# Книга Севера

Анатолий Константинович Омельчук

Север... Особая земля. Особое место планеты. Может быть, другая планета. Репетиция новой планеты. Честная вещь. Не для каждого. Северяне... Избранное человечества. Перед Вами — книга Севера, первая «Книга Севера».

Урожденный северянин всегда пишет единственную книгу — в разных жанрах, но обязательно: эпос Севера. Сибиряк Анатолий Омельчук — творчество на северной стороне жизни. Да что там... северная жизнь! Адресована массовому читателю.

## Анатолий ОМЕЛЬЧУК. КНИГА СЕВЕРА


Каждый сам открывает свою родину


## Время — Север

Север — это не география.

Не пространство.

Север — это время.

Здесь неслучайны коэффициенты: год за два, год за три. Спрессованное время. Другое время. Другое пространство времени.


## Север — очень нежно

Женщина волна. Красивая женщина — красивая волна.

Красивую женщину любить просто. Она красива. Вызывающе красива. Есть не столь приметная, не столь вызывающая красота. И это тоньше - заметить и оценить.

Как-то я подбирал эпитет к слову «Север». Напрашивались расхожие, очевидные: суровый, героический. Земля мужественных. Но это ли я чувствую, прожив-отработав в высоких широтах два десятка лет? Ничего, кроме глубокой и трепетной нежности в сердце. Север нежен. Хрупка, ранима и нежна северная земля: есть в ней нечто неуловимое и, может быть, неразгаданное, что делает нежной и отзывчивой душу северного человека.

Нежный Север. Я не хотел бы сочинять искусственных парадоксов, но через флёр прожитой северной — юной и зрелой — молодости, в дымке давних арктических странствий — он видится мне именно таким. Нежный Север требует к себе и нежного отношения. Понимаю, вся наша планета соскучилась по человеческой нежности, но Север — особенно.

Север полюбит не всякий. Не всякий способен. Здесь нужна особая нежность души. И кто не просто любит издалека, а живет здесь — эту особую нежность проявляет. Это тонко и скрыто, не декларативно, но только он заметил и оценил эту цельную неброскую красоту.

Северяне, сибиряки — особое человечество.

Особой нежности человечество.


## Формула хантыйского счастья

Конечно, что такое счастье — каждый понимает по-своему.

Знаете секрет хантыйского счастья?

Переписываю рецепт. Из первоисточника.

— Я родился. Я — центр Вселенной. Я не только знаю, я ощущаю это. Мы, ханты, знаем это. Может быть, только мы, ханты. Мир вращается вокруг меня. Звезды, солнце, луна. Это мои — солнце, звезды, луна. Я центр Вселенной — она вращается вокруг меня.

Разве я могу быть несчастлив, если весь мир вращается вокруг меня? Солнце - для меня. Звезды — для меня. Луна. Дерево. Зверь.

Вот умер мой отец. Умерли его солнце, звезды и ночь. А мои — остались. Умру — уйдут мои. Несчастье бывает один раз — когда уйдут мое солнце, мои звезды и моя ночь.

Забытый рецепт?

Но его знает Еремей Айпин: хантыйский шаман, писатель, таежный пророк и депутат.

Рассказывал ли он коллегам — депутатам Югры, что каждый из них — центр Вселенной. Поверят ли? Все?

Говорят: малые народы.

Не услышишь: великие народы.

Эти великие малые — шанс человечества. Безумного, безрассудного человечества. Если оно обезумеет до того, что настанет па планете ядерная зима.

Похороны человечества? Нет, только они, знающие формулу хантыйского счастья, ненецкого счастья, северного счастья — обжившие Север, освоившие Арктику, имеют шанс выжить в ядерной зиме на планете и продолжить человечество. Жизнь человечества.


## Не положив себе предела


В августе 1878 года прославленный шведский мореплаватель Нильс Адольф Эрик Норденшельд привел свою шхуну «Вегу» к мысу Челюскина. Немногословный скандинав на этот раз все же решил обратиться к команде.

— Мы достигли великой цели! — взволнованно говорил Норденшельд. — К ней стремились в продолжение многих столетий. Но впервые судно стало на якоре у самой северной оконечности Старого Света!

За Норденшельдом на несколько десятилетий укрепилась слава первого путешественника, достигшего самой северной точки Евразии. Но великий швед ошибался. Не «впервые». История - рано или поздно — всё расставляет по местам. Русские поморы из Мангазеи обогнули Таймырский полуостров с севера за два с половиной столетия до Норденшельда. Но об этом ученый мир смог узнать только в 1941 году.

...Осенью последнего предвоенного года гидрографическое судно Главсевморпути «Норд» проводило изыскания в море Лаптевых у восточного побережья Таймырского полуострова. 12 сентября топограф Н. Линник и гидрограф А. Касьяненко в сопровождении пары матросов высадились на северном острове Фаддея: предстояло провести рекогносцировку береговой полосы. Небольшой отряд вскоре был остановлен возгласом матроса Кирина:

—  Гляди-ка!

Подбежавшие товарищи увидели торчащий из гальки медный котел.

—  Наверное, Амундсен оставил, — предположил Линник, знаток арктических мореплаваний. — Норвежец плавал в здешних местах в 1919 году.

Группа отправилась по намеченному маршруту, но Линника начали грызть сомнения: «А почему, собственно, Амундсен? Может, кто-то другой?»

Решили вернуться к находке, тщательнее обследовать место. Сомнения грызли топографа не напрасно. Медный котел оказался не одинок. Рядом с ним нашли медные кастрюли, сковородки, поржавевшие ножницы, связку голубых бус, колокольчик, догнивающие куски шкур. Все эго привалено галькой и камнями.

— Консервных банок не видать, — заметил гидрограф Касьяненко.

— Кажется, ребята, которые оставили это богатство, плавали в те времена, когда консервов еще не изобрели, — откликнулся Линник.

Вернувшись на борт «Норда», они подали рапорт начальнику гидрографического отряда Сеньковскому. Леонид Иванович чрезвычайно заинтересовался находками, хотя касательства к цели экспедиции они не имели. На следующий день на остров Фаддея отправили усиленный отряд. Более детально обследовав место первой находки, моряки обнаружили монеты, серьги, перстни, нательные кресты. Апофеозом стало старинное покореженное ружье. Основательно рыть не стали, посчитав, что археологи-специалисты сделают это квалифицированнее.

Зимой находки были отправлены в Ленинград, в Музей Арктики. Оказалось, что основные открытия впереди. Снова повезло Линнику. С каюром Л. Рыкаловым он поехал на заготовку дров. От места зимовки «Норда» (судно зимовало во льдах) топограф отъехал километров семьдесят, двигаясь по берегу залива Симса, и здесь наткнулся на полусгнившую избушку, от которой осталось три венца. Сохранилась печь из каменных плит. Зимовье невелико, три шага в длину и ширину. Апрельский снег тверд и высок, о раскопках не могло быть и речи. Решили подождать до лета. В конце июня сюда прибыли две топографические группы. Отправившийся на охоту (она в здешних местах знатная!) моторист Ф. Саблуков вернулся через несколько минут. Неподалеку от догнивающей избушки он заметил лежащие на земле медные котлы. Уставшие топографы бросились к зимовью. Находки оказались побогаче, чем на острове Фаддея. Кроме монет и колокольчиков нашли компас, солнечные часы, огниво с кремнем, обломки лыж. В самой избушке обнаружили человеческие кости. Стало ясно, по крайней мере два человека нашли здесь свой последний приют. Когда же разыгралась эта полярная трагедия на восточном побережье Таймырского полуострова?

