить.

Света. Не надо памятника, Егор, Я не стою. Лучше покажи, что вырезал.

Егор. Всего лишь девять фигурок. До полного комплекта еще далеко. Подожди, когда все фигурки выточу. А, ладно! Смотри. (Достал из мешочка шахматные фигурки.) Вот королева. Узнаешь?

Света (рассматривая). Еще бы.

Егор. А я боялся, что не признаешь.

Света. Трудно не признать, Егор. Только почему я здесь с двумя лицами?

Егор (уклончиво). Начал с одной стороны – лишку срезал. Жаль корня стало. Дай, думаю, с обратной стороны начну.

Света. Одно лицо грустное, другое веселое.

Егор (пытливо глядя на нее). А разве не так?

Света. Все так, Егор, все верно. Только нехорошие мысли приходят в голову, когда видишь себя такой.

Егор. Я, Света, я... нечаянно. (Выхватив фигурку.) Мы вот что сделаем: ножом – раз, и нет мыслей.

Света (почти с суеверным ужасом). Не надо, не надо, прошу тебя!


Появляется Василий.


Василий. Не помешал барышне с кавалером?

Света. Нет, нисколько, пожалуйста. (Уходит.)

Василий. Вон ты, значит, какой! Ну, давай знакомиться.

Егор. С тобой вроде можно. Егором меня зовут.

Василий. А по отчеству?

Егор. Егор Иваныч. Только рано меня по имени-отчеству. Не дорос.

Василий. Не рано, Егор Иваныч, ничуть не рано. Обличьем-то, вижу, в отца пошел?

Егор. Ты знал его, что ли?

Василий. Ивана-то? Ну, голова два уха! Мы с твоим отцом прошли огонь и воду и медные трубы. На войне четыре года отбухали, потом на севере каменщиками трубили. Тебя, верно, в ту пору еще и на свете не угадывалось.

Егор. Ну, я всегда был, сколько себя помню.

Василий. А пожалуй что. Может, и про уговор наш помнишь?

Егор. Про какой уговор?

Василий. Был такой. Под Сталинградом... из книг знаешь, что там творилось... Мы с Иваном совсем концы отдавали, ветром качало, а стояли. Василий, наказывал он, ежели пуля меня найдет, семью мою не оставь. Я уцелею – твоим детям отцом стану. Оба выжили, да потерялись случайно.

Егор. Ты не накручиваешь, честно?

Василий. Фронтовое братство, Егор Иванович, надежней кровного. Который уж год вас разыскиваю – вот, слава богу, нашел! Говори, сынок, какую нуждишку имеешь? Утрясем в два счета.

Егор (загнув указательный палец). Разогни, а то поверю. Или ты колдун из волшебных сказок?

Василий. При чем тут колдун? Друг – тоже чин немалый. Выкладывай нужду-то!

Егор. Я и сам горазд на выдумки. Иной раз такого навыдумываю, правду от вымысла не могу отличить. (Хитро сощурясь.) Что ж, испытаем твою силу.


Василий все это время выказывает величайшее нетерпение. Очень уж хочется ему услужить Егору.


Не бойся, много не стребую. Всего лишь коляску на рычагах. Сможешь?

Василий. Чепуховая просьбишка! До обидного чепуховая! Проси больше.

Егор. Не пожалей. Сам напросился. (Застенчиво, тихо.) На коне бы разок покататься. Никогда в жизни не садился.

Василий. Будет коляска. И конь будет, Егор Иваныч. Так и передай своей мамке. Забыл, как величают ее.

Егор. Анисья Федоровна. А ты просто зови – Анисья. Сторожих кто навеличивает?

Василий. Твоя мамка стоит того, можешь мне поверить. Сына вон какого вырастила. И сторожит на совесть. Воры-то вас за версту обходят.

Егор. Они глупые, что ли? На даче много не своруешь.

Василий. Смотря по тому, чья дача. Вон у Ирины Павловны и ковры, и пианино. В подвале снеди полным-полно. Тут как раз легко поживиться. Вас потому и минует жулье, что знает: Анисья не спит. И Егор при ней. А Егор, он в отца, отчаянный!

Егор. Вот чудило! Не видишь – ноги-то будто чурки! С березы брякнулся – они и омертвели.

Василий. Скворушка ты мой! Ну чистый Иван! Золотинка высшей пробы!

Егор. Нашел золотинку! Вокруг столько людей хороших! Я и в подметки им не гожусь.

Василий. Хороших много, Егор, много. А таких-то самородков один на тыщу! Да что на тыщу – на мильон!

Егор, Ты и сам, должно быть, не от мира сего.

Василий. Не спорю, Егор Иванович, не спорю. Мне бы лет триста назад родиться... с кистенем да в кольчужке. Я показал бы тем жирным боярам... из чего мыло гонят!

Егор (подмигнув). У меня аппарат такой есть... В любую эпоху могу перебросить... было бы желание.

Василий. Ну-ка уважь, Егор, уважь! Сошли меня в плюс-перфект или еще подалее.

Егор. Мам, принеси мои часы!


Выходит Анисья с шахматными часами.

С дачи Фирсовых доносится хриплый речитатив: «Очень вырос в целом мире грипп как вирус, три-четыре. Ширится, растет заболевание...»


Василий. Здорово живешь, Анисья Федоровна!

Егор (возится с часами. Нажимает кнопку). Внимание! Включаю!


Его воображение нас отбрасывает века на три назад.

Хриплый речитатив модного певца сменяется веселой скоморошиной: «Ой, скок-поскок, прямо с полу на шесток. А потом на кровать и давай куковать. Молодец прибежал и кукушку поймал: не кукушечка, а Маврушечка...» – приплясывая, напевает один из скоморохов. Другой, Егор подыгрывает ему на рожке. У сторожки толпа, через которую продирается мужик (Василий) в красной рубахе. Ворот расстегнут, на шее – крест. У него в руке птичье крыло.


Голоса. Анафема! Анафема!

– Сатана! Крестом от него боронитесь! Крестом, православные!

– Эй, Васька! На помеле летать будешь?


Василий задумался, не слышит. Едва не наткнулся на Анисью.


Василий. Здорово живешь, Анисья Федоровна!

Анисья. Не узнаю. Кто будешь?

Василий. Анафема я. Неуж не слыхала? Сколь раз сбитень твой пил.

Анисья. Заклеймили тебя, анафеме предали... Видать, грешник великий?

Василий. Весь грех мой в том, что с колокольни хотел прыгнуть.

Анисья. Куда летел? К смерти? Помрешь – душа сама туда улетит.

Василий. К солнцу, Анисья Федоровна. К теплу его живоносному. Полечу в лучах – славно! Синева подо мной... и надо мной синева. Лети, человече! Ликуй, человече! Не для одних птах небо!

Анисья. Остерегись, не задумывайся! Задумчивым худо! Ой как худо! Выпей сбитню – придешь в себя. Выпей, соколик, выпей!

Василий. Теперь уж не приду... навсегда вышел. На добром слове спасибо! (Приняв ковш со сбитнем, пьет.)

Анисья. Ну, полегчало? (Заглянула в глаза.) Ой нет! Глаза шальные! К солнцу, значит? Ярыг дразнишь? Они живо царю стукнут, а то и сами на дыбу вздернут. Ученые! Мало тебя на войне били? Опять за свое?

Василий. Без своего-то кто я? Вчерашний ветер. Со своей особиной – че-ло-век. Полечу... на земле тускло, уныло, кляузой пахнет, склокой. А там светло, там чисто! Полечу!

Анисья. Не боишься? Вдруг упадешь?

Василий. Упасть не страшно. Страшно не взлететь. Люди-то должны знать дорогу в небо. На сквозняке всю грязь из души выдует. Глаза от болони очистятся. Светлым оком на землю глянут, праведным оком!

Егор (он давно уж прислушивается к разговору). Меня научи, анафема! Видишь, ноги-то как колоды! Научи, и я летать стану.

Василий. Ты и на земле счастливый. Синь в глазах, ясень!

Анисья. Какое уж счастье! Увечный он.

Василий. Не-ет, счастливый! Его лба ангел коснулся.

Егор. Эх, думал, брызну сейчас ввысь... весь мир облечу! Если увижу, что не так, крикну: «Люди, поправьте!» Не летать, значит?

Василий. Да ведь и я тем же болен! И я сказать им хочу: «Православные! Тут что-то не то... мусорок поднакопился... почистите! И лучше станет земля, и чище! Полетишь, Егор, полетишь! Я только перед тем крылья опробую. Жди меня тут! Я скоро! (Убегает.)


Вскоре видим мы, как он взбирается на дерево с подвязанными к спине большими крыльями. Сцену заливает какой-то фантастический отсвет.


Голоса. Анафема! Анафема!

– Змей Горыныч! Прячься, народ! Жалить примется.

– Из пищали его! Кто смелый!

– Эй, стрелец! Мух ловишь! Целься!


Василий летит. Летит, широко раскинув крылья. И среди множества голосов один восторженный возглас: «Во взвился! Мне бы так!» Это Егор. Но – выстрел. Стрелецкая пуля. И русский Икар падает. На солнце воск крыла растопило.


Голоса. Хватай его! Тащи на дыбу!

– У кого вервие? Вяжи крепче!

– Дров сюда! Дров посуше! Змея коптить будем!

Фирсов (он привязывает Василия к дереву, вокруг которого укладывают костер). Ишь летать вздумал, нехристь! Человек – не птица. Ему по земле ходить положено. Раз положено – исполняй.

Василий. Лю-юди-и! Я же ва-ам... я для ва-ас...

Егор. Отпустите его! Отпустите! Он вам дорогу торил в небо...

Фирсов. Где след от этой дороги? Нету следа. Стало быть, волшебство непотребное. Жги его, люди! Архиерей благословил.

Анисья. Говорила же, говорила... Ох, буйна головушка!

Егор. Спасите его, спасите! Кто сильный! Кто честный? Спаси-ите-е! (В отчаянье стукнул кулачишком по часам, выключил, точнее, отряхнулся от своих фантазий.)


Освещение нормальное. Василий и Анисья о чем-то мирно беседуют.

С дачи Фирсовых доносится бодрая хрипотинка: «Вздох поглубже, руки шире. Не спешите, три-четыре. Бодрость духа, грация и пластика. Очень укрепляющая, утром отрезвляющая... все ж таки пока еще гимнастика».


Анисья (услыхав крик Егора, удивленно оглядывается). Чего блажишь?

Егор (вытирая холодный пот). Ф-фу! Такое привиделось! А все оттого, что часы включил!

Василий (внимательно к нему присматриваясь). Что привиделось-то?

Егор. Будто летал ты... давно дело было. Тебя за это на костер послали.

Василий. В теперешнем случае на костер не посылают... Летай сколько угодно. Только билет имей в кармане. А еще лучше свой самолет.

Егор. Не то... совсем не то.

2


Василий катит перед собой новенькую коляску, ставит неподалеку от сторожки. Затем взбирается по лестнице к печке, которую уже завершает. Из сторожки появляются Егор и Анисья.


Егор (радуясь жизни). Шуму-то на земле! Гаму-то! А мы спим, как сурки! У-ух лежебоки! Так все лучшее можно проспать! Вон травка, и та спешит куда-то... вспотела! Видишь, роса на ней?

Анисья (ласково). Поначитался... весь в сказках своих, весь в выдумках! (Проводит устало рукой по светлым кудрям сына.)

Егор (не внимая). Пчелы поют! Слышишь, мам? Летят и поют. Вы откуда, работницы? (Приложил ладонь к уху.) Из Австралии? Ого! Ну, доброго вам утра. Как там люди живут? По-разному? (Философски.) Что поделаешь, жизнь такая. Вы их получше медом снабжайте. Чтоб не злились на вас... и друг на друга не злились. Подсолнушек-ек! Здорово, брат! С вечера не видались. Давай обнимемся!

Анисья (сдавленно). Егорушка...

Егор. Ты глянь, мам, как он вырос! И всего-то за одну ночь! Мне бы так!

Анисья. Егорушка, я все хотела сказать... да не хватало духу.

Егор (оглядываясь на нее, морщит лоб, вздыхает). Меня касается? Когда обо мне – говори напрямки. Не бойся.

Анисья. Как ни бояться, ежели страшно. И вроде не по совести.

Егор. Ну нет, ты не по совести ничего не сделаешь. Говори.

Анисья. Ирина Павловна...

Егор. Какая она Ирина? Она Ираида... но вообще хорошая женщина. Тоже по совести старается...

Анисья. То-то что старается... насчет детдома хлопочет.

Егор (отрывисто). Меня в детдом?

Анисья. Тебя, Егорушка. Говорят, лечат там. Санаторий такой специальный. Там уход и на полном государственном. Так она расписывает.

Егор. Большой ведь я для детдома-то. А руками пока владею.

Анисья. Ну, Егорушка, какой из тебя работник!

Егор. Какой-никакой, а на хлеб заработаю. Чтобы обузой тебе не быть. Могу по дереву вырезать, могу рисовать, чертить. И сапожничать научусь, если надо. Я дотошный!

Анисья. Я, Егорушка, не гоню. Ирина Павловна наседает. Мол, зачем тебе маяться? Будто с сыном родным маета... Будто сама прокормить не сумею... Вот разве лечение... Ради лечения на месяц согласна.

Егор. На месяц, на год... потом навсегда. Делай как лучше, мам. Я подчинюсь.

Анисья. Сама не знаю, как лучше, сынок. И жалко, и вылечить шибко охота. Там, сказывали, этими... танцульками лечат.

Егор (смеется). Во-во! Безногие пляшут, безголовые думают.

Анисья. Ей-богу, не вру. Ирина Павловна журнал приносила. Да я сдуру изорвала его. Поищу, поди, сохранилась та статейка. (Уходит.)

Егор (увидав коляску). Вот мои ноги! Ай да Василий! Друг самолучший. И врач самолучший. (Усаживается в коляску.) Трогай! Полный вперед! (Гоняет вокруг сторожки.)

Анисья (появляясь). Ой! Ты транспорт-то где раздобыл?

Егор. Домовой у нас есть?

Анисья. Домовой? Не видала.

Егор. Его подарочек. (Смеется, снова гоняет,) Василий привез. Посулил и привез. Вот человек! Вот это человек! Не зря он мне Икаром привиделся! Не зря его на костер посылали... Э-эх, держись, земля!

Анисья. Дурачок ты мой! Совсем дурачок! А еще мужиком называешься.

Егор. Мужики-то, мам, разве не были дурачками? А Иванушка-дурачок? Это же умница был. Хоть нашего папку взять... (Осекся.) Не буду, мам.

Анисья. Все правильно, сын. Все правильно. (Тряхнув головой.) Статейку-то я нашла. Вот она, статейка.

Егор (пробежав заголовок глазами). «Лечение балетом»? Ха-ха. Мам, так я им дома могу лечиться... точь-в-точь по этому рецепту. И ноги теперь имеются. Замеча-тельные ноги! (Припевает.) Начну плясать – сроду не устану. Велишь звездочку достать – не моргнув, достану.

Анисья (отошла, смеется). Радость ты моя, чистая радость!

Егор (дрогнувшим голосом). Радость, а сама избавиться хочешь.

Анисья (со стоном). Егорушка... да разве я... Не уступала и не уступлю! Только на то и клюнула, что лечение. А на прочее – плевать!

Егор. Ладно, мам. Ты шибко-то не изводись. Я не в упрек. Я в порядке воспитания. (Подъехал к матери, ткнулся в ее ладошку.)

Анисья (задохнувшись от счастья). Егорушка-а-а... Уж не помню, когда ласкался. Сыно-ок!

Егор (смутился). Поеду Василия проведать.

Анисья. Спасибо ему скажи.

Егор. Думаешь, он ради спасиба старался? Ему это – тьфу! Я так понимаю. (Уезжает.)


Василий все это время работал. Кладка выросла. Егор выбрался из коляски и почти на одних руках подтягивается наверх.

От калитки идет с велосипедом молодой человек – это Валера.


Валера. Гимнастикой занимаешься?

Егор (переведя дыхание). Балетом.

Валера. Хорош балерун! (Увидал коляску.) Извини, я не знал, что ты...

Егор. Ты еще многого не знаешь: молодой.

Валера (смеется). Сам-то старый?

Егор. В обед сто лет. А может, больше. Смутные времена помню.

Валера. Времена всегда смутные... для тех, кого жизнь смущает.

Егор (присев на ступеньку). Тебя смущала?

Валера. Еще как! Я только что с «химии».

Егор (ему непонятно, что на арго «химики» – это условно освобожденные заключенные). С химии? Опытами увлекаешься?

Валера. Угу, социальными.

Егор. А я литературой, особенно фантастической. И еще рисовать люблю. Ну что там было, на химии-то? Интересный урок?

Валера. Урок? (Смеется.) Действительно, урок. Лучше не выразишься. Что было? Лес валил.

Егор. Лес? Так это уже производство, а не урок. Я знаю, дерево на спирт переводят, на бумагу и на всякие материалы. Инженер, значит?

Валера. Студент... недоучка.

Егор. Не дрейфь! Мы все недоучки. Хоть век учись – всего не постигнешь.

Валера. Сократ?

Егор. Тот старенький был. И грек. Я русский. Пошел я. Сиди тут, думай о том, чего не знаешь. (Взбирается наверх.)

Валера. Помочь?

Егор (оборачиваясь, жестко). Здоровые ноги приставить можешь?


Валера пожал плечами.

Ну вот, а другой помощи мне не нужно. (Взбирается.)


Валера садится на нижнюю ступеньку, закуривает. Егора наверху встречает и усаживает Василий. За оградой Фирсовых фырчит машина.

Света вернулась на дачу с покупками. Увидав Валеру, выронила свертки, рванулась навстречу. Подле межи остановилась.


Света. Так это был ты... я не обозналась!

Валера. В прошлом времени говорить рано. Я еще есть.

Света. Ждала я тебя. И писем твоих ждала.

Валера. Я отсылал письма... твои, с обратным адресом.

Света. Мог бы и не напоминать.

Валера. Чего ты хочешь от зэка? На мне клеймо – пария, ублюдок!

Света. Неправда, Валерик! Ты всегда был настоящим человеком! Всегда!

Валера. Даже в ту ночь, когда огонька вам подпустил?

Света. В ту ночь больше чем когда-либо.

Валера (горько смеется). Ты отчасти права. Но гнездышко-то ваше не я подпалил, Володя Исаков. Я только вину его на себя принял.

Света. Разве не ты, Валера? Не ты?..

Валера. Теперь можно в этом признаться. Володя утонул и, стало быть, неподсуден.

Света. Зачем же ты взял его вину? Ведь три года из жизни выпало! Целых три года!

Валера. Володькина мать лежала с инфарктом. Понятно? Если б его посадили, это могло ее доконать. А виноваты мы оба в равной степени.

Света. Он... он тоже меня любил?

Валера. Бедняжка! У тебя одно на уме! Я осовел после двух стаканов. Володька довел до конца то, что мы собирались сделать вместе. Вот и все. И забудем об этом.

Света. Нет, нет, нет, Валера! Я только тем и жила... каждый день, каждый час!

Валера. Не лги! Если бы ты действительно обо мне думала, ты не разъезжала бы в той машине... не жила бы с тем человеком.

Света. Валерик, но ты сам, сам толкнул меня к Фирсову... ты же прогнал меня... я сдуру вышла за него замуж.

Валера. Что ж, вы прекрасная пара. Живите, размножайтесь. На благо обществу. Ты, кстати, учишь еще?

Света. Бросила.

Валера. Ну да, учительское дело неблагодарно: тетрадки, двойки, родительские собрания. А тут курсируй между городом и дачей: машина своя...

Света. Мне ничего этого не нужно, Валерик! Мне нужен ты, только ты!

Валера. Текст позаимствован из какой-то оперетки. Все скучающие дамочки обожают оперетку.

Света (с болью). Валерик...

Валера. Зачем тебе человек... без определенных занятий, без будущего? Я только то и умею, что лес валить да сочинять плохие стишки. Нет, Светлана, мне с твоим мужем не тягаться.

Света. Не надо о нем!

Валера. Что ж, побеседуем о погоде... как вежливые англичане, которым не о чем говорить. Погода великолепная.

Света. Ты возмужал... в плечах раздался.

Валера. Ерунда! Как был сопляк, так им и остался. По внешности не суди.

Света. Глаза грустные... возле губ складки. Наверно, много размышлял.

Валера. Было о чем. Нас в школе по книжкам учили... по самым правильным книжкам. А нормы в колонии школьной программой не предусмотрены. Вон повелитель твой явился. (Встает.)

Света. Посиди со мной, Валерик! Или давай погуляем.


Валера поднимается наверх.

Фирсов словно и не заметил их, расхаживает по участку. Подключив шланг, поливает грядки.


Валера (с верхней ступеньки). У вас образцовый участок. У вас вообще все образцово. Держитесь на уровне, мадам Фирсова! (Ушел.)