...Уже гремела война и ленинградский Музей Арктики эвакуировали в Красноярск. Сюда доставили и новые находки. Близоруко щурясь, в полутемной комнате краеведческого музея их тщательнейшим образом изучал Борис Осипович Долгих, наиболее опытный научный сотрудник, большой знаток быта северных народов, исходивший многие сотни верст по инородческим тундрам. Находок много, свыше ста, все их нужно классифицировать. Только они могут подсказать, что же произошло на острове Фаддея и на берегу залива Симса. Знаний и эрудиции Долгих не занимать, хотя он сравнительно молод. Но как заставить говорить немые полуразрушенные вещи?

Борис Осипович для начала раскладывает все найденные монеты. Основная масса приходится на времена Ивана Грозного. Много денег царствований Федора Иоанновича и Бориса Годунова. Попадаются монеты смутных времен: Лжедмитрия, Василия Шуйского. Монет царствования первого Романова — Михаила — немного. А на эпоху Ивана Третьего всего одна. Какой вывод можно сделать, зная, что Михаил Федорович воцарился на русском престоле в 1613 году? Ясно, что плавание состоялось чуть позже этого времени: романовские деньги еще не особо разошлись, зато в ходу монеты его предшественников — Бориса Годунова, царя Федора, Грозного Иоанна. Среди монет ни одной иностранной, только нюрнбергские посеребренные жетоны, ходившие по всему свету.

Это весьма красноречиво: судно и экипаж, потерпевшие крушение в море Лаптевых, на восточном склоне Таймыра, явно были русскими.

Долгих продолжает свою классификацию. Он отмечает: среди найденных вещей многие предназначены на продажу, даже точнее — на продажу таймырским туземцам: медные котлы, кастрюли, бусы, колокольчики, промышленные топоры, предохранительные пластинки для стрельбы из лука — все это пользовалось большим спросом среди местных тундровиков. Котлы в семьях долган и нганасан передавались из поколения в поколение.

Характерные особенности этой группы вещей помогли сделать немаловажный вывод. Продавцы, прибывшие морем к берегу Таймыра, хорошо знали запросы тундровиков: или они сами здесь уже не первый раз либо у них имелись предшественники, которые сообщили, какие товары выгодно продавать в таймырских тундрах.

Большую ценность представляли компас и солнечные часы. Происхождения они явно европейского и характеризовали владельцев как людей, знакомых с новинками тогдашнего судовождения. В России той поры приборы являлись исключительной редкостью.

Один из погибших на берегу залива Симса явно принадлежал к важным людям. Об этом говорили изъеденный ржавчиной именной кортик и жалованная грамота, в которую кортик завернут. От нее, к сожалению, осталась только самая верхняя часть, заглавие.

О том, что у погибшего судна просвещенный экипаж — свидетельствовали и шахматные фигурки из мамонтовой кости. Этой игрой в ту пору баловались исключительно люди грамотные.

По куску оленьей шкуры, сшитой жилами, Долгих предположил, что путешественники имели контакты с местным населением, которое при шитье использует именно оленьи жилы. По размеру найденного чирка он определил, что одним из погибших, скорее всего, была женщина. Кто она? Понятно, верная жена. Офицера? Купца? Ищите женщину! Семнадцатый век. Дальняя Арктика. Но наши бабы уже там!

Сделав эти выводы, можно было приступать к реконструкции трагических событий. Долгих выстраивал свои размышления так.

Хорошо оснащенная торгово-промысловая экспедиция, состоящая из русских поморов, вышла на мореходном коче с ясно поставленной целью — восточное побережье Таймыра, края, богатые пушниной, где можно совершать выгодные сделки с аборигенами. Экспедиция двигалась с запада полуострова (в первой четверти семнадцатого века юг и восток отпадали: к этому времени русские еще не продвинулись столь далеко в глубь Сибири). У острова Фаддея поморский коч налетел на камни. Экипаж, по всей видимости, сумел спастись. На острове была оставлена часть вещей, за которыми собирались вернуться позже. Об этом говорил характер фаддеевских находок — в основном вещи, приготовленные на продажу, ружье же — поврежденное и уже непригодное. Вещи заложены камнями, чтобы их не растащили вездесущие песцы.

Экипаж насчитывал не менее десятка человек. Погибло двое или трое. Зимовье, видимо, построено специально для людей, которые не могли двигаться вперед. Одна из них — женщина. Кто же второй? Долгих предполагает, что это должен быть тот человек, который носил кафтан тонкого сукна, имел именной кортик и жалованную грамоту. Но явно не представитель власти — северная экспедиция вряд ли была государственной. Тогда кто же? Вероятнее всего, кормщик. Он владеет кочем, человек опытный и, скорее, старый. У него достаточно средств, он обладает современнейшим по тем временам мореходным инструментом. Человек, уважаемый среди поморов, мог быть обладателем и жалованной грамоты. Женщина — его жена, это не противоречит поморской практике. Кормщики брали с собой и малолетних сыновей (вспомни Ломоносова), а иногда и жен. Особо настырных. Экипаж построил для них зимовье, а сам двинулся в глубь Таймыра, чтобы встретиться с тундровиками, подогнать оленей и спастись. Кажется, задача оказалась невыполнимой. Оставшиеся в зимовье, ожидая, съедают все припасы, начинают питаться «погаными» песцами (об этом говорят многочисленные кости), а затем умирают голодной смертью.

Так или не так на самом деле протекала полярная трагедия, можно лишь предполагать. Но совершенно ясно, что русские поморы в начале семнадцатого века — задолго до Норденшельда! обогнули мыс Челюскина.

Как только закончилась война, Институт Арктики командировал на остров Фаддея специалиста-археолога. Это был молодой на ту пору сотрудник Ленинградского отделения академического Института археологии Алексей Павлович Окладников, позднее известнейший сибирский академик.

Окладников провел дополнительные раскопки, наметанным глазом специалиста взглянул на место полярной трагедии. По многим вопросам Окладников не мог не согласиться с Долгих. Да, действительно, все свидетельствовало о том, что именно здесь потерпела кораблекрушение русская экспедиция, снаряженная торговыми или промышленными людьми. Окладников мог бы вспомнить слова известного историка-сибиреведа Сергея Бахрушина, который так описывал мореходов семнадцатого века: «Предприимчивые и смелые, алчные до добычи и выносливые в лишениях, они на своих плоскодонных кочах бесстрашно пускались, пробивая всюду дорогу служилым людям, служа им разведчиками и «вожами».

Но все же, по версии Окладникова, события у берегов Таймыра развивались несколько иначе, чем по Долгих. Он предполагал, что коч не потерпел крушения, а просто вынужден был остановиться на зимовку из-за ранней зимы, когда возвращаться уже не имело смысла. Для стоянки поморы выбрали залив Симса, построили здесь зимовье, благо, что плавника на берегах предостаточно. Всю зиму экипаж занимался промыслом, применяя рогатины, луки со стрелами и другие ловушки. Угроза голодной смерти заставила их питаться песцами. Тем не менее трое зимовщиков не выдержали полярной зимы.

Оставшиеся в живых, дождавшись арктического лета, использовали имевшуюся в их распоряжении лодку и где-то в июле-августе перебрались на остров Фаддея. «Сломанная лодка, покинутые на произвол судьбы ценности и отсутствие следов каких-либо жилищ не оставляют сомнения в том, что остановка промышленников в этом лагере оказалась непродолжительной и закончилась новым несчастьем. Лагерь на о. Фаддея стал последним лагерем этих людей, и именно здесь, по-видимому, окончилась их отчаянная борьба за жизнь».

К таким умозаключениям пришел Окладников. В его варианте есть большие неувязки. Если коч не потерпел крушения, почему же им не воспользовались для обратного пути? Почему построили столь крохотное зимовье, в котором трудно поместиться, а тем более жить продолжительное время экипажу, а это как-никак добрый десяток человек? Почему двинулись на лодке не вдоль берега, а в открытое море к острову Фаддея? Почему не захватили с собой мореходный инструмент?

Однако, расходясь в частностях, в главном они были единодушны. Выступая на двадцать пятой юбилейной сессии Института Арктики, академик Окладников основное внимание уделил доказательствам того, что экспедиция, потерпевшая крушение, двигалась с запада. Но если Долгих считал, что снаряжена она где-то на европейском севере России, то, по мысли Окладникова, мореходы отправились на восток вокруг Таймыра из сибирской Мангазеи.

«В пользу такого вывода, — доказывал он, — свидетельствует и вся историческая обстановка того времени. Если восток был совсем лишен русского населения или только начинал осваиваться русскими, то к западу от Енисея уже давно существовал крупный экономический центр, на который опиралась хозяйственная, политическая и культурная экспансия русских на севере — Мангазея. Таким образом, наиболее вероятно, что наши путешественники также шли с запада — из Мангазеи, направляясь в неведомые пространства северо-восточных областей Сибири».

Окладников постарался уточнить время трагической экспедиции. В 1619 году царским указом все плавания Северным морским путем были осторожно, но непреклонно запрещены. Незадолго до этого служилые казаки привели к ясаку самоедов и тунгусов Хатанги, живущих как раз на востоке Таймыра. Известно, что в устье реки Пясины в 1610 году побывал двинский кормщик Курочкин. Видимо, на это же время приходилась и экспедиция, трагически закончившаяся у острова Фаддея: не раньше 1610-го и не позже 1619 года.

В последние годы появляются новые версии, но в главном сходятся все — еще в семнадцатом веке, в его начале, русские люди отважно обогнули самую северную точку евроазиатского материка. Нисколько не умаляя смелости предприимчивого Норденшельда, с огромной гордостью мы можем говорить о древних русских мореходах, которые — не положив себе предела — первыми шли опасными путями. Даже женщины!


## Зависть Шаляпина

—  Я горжусь, что я русский, и завидую, что не сибиряк!

Эти замечательные слова произнес великий русский артист Федор Шаляпин.

У него был повод — он прочел эпопею сибирского писателя Григория Гребенщикова «Чураевы», и у великого баса Отечества хватило дыхания, чтобы выдохнуть этот восторг:

—  Горжусь, что русский, завидую, что не сибиряк!

Наверное, можно только страстно позавидовать: были же такие времена, такие люди, такие книги. Такие реакции и такие восторги!

Не оглядывайтесь далеко, вспомните про себя: давно ли вас обожгла прочитанная книга, да так, что вы не пожалеете самых высоких слов восторга и восхищения! Можно и еще вспомнить: давно ли вы сами себе завидовали: что вы — сибиряк? Когда последний разок вас распирала гордость, что вы — сибирской породы? Сибирской природы и сибирской породы?

Эх, дубинушка, ухнем!


## Артур Чилингаров: «У России — арктическая душа»


Перед Россией грандиозная задача — доказать свои арктические приоритеты. Кроме того: чей Северный полюс?

Понятно, Северный (как и Южный) полюс должен принадлежать всему человечеству. Но чей он? У России прекрасные шансы.

Кроме российской Сибири-суши, есть еще Сибирь глубинная, погруженная. Подводные хребты Ломоносова, Менделеева, Гаккеля — это все та же Сибирь, но Сибирь подводная, под льдами и водами Северного Ледовитого океана.

Северный полюс находится как раз на одном из этих погруженных хребтов — и, таким образом, не что иное, как та же глубинная Сибирь.

У нас в России есть Чилингаров. Артур Николаевич Чилингаров. Герой Советского Союза и Герой России. Депутат Госдумы России. Выдающийся современный полярный исследователь. В России есть Чилингаров, и, я полагаю, арктические приоритеты России будут доказаны.

Конечно, брэнд. Произнесите: Артур Чилингаров. Что сразу всплывает? Северный полюс. Арктическая Россия. Главный полярник России.

Ну и, пожалуй, главная борода России. Прославленная. Знаменитее нет. Я, правда, позабыл поинтересоваться: чему Артур Николаевич посвятил свою бороду. Как правило, у такой шикарной бороды своя история.

Честно признаемся: не случись Артура Чилингарова — помнила ли бы сейчас Россия в свои постоянно трудные годы про свою Арктику.

Понятно, Чилингаров — авантюрист, не просто международного — высочайшего класса. Но как иначе разбудить отечественного бюрократа и вялую власть?

А ведь ясно: Арктика — это шанс России. Это пуповина XXI века. Прав великий Ломоносов в своем пророчестве о могуществе российском, прирастающем и Сибирью, и северными ледовитыми морями. Можно пророчествовать. Можно действовать. Чилингаров действует. У него много оппонентов и критиков. Особенно мирового калибра, международного. Арктический натовский империализм (США, Канада, Исландия, Норвегия) против него.

Но это правило: чем больше дело — тем больше критиков.


Омельчук: Артур Николаевич, экспедиция «Арктика» продолжается?

Чилингаров: В рамках Международного полярного года, инициатором которого была Россия, мы, конечно, подтолкнули интерес к Арктике. Помимо этого: у кого-то зависть, у кого интерес, у кого стремление обогнать Россию. Появились деньги, многие страны в эти годы планируют строительство собственного ледокольного флота, и, естественно, более бурную экспедиционную деятельность. Но и мы не останавливаемся. У нас есть четкая позиция, есть полярная доктрина, утвержденная Президентом России. В рамках нашей арктической стратегии и этой доктрины мы развиваем высокоширотные (в Арктике и Антарктике) работы. Атомный отечественный флот вернулся в государство, в Россию: многие годы он был акционерным обществом.

—  Был беспризорным?