Фирсов. Светлана, я достал путевку в Гурзуф.

Света. Ты очень заботлив, Фирсов.

Фирсов. Как же иначе? Я твой муж.

Света. Я не поеду в Гурзуф. Никуда не поеду.

Фирсов. Вот новости! К морю же! К Черному морю! Сплавь матери эту партию огурцов – и туда. Загоришь, сил наберешься. Тебе загар к лицу.

Света. Спасибо, хоть это заметил.

Фирсов. Эх, Светлана! Разве не видишь – я рвусь на части! Дел по горло и на производстве, и здесь. Здесь урожай прозевать боюсь. На завод чешское оборудование поступило. Монтаж Фирсову доверили. Чуешь? Фирсов в почете. Потому что превыше всего ставит труд. Огурцы-то вези, Светлана.

Света. Не повезу. Мне это неприятно.

Фирсов. Неприятно? Разве ты у прилавка стоишь? Не-ет, Фирсов этого не допустит. Товар старуха моя сбудет. Твое дело отвезти и деньги с нее получить.

Света. Не сердись, Фирсов, но я не повезу.

Фирсов. Что на тебя накатило? (Окончив поливку.) Возила же раньше. Ну ладно, Фирсов сам отвезет. Фирсов – человек не гордый. А с этим (кивнул в сторону Валеры) поменьше якшайся. Может пятно на нас бросить.

Света (смеется). Пятно?


Наверху беседуют Егор и Валера, Василий священнодействует у печки.


Василий. Рано ты объявился! Я печь-то к завтрему обещал.

Валера. День воли стоит двух лет неволи.

Василий. Так оно, однако Ирина Павловна скажет: в срок не уложился. Денька не хватило.

Валера (смеется). И мне денька. Но то и другое... поправимо, Прометей.

Василий. Прометей? О таком не слышал.

Валера. Ну как же, твой коллега. Людям огонь подарил, ремесла, знания. За то и к скале приковали.

Василий. Вот и делай им добро после этого!

Егор. А разве можно иначе?

Василий. Пожалуй, что и нельзя. Но к скале-то... мыслимо ли? И хоть бы зло сотворил, а то – благо!

Егор. Надо добро делать. Одно добро.

Василий. Тогда ему цены знать не будут.

Валера. Верно: все познается в сравнении. Ну что, старик, в шахматишки сразимся?

Егор. Стари-ик? Это ты мне?

Валера. Кому же еще? Сам утверждал, что смутные времена помнишь.

Егор (смеется). А, вон ты о чем! Помню, помню. Я что хочешь могу вспомнить. Надо только внушить себе – и все!


Валера расставляет шахматы.


Погоди, некоторые фигуры заменим. (Достает из мешочка шахматы своего изготовления.)

Валера. Ого! Да ты, брат, талант! Где научился?

Василий. Сам дошел. Глядишь, сучок или корень, а он из них такое выточит – диву даешься.

Валера. Коненков, честное слово! (Разглядывая фигурки.) И все узнаются: Фирсов, Света, моя мамаша. Тут и характер, и внешность – словом, настоящее искусство! Жаль, не полный набор. А то хоть на выставку.

Егор. Со временем пополнится. Форы дать?

Валера. Полегче, парень! Мне в колонии равных не было.

Василий. В колонии все равны... все под нулевку стрижены.

Валера. В этом смысле конечно. Как ты относишься к английскому началу?

Егор. Не все ли равно, какое начало?

Валера. Теории не знаешь, а сел играть. Эх ты!

Егор. Говори поменьше. Коня-то зевнул...

Валера (озадаченно). Коня?.. Д-да, действительно!


Наверх поднимается Цыган с уздечкой.


Цыган. Люди, мерина моего не видали? Пегий мерин. Передние чулки белые.

Валера. Что? (Хохочет. Потеря двух коней – живого и шахматного – позабавила его. Совпадение удивительное.) Мерина, значит? Я тоже коня потерял.


Василий старательно приглаживает печку, словно и не заметил Цыгана.


Цыган. Кирпич привозил. Пошел обедать – увели мерина.

Валера. Жох народ! У цыгана коня украли!


Цыган подозрительно оглядывает присутствующих.


Цыган. Смеешься, а конь казенный. За него ответ держать придется.

Валерий. Наверно, в лесу заблудился. Выйдет, если волки не съедят.

Цыган. Запряжен был... не мог же он сам выпрячься. Скажи, золотой, ты не выпрягал моего Пеганку?

Василий. Что ты, что ты, я не жокей. Зачем мне твой мерин?

Цыган. Глаза-то почему уводишь?

Василий. Да как-то неловко... В первый раз цыгана вижу, которого обчистили. Раньше наоборот было.

Валера (обдумывая ход). Не тот цыган пошел... измельчал цыган. (Егору.) Как же я зевнул, а? Ведь видно было, что срубишь... Эх, игруля!

Василий. Ты не один такой. (Кивнул на Цыгана.) Вон друг тоже оплошал маленько.


3


Издали доносится счастливый смех Егора. Голоса Валеры и Василия. Они объезжают цыганскую лошадь.


Голос Валеры. Ну садись, кавалерист! Верхом-то ездить случалось?

Голос Егора. Я коня-то живьем не видел.

Голос Валеры. Держись за гриву! Н-но, Буцефал! Н-но!

Голос Василия. Легче! Сронишь парнишку.

Голос Егора. Ну и что? На землю же упаду. Н-но!


Свист. Дробный топот копыт.

О-ой!

Голос Василия. Убился! Не говорил я тебе?

Голос Валеры. Ковбои не плачут. Иначе какие же они ковбои?

Голос Василия. А если ковбой шею себе сломал?

Голос Егора. Все равно... не зареву. Иначе какой же я ковбой?


Появляются Анисья и Ирина Павловна.


Анисья. Сказала – не отдам, и не отдам!

Ирина Павловна. Для чего ж я старалась? Для чего в учреждениях пороги обивала?

Анисья. Я вас о том не просила.

Ирина Павловна. Меня и просить не надо, если человек в беде. Не в капиталистическом обществе живем. Здесь человек человеку друг.

Анисья. Вашей заботой тронута. А Егорушку из-под крыла не выпущу. Пускай дома живет.

Ирина Павловна. Это бестактно, в конце концов. Я тратила время, нервы. Чего ради тратила? Хоть бы труды мои уважала!

Анисья. За труды ваши кланяюсь. Но Егорушку не отдам.

Ирина Павловна. Пойми ты, глупая женщина, он должен жить там, где лучше. В санатории опытные врачи, режим, питание.

Анисья. А если он не желает в ваш санаторий? Не силком же его заставлять?

Ирина Павловна. Идти на поводу у собственного ребенка? Какая же ты после этого мать?

Анисья. Уж какая ни на есть, а все-таки мать.

Ирина Павловна. Твоя слепота граничит с издевательством над ребенком... и над общественностью тоже.

Анисья. Я общественность не трогаю. И она меня пусть оставит в покое.

Ирина Павловна. Тебе кажется, что не трогаешь! А если подумать – очень даже трогаешь! Ко мне приезжают сюда нужные люди. Они хотят рассеяться, воздухом подышать. Выйдут на улицу – калека безногий. Кому это приятно?


Приходит Василий.


Анисья. Во-он что! А я посчитала, что вы от чистого сердца хлопочете. Причина в том, что нужным людям глаза мозолим! Не будем мозолить, уйдем. Живите себе.

Василий. Далеко ли собрались, Анисья Федоровна?

Анисья. Где приютят, туда и пойдем. Тут, видишь ли, мы неугодные. Из-за того, что сын калека.

Василий. Калека? В войну вон нас сколь искалечило, так что – теперь всех инвалидов с глаз долой? А, хозяйка?!

Ирина Павловна. Ты на меня не кричи, Степан. Я прежде всего о Егоре думаю. Ребенку уход нужен. Она этого не понимает, не хочет понять. Если не хочет – заставим... в интересах ребенка.

Василий. Ну вот что, Ирина Павловна... Я человек простой, маленький человек... вон даже имени моего не помните. Я и скажу вам попросту...


Появляется Валера. В пылу спора его не видят.


Егора не троньте. И женщину тоже. (С тихим «обещанием».) Добром прошу.

Ирина Павловна. Мне грозить?! Мне? За то, что о людях забочусь? Я все силы на них положила... я... (Плачет.)

Валера. Привет, мутер! Ты стала не в меру чувствительной.

Ирина Павловна. Валери-ик, сыно-ок! (Бросилась к сыну.) Я дни считала, когда выйдешь... часы считала!

Валера (холодно отстраняясь). Не сомневаюсь. Вот и дачу для меня оборудовала. Для меня ведь?

Ирина Павловна. Конечно, Валерик! Здесь очень уютно. И до города рукой подать.

Валера. В квартиру, как я понимаю, мне вход воспрещен?

Ирина Павловна. Валерик, мы потом об этом поговорим... без посторонних.

Валера. Здесь посторонний только я... по известным тебе причинам.

Ирина Павловна. Потом, Валерик, потом. Василий, печь скоро закончишь?

Василий. Я рассыплю ее! Развалю до кирпичика, если возник такой принцип! Нанимайте другого печника.

Ирина Павловна. Ты не посмеешь! Это хулиганство! За хулиганство с тебя спросят!

Василий. А выселять женщину с ребенком – не хулиганство?

Валера. Выселять?! Мутер, кого же ты выселять собралась?

Ирина Павловна. Валерик, не вмешивайся, пожалуйста. Все заботы о твоем быте я возьму на себя. Ты же постарайся забыть все прежнее, стать новым человеком.

Валера. Покажи мне их, новых. Чем они лучше? У них что, по две головы, по четыре ноги?


Приближается Егор.


Егор. Четыре ноги – вот здоровски! Я бы те, которые бездействуют, отпилил и лишнюю голову отдал в придачу... вдруг у кого не в порядке?

Анисья. Собирайся, сынок! Мы уходим.

Егор. Куда, мам?

Анисья. Куда глаза глядят.

Валера. Так ты их выселяешь?

Василий. Я тоже с вами пойду. Но сначала дельце одно проверну. (Убегает.)

Ирина Павловна. Он куда побежал? Останови его, Анисья! Ты пока еще в сторожах...

Анисья. Ухожу я... оставайся, лавка с товаром.

Егор. А может, останемся, мам? И люди здесь хорошие, и Буцефал есть.

Анисья. Мало нам горя, так еще Буцефала какого-то подобрал. Пускай сам о себе печется.

Егор (смеясь). Мам, это конь такой... Пегашка! Василий у цыгана его взял.

Ирина Павловна. Ах вот как! Украл?