—  Естественно. Акционерное общество — это частники, это в принципе неправильно для стратегических целей страны. Сегодня он в государственной корпорации, есть планы по строительству нового атомного флота. Сегодня благодаря именно этому флоту Россия, конечно, лидирует в арктических исследованиях. Но останавливаться нельзя. Принято решение, идет проектирование нового атомного ледокола. Последний мы построили больше 20-ти лет назад. В рамках полярной доктрины мы активно продвигаем организационные мероприятия, должна быть управленческая структура «Севморпуть». Архангельск — столица «Севморпути», он имеет мощный судостроительный потенциал. В «Севморпути» — не только система навигации и обеспечение безопасных плаваний, это понятно, мощные судостроительные структуры. В Минтрансе, в агентстве морского и речного флота такие решения уже есть. Под экспедиционную деятельность надо вышибать деньги, мы получали финансирования под международный полярный год. Минфин очень обрадовался, когда он закончился. У нас две задачи: «Севморпуть» и шельф.

—  Как много удалось по программе международного полярного года выбить и пробить?

— У нас возобновились дрейфующие станции «Северный полюс». Сегодня очередной «СП» во льдах, там, за полюсом, шестнадцать ученых уже более семи месяцев дрейфуют, кроме них никого больше нет в Ледовитом океане на этот момент. Это российская дрейфующая станция, она работает по плану. Начата подготовка новой станции. Это направление мы будем продолжать: уникально наблюдение с естественной платформы, со льда, интерес очень большой. Конечно, должна быть общая задача — изучение Ледовитого океана в рамках климата планеты и более конкретная — шельф. Заявку мы можем тянуть до 2013 года. Мы подавали один раз, у меня на стене висит карта рельефа дна Ледовитого океана, но это оказалось недостаточно для того, чтобы доказать, что Россия прирастает не только Сибирью, но и Ледовитыми морями. Есть целый комплекс научных наблюдений, к которому подключены Академии наук, Гидрометслужба, Министерство природных ресурсов. Естественно, для СМП базово и исторически Архангельск: поморы и архангелогородцы.

—  Русский Север начинался...

—  Начинался Русский Север, конечно. Поэтому Мурманск не конкурирует, у него есть своя транспортная программа, в Мурманске — морской порт. Ямал, Ямальский полуостров, все станции там знаю, на всех станциях бывал — работал: Новый Порт, Салемал, Тадибияха, остров Белый, Харасавэй, Мара-Сале. Везде я был, там работали мои друзья. Я активно участвовал, в том числе, в выгрузке на припай, это моя идея! — на Ямале. Я первый. В 1976 году. Атомоход «Ленин» и морской сухогруз «Павел Пономарев».

—  Кстати, о полярных станциях. Такая грустная страница...

—  Восстанавливаем. «Остров Белый» мы восстановили. Будем привлекать, да, будем привлекать губернаторов. Есть программа.

—  Восстановить хотя бы в рамках 1914 года.

В самое лучшее, в советское время было 100 полярных станций. Это же не только наука, это и присутствие, понимаете. Интерес к Арктике, к островам, он есть и в других странах, очень много проектов, связанных с изучением Северного морского пути. «Севморпуть», когда существовал, практически военизированная организация, каждый день подъем советского флага. Кроме науки, которая худо-бедно выполняется, мы восстановим...

—  100 станций или...

—  Сейчас столько не надо. 40 станций достаточно, с учетом того, что есть спутник, полярки должны быть на островах. Ямал — само собой, его называли «газовый континент», я очень рад, что железная дорога строится, та, которую называли «мертвой дорогой»: Воркута—Салехард, там погибло очень много людей, которые строили эту дорогу.

— Артур Николаевич, Ваше отношение к версиям глобального потепления и роль Арктики — она первая жертва глобального потепления или выигрывающая сторона?

—  Меня избрали членом-корреспондентом Российской Академии наук, я общаюсь с академиками, с учеными, с теми, кто активно изучает климат. Разные совершенно у многих позиции, в принципе, но все за то, чтобы мы продолжали наблюдение, потому что, возможно, это просто цикличность. Может быть.

—  Не все однозначно?

— Не так. Натурные эксперименты говорят, что льда стало меньше, деловитость в районе Полюса ослабла, стало льда меньше. Организация дрейфующей станции труднее, мы ищем льдину на год, задача затрудняется, если раньше мы находили за 10 дней, сейчас месяц искали. Ученые к тому, что связано с прогнозами, чуть ли Севморпуть будет чистым ото льда, по-разному относятся. Здесь нужен долговременный, многовековой ряд наблюдений. В свое время много говорили об озоновых дырах. Академик Израэль, главный у нас специалист по изменению климата, считает — цикличность. Это трудно ухватить, больше 100 лет нет наблюдений. Поэтому никто не торопится, но то, что ученые ищут решение и занимаются этим, я думаю, очень важно.

—  Когда Вы сидели вплотную, в Арктике, это были самые холодные годы, самые морозные?

—  Холодно было, конечно, холодно. Я же ледовый разведчик, я летал на самолетах по трассе Северного морского пути, это самые лучшие годы мои, мечта была после окончания морского училища. Очень наблюдательный человек, мы же рисуем карту, тогда еще не было средств передачи на корабль, мы прямо зависали над кораблем и бросали вымпел, в нем пенал, в котором карта и рекомендации исследования во льдах.

—  Налетали норму на пять пилотов?

— Я думаю. У них саннорма в месяц 100 часов. Я эти 100 часов точно каждый месяц налетывал.

—  Скажите, Артур Николаевич, для себя мы доказали, что хребет Менделеева, Ломоносовский хребет — это Сибирский шельф?

—  Есть человек очень грамотный, наш представитель, член комиссии Организации Объединенных Наций по шельфу, Юрий Казьмин, он говорит: «Чилингаров не зря столбил Северный полюс, сибирская родословная хребта Ломоносова по предварительным данным подтверждена... Чилингаров устанавливает там флаг. И правильно сделал. Таким образом мы подтвердили, что и впредь будем претендовать на ресурсы морского дна до Северного полюса».

—  Мы себя, Россию, убедим, а трудно будет убедить ученый и политический мир?

—  Насчет политического — другая совсем история. Для меня важно, я советский и российский полярный исследователь, у меня одна позиция по этому поводу. Научный мир, ученых можно убедить только исследованиями и доказательствами. С политиками очень трудно. Могу прямо сказать, оценивая возможности в Арктике... В Антарктиде, конечно, американцы опережают всех и по базам, и по техническому оснащению, имеют свои самолеты, их «геркулесы» садятся на лыжах, взлетают на колесах. У нас этого нет. «Южный полюс» — их станция, гигантская станция, на которую они потратили большие деньги, это чисто их преимущество. На Южный полюс без их согласия попасть нельзя. В Арктике, хоть мы и за международное сотрудничество, но сегодня мы имеем такой атомный флот, который может в любую точку Ледовитого океана доставить ученых. У нас есть отработанный способ организации лагерей, непосредственно в районе Полюса. Лагерь «Борнео» мы организуем уникальным способом, практикуем взаимодействие с военно-воздушными силами, с десантниками, с десантным сбросом на парашютах всего необходимого для лагеря. Способ отработан. В районе Полюса есть российская дрейфующая полярная база, о чем это говорит? Никто другой сегодня такого сделать не может. Это нам удалось сохранить с советских времен. Моя инициатива: Совет безопасности РФ вылетал в Арктику, мы провели рабочую встречу на Земле Франца Иосифа, никогда так высоко, я имею в виду — в высоких широтах, не собирались руководители двух палат парламента, министр обороны, секретарь Совбеза. Проходила рабочая встреча.

—  Скажите, а когда Россия утратила арктический сектор Советского Союза?

— При Сталине была линия проведена: от Мурманска через Северный полюс до Уэллена на Чукотке, было написано на всех картах «Полярные владения СССР». Но под влиянием демократических перемен мы ратифицировали Конвенцию но морскому праву.

—  Могли не ратифицировать?

—  Соединенные Штаты до сих пор не ратифицировали. Канада имеет. Но мы ратифицировали Конвенцию и подчиняемся международным договорам. Такая была ситуация на тот период. Сегодня другая.

—  Скажите, Артур Николаевич, не было бы Чилингарова: прощай, российская Арктика? Никто в стране, честно говоря, не занимался бы этим. Как Вам удается?

— Ну не совсем так. Не совсем так. Но, видимо, судьба. Я лидер сегодня, государство меня не забыло, поэтому я весь в орденах, и пока бьется сердце, свою основную задачу, используя депутатский статус от Архангельска и от Ненецкого округа, обязан растить смену, заниматься защитой арктических интересов России. Кто-то должен... Так судьба распорядилась.

—  Раскройте все-таки секрет — как удается?

— Удается. Удается пока. Вчера меня избрали президентом Полярной академии в Санкт-Петербурге, я хочу больше сил посвятить подготовке кадров. Надеюсь, оживлю работу Полярной академии.

—  Президент Медведев слетает на Северный полюс?

— Я думаю. Есть вопросы безопасности. Важно, конечно, присутствие главы государства на родной территории. «Севморпуть» в советское время — гигантское дело, великий проект, была возможность разведать полезные ископаемые, те, которые сегодня практически кормят Россию. И нефть, и газ, золото, алмазы. Это все же с помощью Северного морского пути разведывалось, геологи, базы работали. После Советского Союза Россия это получила, живем сегодня за этот счет. Посмотрите карту — все по трассе Северного морского пути. Задачу поставил президент Дмитрий Медведев, чтобы поколение через 50 лет получило такой же запас полезных ископаемых. Это прочность государства для наших внуков, правнуков. Это российское. У нас есть шанс гигантский запас полезных ископаемых оставить по наследству, поэтому мы и боремся сегодня и за хребет Ломоносова, и за хребет Гаккеля, и за хребет Менделеева. Параллельно делаем погружения на дно озера Байкал, которое имеет гигантские запасы пресной воды, а вода очень скоро будет так же дорога, как и нефть.

Омельчук: Артур Николаевич, у России арктическая душа?

Чилингаров: Конечно. Арктическая. Ваша, сибирская душа.


## Полярная трагедия


Амстердамский бургомистр Николас Витсен, человек весьма ученый и эрудированный, имел широкие связи среди русских вельмож, приближенных к царскому двору. Но это были не обычные светские связи. Витсен пользовался любой предоставившейся возможностью, чтобы узнать что-то новое, интересное об обширных северных окраинах России, ее сибирских владениях.

Если других иностранцев эти вопросы волновали с чисто меркантильной стороны, то у Витсена интерес был научным. Именно ему мы обязаны тем, что знаем о многих русских отважных первопроходцах. Он издал в Амстердаме солидный труд «Север и Восточная Тартария». В нем немало нелепиц и неточностей, но это с современной точки зрения. По тем временам, когда о полярных областях Земли было крайне мало известно, его труд представлял собой образец добросовестности и кропотливой тщательности.

Следует отметить, что свою книгу Николас Витсен посвятил Петру Первому, показав тем самым уважение к преобразователю России.

Витсену мы обязаны и тем, что имеем сведения о подвиге русского кормщика Родиона Иванова и его товарищей. Витсен встретился с Ивановым, будучи в Москве, и, видимо, провел не один вечер, слушая увлекательные рассказы бывалого морехода, много повидавшего и испытавшего на веку.

Мезенский кормщик Родион Иванов занимался промыслом морского зверя в Баренцевом и Карском морях. Дело было ему «за обычай», им занимались многие поколения русских поморов. Корабли промышленников той поры крепки, но все же не настолько надежны, чтобы вытерпеть любой арктический шторм. В штормовом сентябре 1690 года (а сентябрь в Карском море злой) промысловый коч, у руля которого стоял Иванов, потерпел крушение. Это случилось недалеко от западного побережья полуострова Ямал, у отмелей Шараповы Кошки. Случись это чуть мористее, вряд ли кто бы и узнал о разыгравшейся трагедии. А так все пятнадцать моряков спаслись. Два других коча, вместе с которыми вел промысел Иванов, видимо, разметало штормом.

Надо знать, что представляют из себя Шараповы Кошки, чтобы понять всю меру мужества Иванова и его товарищей по несчастью, решившихся здесь зимовать. Песчаные отмели без признаков растительности, продуваемые всеми ветрами, в штормы заливаемые почти полностью водой. Но у поморов иного выхода не было... «Матерый берег», отделенный от островов не особо широким проливом и безымянной речкой, тоже представлял из себя совершенно ровную местность без единого кустика.

Зимовье промышленники лепили из глины, примешивая в нее моржовую и тюленью кровь, шерсть. Когда эта масса просохла и затвердела, ее обложили досками — остатками коча. Умелые поморы буквально из ничего сумели соорудить себе вполне надежное жилище, защищавшее их как от жестоких здешних ветров, так и от многочисленных в ту пору белых медведей, полярных волков и иных хищных обитателей арктических берегов. Больше того, умельцы сложили печь из той же болотной глины, которую добывали со дна проливов, отделяющих один остров от другого. Печь вполне исправно топилась. На топливо собирали плавник. Большие лесины приходилось нести к зимовке за многие километры. Но огонь — это жизнь...

Коч не готовился к длительному плаванию, запас провизии у зимовщиков ограничен. В суете кораблекрушения мало кто думал о провианте. Поэтому первую неделю потерпевшие бедствие вынуждены были питаться только водорослями, которые в здешних местах водились отнюдь не в изобилии. Морскую капусту отмачивали, смешивали ее с мукой, которую каким-то чудом удалось спасти и вынести на берег.

Но поморы всегда знали, на что идут. Среди них, как правило, не было тех, кто падал духом. Через неделю они уже наладили промысел моржей, тюленей и питались их мясом. Случалось морякам завалить pi «хозяина льдов». Зазря в него не стреляли, к тому же, по поморским поверьям, мясо белого медведя считалось «нечистым», к нему прибегали лишь в крайних случаях. Крайние случаи эти, впрочем, были нередки. Тогда в похлебку шло не только медвежье мясо, но и кожа шуб и сапог, которую размачивали и варили в солоноватой воде. С водой стало легче только после того, как выпал снег. Осенью же и весной зимовщики вынуждены были копать в вечной мерзлоте неглубокие ямы, в которые и собиралась солоноватая вода.