Валера. Не украл, а позаимствовал. Для культмассовых нужд.

Егор. Умный конек! А глаза ну прямо совсем человечьи. Глубокие глаза!


Слышится грохот разваливаемой Василием печки.


Ирина Павловна. Беги, Анисья, удержи его от этого шага! Повторяю, ты пока еще не уволена!


Ирина Павловна и Анисья уходят.


Егор. Зачем он... печку-то зачем ломает?

Валера. Это известно только ему, созидателю печки. Партию-то завершим? Любопытная партия!

Егор. Шахматы там, на столике. И часы с собой прихвати.

Валера. Блиц предлагаешь? (Уходит.)


В калитку Фирсовых входят Света и сам Фирсов. Василий разваливает печку.

Валера выносит из сторожки шахматы. Усаживаются с Егором.


Егор. Валерий, а почему тебя Валериком зовут? Любят, что ли?

Валера. Скорее, из сочувствия. Мол, не вышло из него стоящего человека. Так и остался Валериком. Чей ход?

Егор. Твой. По-твоему рассуждать, так из меня сроду не выйдет.

Валера. Ты уже сейчас человек, Егор. Человечище! Шах!

Егор. К Свете рвешься? Мы ее загородим. (Выключает часы.)


Света, спешившая к ним, замерла на полпути. Василий, под уговоры Анисьи разламывавший печь, остановился с поднятым кирпичом.

Здесь же в позе обвинителя застыла Ирина Павловна. Фирсов сунул в рот огурец и словно подавился им.

К шахматистам идет человек в штатском, назовем его Следователем. В сторонке поправляет парик Цыган. Не успел поправить.


Следователь. Вы здесь проживаете?.. (Застывает.)


Все молчат, кроме шахматистов.


Валера (рассеянно взглянув на него). Это что за скульптура?

Егор. Не обращай внимания. Я часы выключил. Значит, на Свету глаз положил? Свету я тебе не отдам. Самая боевая фигура.

Валера. У Светы есть Фирсов. Лучшего ей и желать не надо. По логике.

Егор. Это у живой Светы Фирсов. А мою Свету пешечкой прикроем. (Подмигнув Валере.) Видишь этого солдатика? Я из него когда-нибудь Валеру выточу.

Валера. Попробуй. (Делает ход, включает часы.)


Все ожили. Цыган воровато натянул парик, огляделся. Василий с силой бухнул кирпичом. Ирина Павловна, строго посмотрев на сторожиху, спустилась вниз. Анисья снова принялась уговаривать Василия. Фирсов отчаянно заработал челюстями. Света еще на несколько шагов приблизилась к шахматистам.


Следователь. Вы здесь проживаете?

Валера. Теперь здесь.

Следователь. А раньше где были?

Валера. Не был, а отбывал... тянул срок в колонии. Потом на «химии» отрабатывал. А вы, собственно, кто такой?

Света (взволнованно). Валерик, мне нужно немедленно поговорить с тобой! Немедленно! Это очень важно.

Следователь. Предъявите ваши документы!

Валера (Свете). Ты чуточку опоздала. У меня уже есть собеседник.

Егор (почувствовав что-то неладное). Выключим?

Валера (похлопав его по плечу). А документиков у меня, извините, нет. Мне завтра их вручат... или годика через два. А это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Егор (нервно). Я выключу, Валерик? Я выключу! (Нажимает кнопку. Кнопка не сработала.) Не выключаются, чтоб им провалиться!

Валера. Не нужно, старина. Этих граждан не зря называют оперативниками. Я прав, гражданин начальник?

Света. Валерик, прошу тебя, удели мне минутку!

Следователь. Теперь не время, гражданочка. Могли бы подумать об этом раньше.

Валера (с интересом смотрит на Следователя). Послушайте, а вы человек с понятием!..


Снова приближается Цыган с уздечкой. Затем Ирина Павловна.


Цыган. Меринка-то я не нашел... Куда исчез меринок?

Ирина Павловна. Я знаю, где твой мерин. И знаю, кто похитил его.

Цыган. Покажи мне этого стрекулиста! Я живо уздой отстегаю.

Ирина Павловна. Вон он... вон, печь разваливает.

Цыган (задумчиво скребет не свои волосы). Вот публика собралась! Совсем задурили бедного цыгана. (Уходит.)

Валера. Ошибаешься, мутер. Мерина я увел.

Света. Это неправда, Валерик! Ты опять себя оговариваешь.

Следователь. Разберемся.

Ирина Павловна. Не верьте ему. Он не мог украсть.

Валера. Не надо идеализировать, мутер. Если твой сын мог поджечь... мог на день раньше смыться из зоны... отчего же он лошаденку украсть не может? Ты плохо знаешь меня, мутер. А я тебя, к сожалению, еще меньше.

Следователь. Занятная складывается ситуация!

Егор. Дайте хоть камень, что ли! Расколочу эти чертовы часы!

Анисья. Айда в избу, Егорушка! Пора собирать манатки.

Ирина Павловна (придерживая ее). Тебе-то как раз необходимо остаться. Расскажешь, как сторожишь тут, кому потворствуешь. Все расскажешь! Для начала – товарищескому суду.

Анисья. Не пугайте меня! Я уж пуганая. И войной, и бедой... Не пугайте, Ирина Павловна.

Егор. Не срабатывают! Ах, подлые, А еще со знаком качества! (Колотит по часам, они вдруг выключились.)


Все замерли. Егор счастливо смеется. На втором этаже пал последний кирпич. Кукует кукушка.


А эта не выключилась. Кукует себе... Словно вне времени живет. Или они живут вне времени? Случайно проникли сюда из какой-то доисторической эпохи – и живут...


Затемнение. Во тьме загорается яркий факел, который держит в руках Василий (Прометей). Его окружают люди.


Василий. Ну что, нравится? Прикуривайте, у кого есть. Как насчет табачку-то? Небось смолите на переменках? Я вас как облупленных знаю. Доставайте, пока никто не видит.

Люди прикуривают сигареты.

Стоп, стоп! Совсем забыл! Ведь в зале не курят.

Голос свыше (гневное лицо, тон непререкаемый). На Кавказ его! На Кавказ! Приковать навечно к самой высокой скале! Дело пересмотру не подлежит.

Василий (у него на руках цепи). На Кавказе-то ничего, перекантуемся. Других дальше ссылали.


Свет. Около Василия стоят два-три человека, упрекая его в педагогической неосмотрительности.


Ну будет, будет! Ишь завелись! Вы не на педсовете. Раскуйте.

Егор. Они тобой недовольны.

Василий (философски). На всех не угодишь.

Валера. Ты дал нам знания, но не научил, как применить их в жизни. Мне не за что благодарить тебя, Прометей.

Василий. Я думал, вы добрые, разумные существа... Вы грызуны! Я дал вам огонь, вы сотворили из него напалм. Я дал ремесла – вы создали орудия массового убийства. Я научил вас счету – вы обсчитываете ближнего... Я думал, вы добрые, разумные существа, для которых превыше всего человек и земля, его породившая. Нет, вы не любите человека! Вы землю не любите, матерь нашу! Я сожалею о своей оплошности. Я спешил! Сгинь, червь!


Валера, опустив голову, уходит.


Фирсов. Прометей, а что сталось с женщинами? Они совсем отбились от рук. У меня огурцы лежат не проданы...

Василий. Что такое о-гур-цы?

Фирсов. Продукт, за который я выручаю деньги.

Василий. Деньги? Мне это слово незнакомо. Человек, ты меня дурачишь. Отойди!

Света. Я хотела счастья, а счастья нет. Прометей, научи меня быть счастливой!

Василий. Ты живешь... разве это не счастье?

Света. Живу без любви.

Василий. Любовь – это борьба, способность к жертве. Научись жертвовать – научишься любить.

Ирина Павловна (с трибуны). Неосмотрительное глупое божество! Ни с кем не посоветовавшись, ты решился на серьезную экономическую реформу! А человечество еще не созрело... чтобы играть с огнем! Тебе придется держать ответ перед советом богов!

Василий. Стрелочника нашла? Не выйдет! Нам подложила свинью Пандора. А ящик с несчастьями ей подсунул не кто иной, как сам громовержец! (Анисье.) Женщина и ты, мальчик! Вы пришли сюда обвинять или в качестве просителей?

Анисья. О чем просить, когда ты сам в цепях?

Василий. Ты единственная, кто пожалел меня. И все же я мог бы... кое-что для вас сделать.

Анисья. Людям сколько ни делай, все мало. Может, привести сюда этого... Геракла? Пусть освободит тебя от цепей.

Василий. Ему не до меня. Забыв о подвигах, он начал торговать огурцами. Мальчик, могу ли я быть полезным тебе?

Егор. Оживи мои ноги!

Василий (божественный смех). Такая малость? Гром и молния! В силу божества перестали верить! Встань! Я приказываю тебе! А у тех... эй вы... (Кричит людям.) Я отниму у вас все! Создавайте свой мир сами!


Огонь гаснет. Виденье исчезает.

Егор силится встать на ноги. Ноги не слушаются его.


Егор (в отчаянье). Ты обманул меня, болтун!

Анисья. Егорушка, за что ты его!

Егор. Он враль бессовестный! Он обещал выправить мне ноги! Не выпра-авил! Враль!

Василий. Я обещал? Да что ты, парень! Когда это было?

Егор. Было, было! Ты всех обманул, всех! Они несчастны, как и я. Отдай им печку, отдай лошадь... все отдай! Сейчас же! Слышишь ты, прохиндей!

Василий (озадаченно). Отдам, конечно. Не кричи, отдам. Только насчет обмана ты зря. Я шел к тебе с открытой душой, Егор Иваныч.

Егор. Насулил сто пудов, а сам бессилен! И вовсе ты не титан, ты жалкий пьяница. А печка твоя – одни развалины!

Следователь (грозя пальцем). Егор! Не заговаривайся!

Фирсов. Напридумывали систем: Сухомлинский, Макаренко... А взять бы розгу да розгой их да розгой! Раз-два, раз-два...

Василий. Прогрессивно мыслишь, ежово семя!

Егор. Хотите верьте, хотите нет, а кукушек тогда и в помине не было.


Занавес


### ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

4


Егор вытачивает из бруска нечто вроде гитарного грифа. На грифе нотные знаки.

Анисья выходит на улицу с корзиной белья.


Анисья. Что опять вытворяешь?

Егор. Музыку.

Анисья. Какую музыку?

Егор. Чтоб играла.

Анисья (пригорюнясъ). Всем тебя обделила судьба. Отца нет, сам калека. Гармошку и ту мать не в состоянии купить.

Егор. Сто лет не нужна мне твоя гармошка. Могу сам, что хочешь изладить. Инструмент теперь есть.

Анисья (не слушая его). А ко всему суд этот товарищеский. Припаяют год или два – вот тебе и товарищи.

Егор. Которые судят, те уже не товарищи. Ты не робей, мам. Припаяют – отсидим. Все лучше, чем в детдоме.

Анисья. Тебя не тронут – малолетка. И ни в чем не виноватый.

Егор. Это покамест невиноватый. Суд начнется – выкину что-нибудь и буду виноватый. Пускай обоих судят. Нам с тобой нельзя разлучаться.

Анисья. До тюрьмы-то, поди, не дойдет, разве что с работы выметут. Или за печку платить заставят.

Егор. Ломал Василий – платить тебе? Какая-то несуразица!

Анисья. С него тоже, конечно, спросят. Но и меня не помилуют. Сторож – значит, лицо ответственное.

Егор (задумчиво). Вот уж верно что печка: еще не топилась, а какая каша вокруг заварилась. Ты не горюй, мам: выгонят – где-нибудь приткнемся. Земля велика.

Анисья. Спокойный ты у меня. От неведения, что ли? А ведь с открытыми глазами живешь.

Егор (понуро). Уже неспокойный, мам. Сны разные стали сниться. Про войну, про землетрясения, про засуху... Люди – они всего боятся, из стороны в сторону шарахаются. И мне за них боязно.

Анисья. За людей не тревожься – проживут.

Егор. Жить можно по-разному: червяком ползать, пташкой порхать. Или – как вот этот подсолнух... Видишь? Сияет, к солнцу тянется. Зеленый, упругий, лепестки один к одному.

Анисья. Цветок правильный. Но и он не дольше осени живет. Потом изжелудим – семечки на масло пойдут или старухи их вылускают.

Егор. Это потом. А на земле ему лучше всех. Под-солнух: под солнцем. Люди-то почему так не могут?

Анисья. Не всем это дано. Ты вот можешь – стало быть, житейской ржой не задетый.

Егор. Нет, мам, совсем не поэтому. Я в детстве подсолнечного соку напился. Не помнишь?

Анисья. Могло быть. Ты вертуном рос, на месте часу, бывало, не усидишь.

Егор (счастливо смеется). Удрал от тебя, пригнул стебель и чисто все лепестки обсосал! Подсолнушек! Спасибо, неунывака! Мам, ты его каждую вёсну перед окошком моим сажай.

Анисья. Мне что, могу весь палисадник засеять.

Егор. А лучше – поле. Большущее поле! Я соком подсолнечным всю ребятню напою. Чтоб мороке не поддавались. Сок-то веселый, теплый сок!

Анисья. Тебя уж вроде не туда повело!

Егор. Нет, ты не понимаешь, мам, потому что не веришь. Верить нужно. (Прислушивается. Кукушкин голос.) Кукушка грустит. Вот я ее сейчас настрою! (Натягивает на гриф струну и напильником, словно смычком, выводит мелодию. Поиграв, вздохнул.) Все равно грустит... Экая плакса!

Анисья. Птаху малую не можешь развеселить... одну птаху! Людей многое множество, и каждый со своей грустью.


Егор ударил грифом о пень, отвернулся. По лицу текут слезы бессилия.


(Покаянно.) Егорушка! Болезный мой! К сердцу-то близко не принимай! Слабые мы... надо по силам своим брать. Когда по силам берешь – уверенности в себе больше.

Егор. Ничего не умею! Ничего не могу! Уродец я! Червь! Ползун!

Анисья. Вот растравила! Дернуло дуру за язык! Н-на тебе, куриное сало! (Бьет себя по щекам.)

Егор (взяв себя в руки). Не надо, мам. Тебя и так много били. Не надо. Я просто раскис чего-то. Я ведь не слабый.

Анисья (веруя). Ты сильный у меня! Ты умный! Все одолеешь, если... если захочешь.


Сторонкой, слегка покачиваясь, проходит Василий. Подойти не решается.


Егор. Не подошел. Видно, обиделся.

Анисья, Робеет.

Егор. Робеет? Перед кем?

Анисья. Он, Егорушка, сватался ко мне. А ты обругал его... вот и переживает. Он ведь совестливый.

Егор. Сватался? (Обреченно, по-взрослому.) Та-ак... Сватался – женись. Вдвоем-то вам лучше будет.

Анисья. Вдвоем? А ты?

Егор. Я, мам, в санаторий подамся. Надо чуток подлечиться.

Анисья. Ты же не хотел. Чего воротишь?

Егор. Не хотел – захотел. Там врачи, режим. Вообще лафа.

Анисья. Решил, брошу тебя? Хорошего же ты мнения о своей матери! Не брошу, Егорушка! Я и согласья ему не давала. А сватать всяк волен.

Егор. Женись, мам. Ты у меня еще молодая. И в жизни доброго мало видела. Отец пил, буянил. Я с малолетства на твоей шее. Женись, он человек душевный. Не обидит, и сам в обиду не даст.


Кукушка кукует.


Ну вот, она того же мнения. Слышь, голос-то веселей стал. Верно, мам?


Анисья (сквозь слезы). Верно, верно, Егорушка.

Егор. На Буцефале, что ль, покататься? А то уведут его скоро. (Уезжает на коляске.)


Василий подходит ближе.


Василий. Хожу в надежде, а ты молчишь. Скажи хоть слово.

Анисья. Егора спроси – все станет ясно.

Василий. Протестует?

Анисья. Женись, говорит. То есть, это, выходи замуж. Уж лучше бы протестовал.

Василий. Правильно парень советует. Жалеет нас. Живем неприкаянными. Егор сердчишком своим все до тонкости понимает. Чуткое у него сердчишко, отзывчивое. То ли твое, то ли Иваново – не соображу сразу.

Анисья. Иван-то добрый, считаешь?

Василий. Ива-ан?! Во какая душа! До нижней пуговицы распахнутая. На фронте, бывало, последний глоток спирта другу отдаст, последней краюхой поделится.

Анисья. Неужто?

Василий. Вру, смекаешь? Какой резон? Его и в живых теперь нет. Мертвому безразлично, что про него скажут. А я заявляю: Иван – душа человек!

Анисья. Черная или белая? Души-то разные бывают...

Василий (увлекаясь). Как-то из окружения с ним топали. Задело меня в перестрелке. Вроде и не шибко царапнуло, а нога отнялась. Так он на закорках верст двадцать тащил. Село на пути встретилось, а там фрицы. Уходи, говорю, дружба! Обоих кончат. Матюгнул он меня, в сено зарыл, а сам – ходу, чтобы внимание отвлечь. Такой вот был человечина!

Анисья. Точный его портрет! Дальше-то что было?

Василий (закуривает не спеша). Схватили мужика. Про меня пытать стали.

Анисья. Ты и по-немецки разумеешь?

Василий. Очень даже свободно. Анна унд Марта бабы. Воллен зи шпацир. Гиб мир цигарку. Ну и так далее. Подзабылось,

конечно, многое... без практики. А тогда волок. Вот, значит, измываются над дружком моим, слышу. Где этот ферклюквен кент, спрашивают? Я то есть. Не вынесло ретивое. Выполз из зарода, кричу: «Эй, гансы! Здесь я! Не мучьте моего кореша!» Они за обоих принялись. Давай про расположение войск выспрашивать. Молчим. Про боевой дух солдат. Уж тут мы им расписали! Мол, все до единого в бой рвутся. Начальство не в силах удержать. В общем, тянули время как могли. А там и наши подоспели. Да, в каких только передрягах не побывали! До того свыклись с Иваном – в полку братьями стали звать. А ежели разобраться – чем не братья? Одной кровью землю кропили. После войны – одним потом.

Анисья (с горькой иронией). Складно плетешь, Василий Петрович. Только в одном несовпадение: Иван-то мой вовсе и не был на войне. Он тридцатого. А тридцатый тогда не призывали.

Василий (тушит папиросу в ладони. После паузы). Не тот, выходит, Иван? Какая досада! А ведь жену у него точно Анисьей звали. И сына, кажись, Егором. Давно вас... их то есть ищу. Может, все-таки вы?

Анисья. Не мы, Василий Петрович. Иван и на севере сроду не был. После ФЗУ был каменщиком в городе, потом бессменно в лесниках.

Василий. Обидно-то как! Обознался... И ведь приметы сходятся в теперешнем случае. Даже район ваш, Гугринский. Узнал про это, ну, думаю, все, тут якорь брошу. Только тем и жил, чтоб завет братний исполнить.

Анисья (проникновенно). Ты и впрямь человек душевный. Егор не ошибся.

Василий. Я-то? Да я за вас всю кровь по капельке!.. Все жилы на лоскутки!..


Валера везет расстроенного Егора.


Валера. Тоже мне ухарь! Не мог на помощь позвать?


Егор. Я сам хотел... са-ам! А ласты эти... будь они прокляты!.. Не слушаются. (Бьет кулаком по ногам.)

Анисья. Егорушка, кто тебя?

Валера. Чуть под копыта не попал! На Буцефале решил проехаться, а тот взбрыкнул...

Егор. Кино видел: летят буденновцы с шашками наголо... Нет, безногому не бывать буденновцем! Вот моя лошадь! (Тронул коляску.)

Валера. Раскуксился! На тебя не похоже.

Анисья. Ушибся, сынок?

Егор. Я про ушибы не поминаю. Вот им с отцом на войне не так доставалось...

Василий. Когда на войне – одно. Там солдаты. А тут парнишка беспомощный... совсем бессильный парнишка.

Егор. Я бессильный?! Я? (Выбрался из коляски, сделал стойку на голове.) Ты сильный, а так сможешь? (На руках прошел круг.)

Василий. Ну, где мне? Годы не те.

Валера. Ловко срезал!

Василий. Полная капитуляция! Мириться-то будем?

Егор. Я с тобой не ссорился.

Василий. Ссорился, парень. Только ведь ссориться-то надо по уму. А мы? Бож-же ты мой! Из-за кого же мы пуговицы рвем на рубахе?

Анисья. Все из-за печки началось... из-за огня.

Егор. Без огня люди жить не могут. А ты у Валеры печь развалил. Ирина Павловна для него тратилась.

Валера. Не для меня, Егор. Мать замуж выходит... хочет красиво от меня избавиться. Чтоб не мешал в медовый месяц. (Многозначительно.) А я и так мешать не буду.

Василий. Печь-то, ежели хочешь, снова складу.