Главную опасность представляла для поморов цинга — смертный бич многих поколений полярных путешественников.

К весне в глиняном домике осталось всего четверо истощенных поморов. Их старший товарищ Родион Иванов постоянно поддерживал веру оставшихся в неминуемое спасение.

Этот простой, но грамотный помор даже в час такого испытания делал все, чтобы в себе и в своих товарищах поддерживать страсть к жизни. Сам он занимался описанием островов, на которые его занесла не очень счастливая звезда.

Он отметил все немногочисленные сопки, высотки, которые не заливало водой и на одной из которых ютилась хижина спасшихся. Кормщик обошел все Кошки за четыре дня. На коче их можно было обогнуть за сутки. Отмели как бы притягивали к себе льды. Вокруг них постоянно синели льдины, хотя море вокруг было чистым и свободным. В прибрежной полосе в изобилии водились моржи и тюлени.

Заключил свое описание кормщик замечанием о том, что хотя между материком и Кошками корабли могут пройти, но места эти для плавания весьма неудобны, чем и вызвана нелюбовь промысловых людей к этим в общем-то богатым берегам.

Оставшимся в живых зимовщикам повезло. В августе следующего года на горизонте появилось судно промышленников, которые увидели на сопке странное жилище и сумели подойти к берегу.

С борта судна Родион и его три товарища молча поклонились могилам, оставшимся на берегу.


## «Суровый долг исполняя...»

Два бота под Андреевским флагом 29 июля 1734 года вошли в Карское море. На их бортах было выведено: «Экспедицион», «Обь». Карское море видело официальные стяги голландцев и англичан, но русский государственный флаг встречало впервые. Поморы, влекомые в далекие северные широты звездой промысловой удачи, флагов на своих кочах и карбасах не держали. У российского же флота до окраинного студеного моря все как-то не доходили руки.

«Экспедицион» и «Обь» принадлежали Северной морской экспедиции (потомки нарекут ее Великой) — огромному государственному предприятию, так много сделавшему для изучения отдаленных рубежей огромной империи. Как ни парадоксально, экспедиция снаряжалась в годы, вошедшие в отечественную летопись как эпоха бироновщины, беспримерного засилья «неметчины», неограниченного господства всесильной Тайной канцелярии, время жестокой самодурки Анны Иоанновны. Как же в эту черную эпоху могла осуществиться столь благородная, патриотическая идея, едва ли не единственное светлое пятно в беспросветном десятилетии?


В числе организаторов экспедиции, участники которой описали почти полностью сибирское побережье страны и изучили Камчатку, называют канцлера Андрея Остермана, безродного немца и могущественного члена Государственного кабинета России. Однако подлинными инициаторами изучения русских окраин выступили такие выдающиеся патриоты, как обер-секретарь Сената И.К. Кириллов, тобольский губернатор Ф.И. Соймонов, президент Адмиралтейств-коллегии Н.Ф. Головнин, близкий к ним В.Н. Татищев. Это они сломили упорство царских бюрократов (Остерманово — в первую голову) и засевших в русской Академии немцев. Верные духу преобразований эпохи Петра Великого, истинные «птенцы» его гнезда, энтузиасты громадного по масштабам и замыслам предприятия привлекли к осуществлению идеи молодых исследователей, взращенных в эпоху Петровских реформ и свято веривших в его государственные предначертания.

Лейтенанты Степан Муравьев и Михайло Павлов вряд ли статусно достойны войти в эту славную когорту, но история не забыла их имена, как не забывает она имена всех первых.

Экспедиционные суда представляли из себя настоящие кочи. Зная, что небольшие поморские суденышки смело преодолевают ледовитые моря, архангельские корабелы, не мудрствуя лукаво, обратились к опыту умелых предшественников. Каждое судно в длину чуть превышало 16 метров, оба «были обшиты самою крепкою ладейною вицею, а палуба креплена кокорами».

Офицерский корпус экспедиции кроме лейтенантов составляли штурманы Василий Андреев и Таврило Руднев и два рудознатца — геологи Дмитрий Одинцов и Фридрих Вейдель. На каждом судне находился медик (по штатному расписанию — «подлекарь»). Оба экипажа составляли паству одного иеромонаха. В состав экспедиции были включены также переводчики и проводники. Для непредвиденных случаев на нужды экспедиции в Пустозерске местное начальство закупило стадо оленей, а в Обдорск завезли провиант из фондов Адмиралтейств-коллегии. Предусмотрительность не лишняя, учитывая и строптивый норов студеного моря, и невеликий опыт полярных мореплаваний. Основы отечественной школы арктического мореходства как раз и приходилось закладывать петровским выученикам.

Легкость прохода в Карское море удивила лейтенантов: «В море льдов не видели, чему кормщики и бывалые определенные у нас обретающиеся в Югорском Шару и при реке Каре самоеды весьма удивляются», — заносил в рапорт Степан Муравьев, сам запуганный инструкциями и рассказами бывалых людей.

По чистому до самого горизонта морю через два дня суда под Андреевскими флагами уже подходили к западному побережью полуострова Ямал. Войдя в залив Мутный, заправились пресной водой, на дрова подобрали плавник. Задержались у Шараповых Кошек: дул встречный. Лавируя и используя попутные ветры, кочи достигли широты 72 градуса 35 минут. Лейтенанты полагали, что находятся близко от цели — обского устья, но встречные ветры мешали идти вперед. Начали поиск зимовки с удобной гаванью, но подходящего места отыскать не смогли. «Морских зверей: моржей, свиней, белух, зайцев, медведей белых — видели довольно, по берегу снегов, льдов почитай по всему берегу множество... лесов ни единого прутика».

Корабли повернули к печорскому устью, откуда моряки уехали зимовать в Пустозерск. В Адмиралтейств-коллегии получили рапорт Муравьева.

«Многие имели нужды, — жаловался лейтенант, — а особливо от незнаемых берегов, которые весьма имели от себя далекую отмель, так что на пяти и шести саженях глубины берегу и с мачты не видать, а кормщики и бывалые люди не много далее Вайгача знают. А от тамошнего воздуха, почитай все, хотя несколько времени, пребывали тяжкими головными, грудными и цинготными болезнями, паче горячками больны».

Да, поморские традиции плаваний в Карском море были забыты почти напрочь, и русским морякам приходилось начинать с нуля.

Муравьев просил удовлетворить некоторые его просьбы. Столичное начальство вошло в лейтенантские нужды: в губернские города Архангельск и Тобольск полетели многочисленные реляции. Губернаторам предписывалось закупать оленей, из Обдорска навстречу экспедиции послать проводников. По новому ордеру полагалось, что но берегу суда будет сопровождать сухопутный конвой на оленях.

В следующий сезон Карское море показало исследователям, что оно не так ласково, как это могло им показаться в первый раз. Готовя рапорт, начальник экспедиции записывал: «И так было в том Шаре ото льдов утеснение, что принуждены стоять на мелях, и день и ночь разными способами от оных отбиваться, и едва могли спастися...»