Валера (грустно). Не надо, Василий. Мне скоро предстоит греться у казенной печи. Ну что, Егор, партийку-то доведем?

Егор (притихнув, виновато съежившись). Обязательно. (Матери и Василию.) А вы ступайте, ступайте.


Садятся за шахматы. Анисья с Василием уходят.


Валера (взглянув на них). Ты чего их гонишь? Может, они возле тебя хотят побыть?

Егор. Пускай привыкают друг к другу: молодожены!

Валера. Свадебное поветрие! Сначала мутер, теперь твои.

Егор. Долго тянется наша партия!

Валера. Надоело – можем прекратить.

Егор. Доиграем. Я шахматы люблю. Каждой фигуре историю выдумываю. Когда скучно – беседую с ними, как с живыми людьми. Вы, говорю, и в жизни позиций своих не сдавайте, если считаете их правильными. На доске мои фигурки дерутся не за страх, а за совесть.

Валера. Придумал бы мне... какую-нибудь историю позабавней. Да чтоб сбылась.

Егор. Игра – одно, жизнь – совсем, совсем другое! Я про Ирину Павловну такого насочинял! Все неправда.

Валера. Может, и не все. В крайности-то не бросайся.

Егор. Красивая она.

Валера. Этого не отнимешь. Видел бы ты ее в молодости! Да и сейчас она ничего еще.

Егор. Умная. Обо всех заботится.

Валера. И это отчасти верно. Тебя вот в санаторий отправить хочет, меня – на дачу, а тетку Анисью – на скамью подсудимых. Все в наших интересах.

Егор. Не любишь ее?

Валера. Я ей просто не нужен. И никому здесь не нужен. Потому и ушел с «химии», чтоб срок продлили.

Егор. Значит, «химия» – это тюрьма?

Валера. Условно. Ходишь без конвоя, а чувствуешь, что гнетет. Гнетет постоянно.

Егор. А когда под конвоем... жутко?

Валера. Со временем привыкаешь. Скомандуют – налево, думаешь, так и надо. Направо – им видней. Исполняй команды, работай. Есть постель, есть одежда. Даже охрана есть – никто не украдет.


Подходит к ним Света.


Света. Я бы хотела, чтоб меня украли.

Валера. Для этого надо иметь... некоторую ценность.

Света. Неужели я совсем-совсем ничего не стою?

Валера. Я не оценщик... из комиссионки. Твой ход, Егор.

Егор (застенчиво). Валерик... если тебе будет плохо, очень плохо... ты черкни мне два слова, ладно? Я приеду, где бы ни был.

Валера. Спасибо, Егор. Я сразу понял, что ты че-ло-век!

Егор. А ты еще мальчик, Валера. Во-от такусенький мальчик. Поскучайте тут со Светой. Мне нужно отлучиться. (Уезжает.)

Валера (смеется). Поддел! Мальчик... двадцати двух лет.

Света (жестко). Он прав, Валерик. Ты просто молокосос, да еще и трус к тому же. Не по твоей ли вине изогнулась вся моя жизнь? Огурцы через посредниц сбываю, помидоры... школу бросила. Разве о том я мечтала?

Валера. Выходит, во всем виноват я... и нет искупления! Что ж, мне теперь до смерти каяться? Разве мало трех лет лишения свободы... за одну пьяную – и то другим – совершенную глупость? Зачем вы душу-то мне царапаете? И ты и мать... Что вам нужно? Чтоб я исчез? Так исчезну. Это в тысячу раз легче, чем выслушивать ваши дурацкие откровения!

Света. Валерик, ты убежал? Скажи честно.


Валера молчит.


Убежал... Зачем? Оставался всего лишь день. Один день, а потом – свобода...

Валера. А если я не хочу свободы? Если мне нечего среди вас делать? Вы все устроены, сыты... омерзительно сыты, как пиявки, насосавшиеся чужой крови. А я зэк, я серый! Мне братья – брянские волки!

Света. Не надо, Валера. Это я уже видела в каком-то старом-старом фильме. Давай поговорим спокойно. Ты не прочел ни одного моего письма. И теперь не спросишь, чем я жила эти три года, о ком... или о чем думала. (Пауза.) Не одному тебе больно, Валерик! Спроси меня хоть о какой-нибудь малости. Ну спроси же!

Валера. Ни к чему. Все ясней ясного.

Света. Ну врешь ты, врешь! Ведь любишь меня!


Протестующий жест Валеры.


Если б не любил – не пришел бы ночью под мои окна. Не к матери побежал, ко мне... заглядывал в окна, стоял под тополем...

Валера. Бред, бред! Мания любовного преследования.

Света. А я не спала. Я все видела. Сначала подумала, может, и впрямь брежу? Впилась зубами в руку... вот видишь – след? До крови прокусила... и тогда поняла: это не сон, явь. Потом накинула халат, выскочила... но ты куда-то исчез. Кое-как дождалась утра, стала звонить твоей матери. Телефон не отвечал... Поехала сюда... все надеялась, что увижу тебя. И вот увидела, Валерик, мальчик мой глупенький! Я не могу без тебя! Не мо-гу...

Валера. Могла три года... теперь не можешь.

Света. Если б ты знал, как я жила... это издевка над собой, над мужем. Уж больше года сказываюсь больной... он верит. А мне противно... мне стыдно за эту ложь...

Фирсов (из своего сада). Светлана, огурцы вянут. Поторопись!

Света. Скажи искренне... может, я навыдумывала... но прошу тебя, скажи правду... Обещаешь?

Валера. Я лишь однажды солгал. Ты знаешь, когда это случилось.

Света. Да, знаю, на суде. Но сейчас будь честен. Там ты вспоминал обо мне?

Фирсов. Светлана! Не задерживайся.

Валера. Тебя зовут.

Света. Но ты не ответил.

Фирсов. Я не рекомендую тебе общаться с этим рецидивистом. Есть люди поприличней.

Валера. Иди к своему владыке. Иди, а то огурцы завянут. И пожалуйста, избегай рецидивистов. (Уходит.)

Фирсов (приближается). Светлана, твое время истекло.

Света. Оно еще не начиналось... мое время.

Фирсов. Я уважаю тебя, Светлана... как честную порядочную женщину. Я, само собой, и в мыслях не держу, чтоб ревновать. Однако твое поведение неправильное. Люди осудить могут.

Света. Меня это совершенно не волнует.

Фирсов. Светлана, ты что буровишь? Ты рехнулась, Светлана!

Света. Может быть. Может быть, и рехнулась три года назад. Теперь помаленьку выправляюсь. (Решительно и дружелюбно.) Фирсов, я не вернусь в твой дом.

Фирсов. Дальше – больше! Ну точно рехнулась! Для кого же я создавал все это? Ради кого у верстака горбил сверхурочно? Изо дня в день на участке гнулся? Я даже с матерью разделился, когда вы между собой перестали ладить. Теперь вот путевку для тебя выколотил. Одна путевка на весь цех. И та для тебя, Светлана! Сам-то я тут могу отдохнуть. А ты поезжай, Светлана. Садись в машину и поезжай.

Света. Бедный мой Фирсов!

Фирсов. Фирсов не бедный. У него все есть. Не гляди, что простой слесарь.

Света. Так ты счастлив?

Фирсов. Я, Светлана, человек занятой. Мне о такой чепуховине думать некогда.

Света. А я вот думаю... от нечего делать. Ты уж прости меня, Фирсов.

Фирсов. Да чего там, думай. Не возбраняется. Огурцы вези. И собирайся. Билет на самолет я заказал.

Света. Отдай свою путевку в завком. Там ей найдут применение.

Фирсов. Ну уж нет! Что мое, то мое! (Увидав воробьев.) Кыш, кыш, оглоеды! Всю рассаду у меня выклевали!


Света смеется, уходит.

Наверху Следователь, отпустив Ирину Павловну, зазывает к себе Валеру.

Внизу, подле сторожки, Егор у подсолнуха.


Егор. У фигурки-то одно лицо лишнее. То, которое грустное. Придется срезать. (Оглаживает подсолнух.) Растешь, рыжик? Ну расти, расти, набирай силу. Чтоб не было в тебе ни одного пустого семечка! Мать говорит, мол, подсолнух до осени живет. Не-ет, он вовсе не умирает. Подсолнушата же народятся из семечек-то! Вылежатся семечки за зиму, весной ростки пустят... крохотные такие ниточки, белые-белые! Если связать в одну – до какой звезды достанут? (Задумался.) Потом другие подсолнухи вымахают, ядреные, гибкие, в желтых шляпах. Так без конца... У человека один-два ребенка. Иные и вовсе ни одного не имеют... У подсолнухов – тыща! И дружно живут между собой, приветливо! Вот бы мне подсолнухом стать!..

Фирсов (на своем участке). Кыш! Кыш! Бесчинствуют – нет спасу. (Устанавливает пугало.)

Егор. Ставишь пугало, а воробьи-то как раз на нем и совьют гнезда. Они пугала не боятся. Только – ястреба или коршуна. Повесь чучело, сразу утихомирятся.

Фирсов. Где его взять, ястреба-то? Ястреба здесь не водятся. И коршунья не вижу. Кыш, кыш, подлые!

Егор. Ну, любую другую птицу. Покрупней.


Кукушка кукует. Фирсов слушает ее с особым вниманием, уходит.

Наверху Следователь и Валера.


Следователь. Сердчишко-то екнуло? А, Валерий?

Валера. Не угадали, гражданин начальник. Пульс в норме.

Следователь. Поразительное хладнокровие! Из тебя мог выйти приличный разведчик...

Валера. А вышел преступник. Я правильно вас понял?

Следователь. В душе читаешь. (Оставив иронию.) Зачем же ты, умник такой, смылся? Дня не мог вытерпеть?

Валера. Вы хотя бы денек побыли в моей шкуре. Побудьте – все сразу поймете.


Внизу, подле сторожки, Егор принялся плести лапти. Поет. Из своего дома вышел с ружьем Фирсов.


Егор (поет).

«Во саду, при долине

громко пел соловей.

А я, мальчик на чужбине,

позабыт от людей.

Позабыт, позаброшен

с молодых, юных лет...»


Ирина Павловна вернулась.


Ирина Павловна. Мать где?

Егор. Анисья Федоровна, вы хотели сказать?

Ирина Павловна. Кто же еще? У тебя не десять матерей.

Егор. Одна. Единственная. Но, между прочим, я уважаю ее больше, чем уважал бы десятерых.

Ирина Павловна. Кто же запрещает? Уважай. (Пауза.) Ты очень изменился, Егор. Прямо на глазах изменился.

Егор. Как говорит Фирсов, все течет, все на что-нибудь меняется.