Бесхитростный стиль повествования подчеркивает серьезность ситуации. Первая попытка пробиться через пролив окончилась неудачно. Во время второй моряки приложили все силы, чтобы пройти Югорский Шар. В тумане, при сильных ветрах, расталкивая льдины шестами, продвигались вперед. 18 августа «Экспедицион» и «Обь» в густом тумане потеряли друг друга из виду. Следуя на север, «Обь» поднялась до широты 73 градуса 11 минут. «Экспедицион» оказался на семь широтных минут ниже, дальше путь на север преградили льды. Муравьев искал Павлова у Мутного залива, но уже не застал его там: Павлов, убегая ото льдов, спешил к спасительному Югорскому Шару. Встретились корабли только в устье Печоры.

Неудача двух сезонов заставила Муравьева думать, что за одну навигацию любое судно не преодолеет расстояние от Печоры до обского устья, поэтому, «сожалея паче о том, дабы наш бедный труд не остался туне», предлагал столичным организаторам экспедиции предварительно послать по суше геодезистов, которые бы отыскивали удобные гавани и устанавливали мореходные вехи. Предложения эти были одобрены Адмиралтейств-коллегией. Но сам Степан Войнович уже не смог воспользоваться плодами своих инициатив. Оба капитана вошли в морскую историю не столько как отважные мореходы, а, скорее, как отчаянные скандалисты. Муравьев жаловался на подчиненного лейтенанта, что тот не выполняет предписаний. Павлова же, видимо, распирало тщеславие, что он опередил своего начальника, забравшись на несколько миль севернее.

Поручик Преображенского полка, выполнявший при экспедиции обязанности рудознатца, Одинцов «за своим пьянством» крикнул страшное по тем временам «слово и дело», а потом поочередно то отрекался, то вновь жаждал разоблачений. Жители Пустозерска, немало потерпевшие от начальственных свар заезжих путешественников, жаловались на всех сразу. Адмиралтейств-коллегии ничего не оставалось делать, как отрешить лейтенантов от командования. Муравьев и Павлов «за многие непорядочные, леностные и глупые поступки» (так мудро квалифицировались зимовочные склоки) были поначалу разжалованы в матросы, а затем, после дополнительного следствия, уволены в запас с восстановлением прежних чинов. Действуй лейтенанты подружнее, они могли бы гораздо раньше достичь того, что им вменяли в обязанность адмиралтейские инструкции. И все же нам не стоит забывать, что государственные исследования в Карском море связывают с их именами.

Новый начальник экспедиции был более дисциплинирован, властен и знающ. В 1717 году он закончил Навигацкую школу в Москве, а через четыре года столичную Морскую академию. Ко времени экспедиции лейтенант «майорского ранга» Степан Гаврилович Малыгин был уже автором «Сокращенной навигации но карте де Редюксион» — первого отечественного руководства по навигации. Малыгина из Вятской командировки вызвал его сокашник по Морской академии, один из руководителей Северной экспедиции Алексей Чириков.

Степан Гаврилович ревностно взялся задело. Дитя грубоватого века, усердие он понимал по-своему. В Адмиралтейство полетели жалобы от подчиненных подштурманов, которым он «головы ломал до крови», «ставил под томбуй на восемь часов», «скверно всячески» крестил малоизящной словесностью и собственноручно грозил убить до смерти и бросить в воду с камнем, перед этим отодрав «кошками». Жаловались на ретивого начальника подчиненные и за то, что он «казенное вино менял на самоедских песцов» и «делал разные притеснения».

Просвещенный навигатор не без достоинства оправдывался: бил «за противность и упрямство», «кошками» наказывал «не смертно», ставил под буи «не безвинно». И вообще «оные штрафы (!) не чрезвычайно им безвинны и не на всякий час к смерти».

Морской историк профессор Ю. Визе деликатно считал, что «этот грубый и жестокий человек был, однако, хорошим моряком, притом весьма образованным».

Однако навигационное мастерство Малыгин показал не сразу: для начала он посадил на мель у Болванского мыса «Экспедицион», который был раздавлен льдами. Команде пришлось спасаться на шхерботах. Неудача не поубавила энергии Малыгина, он тотчас же принялся за исправление второго экспедиционного судна.

Моряки понимали, что теряют драгоценные дни, поэтому поторапливать их не приходилось. 17 июня «Обь» вышла в рейс. Однако в печорском устье вновь произошла заминка. Жестокий шторм преградил выход в море, впрочем, и дальнейшая погода не благоприятствовала плаванию. Целых полтора месяца судну пришлось пробиваться до Югорского Шара. Маршрут на карте выглядел рваной линией. Несмотря на разгар лета судовой такелаж покрывался льдом, мешал управлению парусами. На судне снова открылась течь, за час воды набиралось на девять дюймов. Встреченные промышленники утешительного не сказали: на востоке они тоже видели много льдов. Здесь, у Долгого, «Обь» догнали два палубных бота, которые из Архангельска в срочном порядке (спасибо Муравьеву!) отрядили в помощь экспедиции. Малыгин перешел на бот «Первый», «Вторым» командовал лейтенант Алексей Скуратов. Лейтенант Сухотин повел на архангельскую верфь израненную «Обь».

Стоянка в Югорском Шаре вновь затягивалась. Только через три недели льды позволили продолжать путь на восток. Карский «мешок» был набит туго. Боты сиротливо торчали у острова Мясного, а капитаны терпеливо глядели в море, забитое сплошными полями льда. 5 сентября Малыгин собрал совет, на который пригласил унтер-офицеров и своих лоцманов — архангельских кормщиков. Решено было пробиваться дальше невзирая на тяжелую обстановку. Через пять дней суда вошли в устье Кары. Здесь стало очевидно, что пробиться дальше боты не смогут. Решили зимовать на Каре. Лето стояло холодное, а осень выдалась вообще жестокой. В начале октября ударили морозы, моряки ютились в каютах, не приспособленных к арктическим условиям. Однако тундра еще не промерзла, чтобы ехать по ней. Только к началу декабря собрали оленей для каравана, на котором решили добираться до ближайшего крупного населенного пункта — им оказался Обдорск. У двух судов остались на зимовку одиннадцать моряков во главе с квартирмейстером Андреем Великопольским.

В начале мая, перевалив Полярный Урал, моряки вернулись к своим судам. Зимовка вредно сказалась на мореходах, у многих появились признаки скорбута, но Малыгин расторопно отдал распоряжение собирать травы, которыми пользовались от цинги тундровики.

Только первого июля корабли смогли войти в устье Кары. На горизонте не исчезали льды, но решено было «под берегом» пробираться на северо-восток. Через девять дней боты бросили якоря в горле Байдарацкой губы, где исследователи провели промеры.