Ирина Павловна. С тобой что-то произошло. Стал похож на маленького старичка.

Егор. А вы на старенькую невесту.

Ирина Павловна. Как тебе не стыдно? Мне еще и пятидесяти нет.

Егор. Я слыхал от кого-то: бабий век – сорок лет.

Ирина Павловна. Отголоски прошлого! Это при капитализме женщина была забитой, бесправной... Теперь мы наравне с мужчинами.

Егор. Тогда совсем другое дело. (Поет, занимаясь лаптями.) «Позабыт, позаброшен...»

Ирина Павловна. Это правда, что Степан к матери твоей сватался?

Егор. Вранье! Степана в глаза не видел. Василий сватался.

Ирина Павловна. Ну все равно. Ты знаешь, кого я имела в виду.

Егор. Догадываюсь, Василиса Карповна.

Ирина Павловна. Невоспитанный мальчишка! На тебя тут дурно влияют! (Другим тоном.) А она что, согласна?

Егор. Отбрыкивается! Да мне позарез нужно замуж ее выдать. Сама-то не решится. Вон, говорю, Таисья Панфиловна... это я про вас... совсем старуха, и то заарканила какого-то лихача. В твои годы, говорю, можно еще детей рожать. Ведь она вас лет на пятнадцать моложе?

Ирина Павловна. Тебя кто так рассуждать научил? Этот пьяный дебошир?

Егор. Рассуждать разве учат? Человек растет, думает и потому рассуждает.

Ирина Павловна. Нет, я решительно не узнаю тебя, Егор. Такой был милый, вежливый мальчуган... Что с тобой сталось?

Егор. Ничего. Вот лапти плету. Говорят, лапти нынче в моде.

Ирина Павловна. В санаторий не собираешься? Им-то ты вряд ли теперь нужен.

Егор. Как и Валерик вам. Только я не пропаду: руки-то действуют. А Валерика опекать надо.

Ирина Павловна. У Валерика мать есть, которая его любит. Настоящая мать! Она его на ноги поставит.

Егор. А я сам... сам на ноги встану!

Ирина Павловна. Вряд ли. Вряд ли! И потому от помощи не отказывайся. Вот направление, возьми.

Егор. В этот самый... в санаторий?

Ирина Павловна. Вот именно. И поверь, мне было нелегко его достать. (Уходит с сознанием исполненного долга.)

Егор.

«Я остался сиротою,

счастья-доли мне нет...»


Наверху.


Валера. А какой смысл? Я один на всем белом свете. Один как перст. Там по крайней мере товарищи. Такие же, как я, горемыки. Буду тянуть лямку вместе с ними.

Следователь. Бедный страдалец! Никого-то у него нет: ни родных, ни друзей.

Валера. Решительно никого. Была мать, и та чужой стала.

Следователь. Не надо фон создавать, мил человек. Мать есть мать. Какой бы она ни была.

Валера. Кукушка! У меня еще срок не истек – она уж дачу тут подготовила... чтоб не напоминал о быстротекущем времени.

Следователь. Предположим, хоть и загнул. А Света?

Валера. У Светы свой ангел-хранитель. Да и при чем тут она?

Следователь. При том, что любит тебя. (Пауза.) Ты же взрослый, Валерий. Когда-то стихи пописывал. Стало быть, должен понимать женскую душу. И вот что я скажу тебе, приятель: пока есть любящие женщины, наш маленький шарик может без опаски болтаться в мировом пространстве. Ты изувечил ее судьбу... свою судьбу изувечил... теперь стал в позу этакого захолустного Гамлета. Щенок! Таких, как ты, нужно душить в колыбели!

Валера. За что?

Следователь. Брось, я говорю с тобой как мужчина с мужчиной. Хотя бы за то, что во всех усомнился. А между прочим, именно Света принесла мне письмо Исакова. Он написал его перед смертью... признал вину, просил пересуда.

Валера. Она читала письмо?

Следователь. Нет. Письмо было запечатано и адресовано в органы. Света принесла и просила разобраться, словно знала, что в нем твое оправдание. А ты очернил ее... всех очернил, правых и виноватых.

Валера. Значит, я теперь невиновен?

Следователь. В общем, да. Но пересуда пока не было. И тебе придется вернуться.

Валера. А если не вернусь?

Следователь. Добавят за побег.

Валера. Забавная логика.

Следователь. Логика закона. Тебя не тянули на суде за язык. Сказал бы правду, и не было бы всей этой истории!

Валера. Но у Володьки лежала в больнице мать.

Следователь. Суд это обстоятельство учел бы.

Валера. Пускай учтет и то обстоятельство, что я осужден несправедливо. В барак я не вернусь.

Следователь. Я вызову конвой. Тебя проводят.


Валера смеется.

Внизу Егор, Василий, Анисья.


Егор. Ирина Павловна наведывалась.

Анисья. Насчет суда ничего не говорила?

Егор. Нет, все больше про лапти. Хочет жениху подарить вместо комнатных бареток. Ох и жара! Мам, принеси нам кваску!


Анисья уходит.


Ну что, жених, еще не остыл?

Василий. У меня слово – олово. Только бы ты не был против.

Егор. Женись, я тут, как говорится, сбоку припёка. Лишь бы мать согласилась. Других-то помех вроде нет. Женись, а то всю партию мне сломаешь. Туру видишь? На кого похожа?

Василий. Кажись, на Анисью. Ну да, она.

Егор. То-то, что она. Стоит без прикрытия. Теперь этого офицера сюда... Ты офицер, как я понимаю, коль воевал? Вот и прикрывай, чтоб чужая тура не съела.

Василий. Не был я офицером, Егор Иваныч. Всего лишь сержант, мелкая сошка.

Егор. Офицер, сержант – какая разница? Воевал же. Поди, ордена имеешь?

Василий. С медалями-то штук десять найдется.

Егор. Ско-олько?

Василий. Около десятка. (Уходит и вскоре возвращается с наградами.) Тут, правда, и медали почетные. «За отвагу», к примеру.

Егор. Ого-го! Василий Петрович! Я рассмотрю хорошенько.

Василий. До Героя маленько недотянул. Надо три Славы, у меня только две.

Егор. Надень их, надень! Я рассмотрю хорошенько.

Василий (трет рукавом). Потемнели. С войны ненадеваны. (Нацепил награды, для Егора – потрясение.)

Егор. Ну удивил! А у папки орденов не было...

Василий (твердо). Были у него ордена, Егор. Сам помню, как к Красной Звезде представляли. Наверно, получить не успел. Война шла... то ранят, то на переформировку пошлют... Вот и ищет тебя награда. Бывает, не находит. Мне Красное Знамя в прошлом году вручили.

Егор. Неожиданный ты человек! Ведь я тебя в офицеры-то просто так произвел... чтобы туру защитил...

Василий. И не ошибся, Егор Иваныч. Я за нее костьми лягу... как на фронте, бывало.

Егор. Не давай ее в обиду, Василий Петрович. И сам не обижай. А еще от этого дела (щелчок по воротнику) воздержись. Мать при отце от пьянок устала.

Василий. Да я... я капли в рот не возьму!

Егор. Тогда будем считать, что все улажено. А пока садись, партию с тобой доиграем. Интересная партия!


Усаживаются за шахматы. Анисья выносит им туес квасу. Наверху все те же.


Следователь. Лучше, если тебя не конвой, а Света проводит.

Валера. Вы полагаете, она согласится?

Следователь. Можем спросить ее.


Появляется Цыган.


Цыган. Жить вам до смерти. Ты будешь хозяйкин сын?

Валера. Был по крайней мере. (Посмотрев на Цыгана, ядовито усмехнулся.)

Цыган. Был – значит, останешься. Кирпич куда складывать? Я снова кирпич привез.

Валера. Кирпич, как я понимаю, краденый?

Цыган. Краденый или купленный – мне не докладывали. Велели отвезти – я отвез.

Валера. Кто велел-то?

Цыган. Моя начальник, Виталий Витальевич. Командуй, хозяин! А то опять коня уведут. Зарятся на него: по примете пегий мерин счастье приносит.

Валера. Перестарались чуток. Паричок-то поправьте, инспектор Мегре.

Цыган. Ты меня с кем-то перепутал, серебряный. Цыган я, Николаем зовут.

Следователь (смеется). Кончайте маскарад, лейтенант Башкин. У этого парня глаз наметан. Знакомься, Валерий. Башкин, из ОБХСС. Расследует крупное хищение, в котором замешан жених твоей матери.

Валера. Этот самый... Виталий Витальевич? Он что за птица?

Башкин. Начальник производства на кирпичном заводе. Под видом отходов сбывает налево годный кирпич. Да их там целая группа. Я возчиком туда пристроился...

Валера. Что, моя мать тоже причастна?

Башкин. Пока лишь косвенно. Но помаленьку втягивают. Вот записочка от жениха. «Ируша, реализуй кирпич как можно скорей, чтобы не вызвать кривотолков. Кирпич списан на бой, но всегда найдутся скептики, которым покажется, что он цел. Целую нежно. Твой Виталий».

Валера. Ай да мутер! Стереглась, стереглась и в конце концов влипла. Горький сюрприз для нее!

Башкин. Я играл... слишком грубо?

Валера. Во всяком случае, неаккуратно. Я заподозрил вас, когда лошадь исчезла. Мер-то не последовало. Затем паричок этот... Неаккуратно!


Внизу Фирсов выстрелил в кукушку. Егор и Василий слышали ее последнее «ку-ку». Фирсов появляется у себя на участке.


Василий. С кем воюешь? Войны как будто не объявляли.

Фирсов. Зато я объявил... всем тунеядцам и шабашникам.

Василий. Решительный товарищ! Начнешь воевать – кто ж огурцы выращивать станет?

Фирсов. Не твое собачье дело! Двигай фигурки и помалкивай.

Василий. Нервный стал. С чего бы?

Егор. Не связывайся, играй. Свету-то прозевал. (Рубит фигуру.)

Василий. Не только я прозевал. Он тоже. Потому и бесится.


Фирсов подвешивает на кол убитую кукушку.


Егор. Смотри, он же кукушку нашу убил!

Василий (рассеянно). Кукушку? (Оглядывается.) Верно. За что ты ее?

Фирсов. За то, что кукушка.

Егор. Злыдень! Такая пташка была... бесприютная. Чем помешала?

Фирсов. Вам что, крикунью эту жалко? За что ее жалеть? В чужие гнезда несется, яйца ворует...

Егор. Если не мы, кто ее пожалеет? Она беззащитная, ни родни, ни гнезда...

Фирсов. Дрянь птица! Ей только и место на шесте. Пускай огурцы от воробьев охраняет.

Егор (развернув коляску, въезжает на участок Фирсова). Я все огурцы твои... до последнего корешка вырву, вытопчу! Вот, вот!


Фирсов хватает его, отбрасывает. Василий в два прыжка оказался рядом, рванул Фирсова на себя, стиснул. Тот захрипел.


Василий. Ты на кого руку поднял? Я тебе руку-то эту... вместе с башкой отвинчу! (Отшвыривает Фирсова от себя. Берет Егора на руки, несет к сторожке.)

Фирсов (убегая). Вы мне ответите! За все ответите... Я щас... вон там из органов человек... Я щас! Запляшете! (Взбегает на второй этаж. Столкнулся с Башкиным, сбил парик.)

Башкин. Полегче, золотко! Всю прическу испортил. (Уходит.)

Фирсов (изумленно хлопает глазами. Следователю). Вы чем тут занимаетесь? Театр разыгрываете?

Следователь. Философствуем на досуге. А что?

Фирсов. Под носом такие дела творятся, а он философствует. Разве это милиция? Коня украли, печь развалили... сейчас меня до полусмерти избили... А они философствуют. Да хоть бы с кем путным, а то с уголовником.

Валера (задумчиво). Даже не знаю, что лучше: вышвырнуть тебя через окно или спустить с лестницы? Может, сам посоветуешь?

Фирсов. Через окно? С лестницы? Вы слышали?

Следователь. Минутку! (С трудом их разводит.) Вам что угодно? У меня служебный разговор.

Фирсов. Хочу заявление сделать. Офи-ци-аль-но! Да!

Следователь. На кого именно?

Фирсов. На всех. На всех без исключения. Честных не вижу. Кого ни коснись, тот и жулик. Или – бандит, как вот этот гусь.


Входит Света, поднялась наверх.


Валера (взяв кирпич). Я этот кирпичик сейчас испорчу. Ни один скептик не усомнится.

Света. Валерик, ты что, не видишь? Он провоцирует!

Фирсов. Зачем явилась? Кто звал?

Следователь. А как раз я и звал.

Света. Если б не звали, я все равно пришла бы.

Следователь. Ну продолжайте. Валеру вы изобличили. Кто еще?

Фирсов. Меня избил сейчас Кучин. Избил непосредственно на моем участке. Подчеркиваю.

Света. Неправда! Ты сам начал бить Егора... Кучин заступился за него,

Фирсов. Молчи, распутница! Вы все тут сплелись! Все одного поля ягода!

Следователь. Так, ну, я слушаю.


Подошли Ирина Павловна и Башкин, тоже поднялись наверх.


Фирсов. А кроме того, он у Цыгана (увидал Башкина, который вытирает пот париком, споткнулся)... украл лошадь... Цыган тоже на подозрении. Не за того себя выдает.

Следователь. С ним будет особый разговор. Не отвлекайтесь.

Фирсов. Потом печь развалил у соседки. Разве это не преступление?

Валера. Каждый художник волен уничтожить свое произведение.

Фирсов. Печь – не произведение. Она для обогрева и денег стоит. Стало быть, не его, а хозяйкина вещь.

Следователь (Ирине Павловне). Кучин получил с вас деньги?

Ирина Павловна. Нет. Пока еще не получил.

Следователь. Но вы на него в претензии, да? Печь-то не готова.

Валера. Мне не нужна печь из краденого кирпича.

Ирина Павловна. Из краденого?! Да я в жизни ничего не крала!

Фирсов. Кому верите? Жулику верите. Он всех нас перессорит... перережет.

Ирина Павловна. Как же ты мог, Валерик! Как ты мог обвинить родную мать?

Валера. Я не тебя обвиняю, петиметра твоего, Ируша.

Ирина Павловна. Петиметра? А, ты о Виталии? Он интеллигентный человек. Его репутация безупречна.

Башкин. К сожалению, мадам, должен вас разочаровать. Ваш жених – матерый жулик. Вот записочка. (Читает.) «Ируша, реализуй кирпич как можно скорей, чтобы не вызвать кривотолков. Кирпич списан на бой, но всегда найдутся скептики, которым покажется, что он цел. Целую нежно. Твой Виталий». Вам этот почерк знаком?

Ирина Павловна. Да... это его почерк.

Фирсов. Ну и семейка! Сын – бандит, мать спуталась с вором. Замечай, Светлана!

Света. Замечаю. Нам пора, Валерик. Прощай, Фирсов.

Фирсов. Уходишь с... этим? Одумайся, Светлана! Потом локти кусать будешь!


Ирина Павловна. Валерик! Я запрещаю тебе... с этой женщиной! Я категорически запрещаю!

Валера. Поменьше эмоций, мутер! Ты уже запретила однажды... сказав, что Света испорченная девчонка, что у нее много парней...

Света. И вы могли такое сказать? Как вам не стыдно?

Валера (прижав ее к себе). И знаешь, что из этого вышло. Теперь я положусь на себя самого. Довольно ходить в Валериках. Мне двадцать два.

Фирсов. Остановите его! Остановите! Он жену у меня увел!

Света. Ошибаешься, Фирсов. Это я его увожу.

Валера. Держись подальше от своего Виталика, мутер, у него опасная близорукость. (Обнял Свету.)

Ирина Павловна. Пусть, пусть... Я не брошу Виталия... он слаб... он безволен... Помогать слабым – мой долг.


Внизу.


Василий. Я офицера теперь возьму... двину вперед пешечку.

Егор. Положение примерно равное. Правда, тура опять без прикрытия.

Василий. Сейчас мы что-нибудь придумаем.

Анисья (выходя из сторожки). С судом-то какого черта тянут? Решали бы поскорей.

Василий. Куда спешишь? Жди, решат.

Анисья. Сижу как на иголках: то ли манатки собирать, то ли не трогать. Вдруг помилуют?

Василий. Я лично к помилованию склоняюсь. Вина-то на мне. Так что не суетись.

Анисья. Скажут: сторожиха, а не устерегла.

Василий. Вали на меня. Мол, угрожал и вообще... буйствовал.

Егор. Не скажет она так. Мам, ведь правда, не скажешь?

Анисья. Язык не повернется.

Василий. Вали, чего там! С меня взятки гладки.


Наверху шум усиливается.


Егор (прислушиваясь). Шумят больно! Выключить их, что ли?

Василий. Выключай всех, кого можно выключить. Развелось всякой дряни!


Егор нажимает кнопку. Шум на втором этаже сильней. Вниз спускаются Валерий и Света. Целуются.


Егор. Как будто выключил... А там шумят.

Василий. Выключил, так теперь этих не разлепишь.

Анисья. Их и без выключения не разлепишь: любовь.

Егор. Это красиво, когда любовь. Я вот еще не любил, а годы идут.

Василий. У тебя все впереди, Егор Иваныч. Жизнь только началась.

Егор. Началась, да неправильно. Кому я нужен такой? (Достает направление в санаторий, тайком читает.)

Василий. Милый ты мой! Любят-то за тепло человеческое! А у тебя в душе вечное лето! И человек не ногами думает, головой. Вон Рузвельт на такой же коляске ездил, а всей Америкой в войну правил.

Анисья (прислушиваясь). Шумят. Видно, судьбу мою решают.

Егор. А эти все целуются. Эй, отдохните!


Валера и Света отрываются друг от друга, убегают.


Василий. Пойду выясню, что стряслось. (Уходит.)

Егор. Видно, не сработала моя кнопочка.

Анисья. Кабы нажатием кнопочки все решалось. Неправильно – раз и выключил.


Наверху.


Ирина Павловна. Муж бросил нас, когда Валерику едва исполнилось семь месяцев. Я отказалась от алиментов, воспитывала ребенка сама. Думала, вырастет сын замечательным гражданином, думала, буду им гордиться.

Следователь. Он, кстати сказать, неплохой парень. Можете мне поверить.

Ирина Павловна. Эгоист! Упрямец! Даже в такую минуту он бросил меня одну. Ушел с этой распутной тварью!

Фирсов. Мы оба в убытке! Оба пострадавшие! И я не оправдываю ее! Я ее обвиняю! Улизнула с каким-то фертом! В Гурзуф не поехала! Ведь я из кожи для нее лез!

Ирина Павловна. Он должен был молиться на свою мать: я всем для него пожертвовала – красотой, молодостью... всем! Неблагодарный, жестокий сын! Жестокий, неблагодарный!

Фирсов. Променяла! Она еще помянет худого мужа, когда натерпится с этим! Пом-мянет! Думает, я пропаду без нее? Не пропаду! Меня уважают... меня есть за что уважать. Вот эти руки – они из воздуха сливки выдоят! А он – тьфу! Что он умеет?

Ирина Павловна. Я никогда, никогда не жила для себя. Это гнусно – жить для себя. Это бессмысленно! Валерик не оценил моей жертвы. Что ж, есть Виталий, за которого я буду бороться... Я помогу ему избавиться от пороков.

Василий. Насчет суда интересуюсь. Кто тут судья-то из вас? Ты, что ли?

Фирсов. Не до суда мне. Огурцы вянут... (Собрав мешки, тащит к машине.)

Василий. Вы уж ведите к концу, коль затеяли эту волынку. Нам надо знать, как судьба решится в теперешнем случае.

Ирина Павловна. Сейчас не время, Степан. Я, кажется, и сама выступаю свидетелем... по делу одного близкого... друга. Ведь так?

Следователь. Точно так. И вашему другу, по всей вероятности, маячит дальняя дорога, казенный дом.

Башкин. Уж я постараюсь.

Василий. Не время, значит. А когда займетесь? Не век же болтаться тут в неопределенности.

Следователь. А вы не болтайтесь. Занимайтесь своими делами.

Василий. Что получится, если каждый своими делами займется? Ничего путного не получится. (Рявкнул.) Да не мотайте мне жилы! Суд будет или нет?

Следователь. Суда не будет. Ввиду отсутствия преступления.


Внизу Егор и Анисья.


Егор (анализируя партию). Ничья... ловко увернулся от мата. (Взросло и деловито.) Ладно, мам, собирай меня в дорогу.

Анисья (испуганно). Куда ты, Егорушка?

Егор. Лечиться поеду. Мне в этой жизни не только руки, ноги тоже нужны... чтоб стоять на земле, как солдаты под Сталинградом. (Подъехал к подсолнуху, огладил его тонкую шершавую шейку.) А подсолнух пускай растет. Не прогляди мой подсолнух! Слышишь, мам!

Анисья. Слышу, Егорушка, слышу...


Занавес