Снова, медленно определяя астрономические положения - устья Юрибея, Мутной губы, островов Шараповы Кошки, двигались на север. Прошли рекордную Павловскую широту. 24 июля, миновав западный входной мыс (позднее получивший имя Скуратова), оба судна встали в проливе, отделявшем материк от острова Белого (затем пролив нарекут именем руководителя экспедиции). Ветры задержали суда почти на месяц, и матросы на шлюпках смогли проверить многочисленные мели в проливе. Восемнадцатого августа подул попутный и под парусами боты обогнули восточный мыс Ямальского полуострова. Для описи обского побережья Ямала морякам потребовалось 25 полярных дней. В середине сентября, миновав устье Полуя, экспедиционные боты поспешили к Березову. Малыгин, передав дела Скуратову, уехал в столицу с отчетом.

Больше на Севере Степана Гавриловича не видели. Позднее он не совсем удачно командовал фрегатом на Балтике (его «Амстердам-галлей» потерпел крушение), возглавлял Рижский и Казанский порты. Капитан-командор попал в «Жизнеописание первых российских адмиралов» известного Владимира Верха, причем оказался там в хорошей компании рядом с основателями русского флота — Петром Михайловым, Соймоновым, Берингом.

Заканчивал экспедицию скромница и умница Алексей Скуратов. Место главного на втором боте занял подштурман Марко Головин. Покинув березовскую пристань 7 июля 1737 года, суда вошли в Обскую губу. «Море Мангазейское» встретило их неприветливо. По черноватой глади гоняло крупные поля льда. Бороться с ними приходилось, как отмечали капитаны, «с великим затруднением и опасностью». Во время одного из многочисленных штормов бот потерял якорь. Карское море в этот раз оказалось забито льдами, которые вскоре сдавили хрупкие суденышки. Боты легли в дрейф. Наступившие сентябрьские морозы остановили суда на полпути от Кары до Байдараты. Волнение и льды мяли судовую обшивку. Скуратов посчитал, что боты спокойнее перезимуют на берегу, и отдал приказ затащить их.

После того как подмерзла тундра, к Обдорску с Карской зимовки двинулся большой олений аргиш. Сторожить суда остался бывалый квартирмейстер Великопольский, помогать которому вызвались потерпевшие кораблекрушение поморы[1].

Путь с Кары до Архангельска на следующий год был благополучен. 11 августа потрепанные арктическими штормами и ветрами боты вернулись в родную гавань, откуда они вышли два года назад.

Задача Адмиралтейств-коллегии была выполнена. Моряки получили отпуск, только Скуратов засел за чертежи. Ему предстояло составить «Меркаторскую карту Северного океана».

«Особенно Малыгин и Скуратов отличались всеми достоинствами, которыми мы удивляемся в первейших и прославляемых мореходах, — хвалил своих предшественников адмирал Федор Литке, — решительностью, осторожностью, неутомимостью. Но препятствия физические были столь велики, а средства, им данные, столь недостаточны, что более должно удивляться тому, что совершено ими, нежели тому, что не сделано».

Закончить этот очерк хочется гимном, который пропел полярным исследователям историк прошлого века А. Соколов. Он писал:

«Страна пустынная и холодная, море, наполненное льдами, - таково место действия! Труды и лишения, беспросветная борьба и почти бесперестанная неудача — такова участь деятелей! Ни больших выгод им не предвиделось, ни большой славы себе они не могли ожидать. И между тем, исполняя суровый долг, они совершили такие чудные подвиги, каких очень немного в истории мореплаваний!»


## ...И изгнали народ мой с Новой Земли...


Помните: Тюмень в атомном окружении? С запада — под боком Белоярская АЭС (обещают, она будет расширяться), с юга атомная речка Теча, впадающая в Исеть, а берущая начало у знаменитого челябинского «Маяка». С востока — «Томск-7», закрытый город Северск — старая «Белая Борода», химкомбинат на реке Томи, впадающей в Обь.

По всей территории области оставили атомные следы геофизики, проводившие подземные атомные взрывы малой мощности в мирных, естественно, геологоразведочных целях. Подземными взрывами, впрочем, занимались па территории области и военные. А с севера? С севера — Новая Земля. То ли экс-ядерный полигон, то ли будущий ядерный могильник. Архипелаг Новая Земля снова заперт, окончательно засекречен, атомный народ не любит болтовни, гласность для НЗ существовала считанные месяцы неуправляемой перестройки. Мне в свое время честно пообещали обязательный полет на Новую Землю. Но я оказался в хорошо отрепетированном чиновничьем «футболе»: перезвоните - уточните - найдите икс, пошлите игрек вы опоздали: рейс улетел, перезвоните — уточните, пошлите — послали? Ну и так далее. Все помнят: атомное соседство — опасное соседство?

Давно хотел встретиться с коренным новоземельцем. Царско-советская колонизация полярного архипелага началась сосем недавно, век с хвостиком. Эта колонизация, кстати, связана с нашим почти земляком, соседом-писателем и путешественником, шадринским уроженцем Константином Носиловым.

... и Изольда.

Мечты сбываются. Неожиданно. В лесном райцентре Советский я заглянул в гости к самобытному местному художнику Вадиму Савинову. Он местный — кондинский ханты. Его жена — Изольда Прокопьевна, тоже врач. Она по отцу ненка, девичья ее фамилия Ледкова. Распространенная большеземельская фамилия. Род. Оказалось, я встретил человека, о встрече с которым мечтал давно. Изольда Прокопьевна Ледкова родилась на Новой Земле. Она покинула родной полярный архипелаг не по своей воле, как и десяток-другой ее соплеменников. Приближался год 1957-й. Помните: год новоземельского ядерного взрыва. Первого. Архипелаг вздрогнул. Планета напряглась. Человечество содрогнулось.

Мастерской у врачующего живописца, естественно, нет. Стандартная «двушка» в деревянной двухэтажке. Общую комнату можно считать за художническую студию. В этом салоне я и приобщаюсь к атомной полярной трагедии.

Атомное соседство всегда, если даже не смертельно, все равно опасно. Если по порядку, то выглядела история Изольды примерно так.

Немногочисленные жители Новой Земли узнали, стали догадываться, что не жить им на новой, но родной земле. Где-то в 57-м, уже с начала года пошли разговоры, что их начнут выселять. Разговоры и слухи длились недолго, летом всех уже совсем выселили. Ничего толком не объясняли. Хотя догадаться было несложно: военные собрались проводить именно на их земле особо секретные атомные испытания. Не стесняясь, говорили: надо освободить место.

Новая Земля для страны пригодилась как раз: бросовая, бесполезная, нужная не для людей, а для убийства людей в других местах. Местных не слушали, слушать никто не хотел. Решили в другом месте. Очень хорошо годилась для этих свирепых целей только их земля. Их архипелаг. Народу считано: «полярники» на станциях, понятно, военные, да промысловики: рыбаки и охотники.

Как ее отец, который дал это изысканное имя: Изольда. Зимой он промышлял песца, летом ловил вкусного гольца, осенью упромыслял тюленя.

У него детей шестеро. Они ютились в избушке, большой комнате, с нарами и маленькой кухонькой, где хозяйничала мама.

— Какие вы местные? — возражали им суровые военные. — С берега вас, поселенцев, привезли на военном корабле. Еще надо доказать, что вы здесь пораньше военных объявились. Вы же даже чумов здесь не ставите.

Да, какой спрос с вас, пришлых. Военные считали себя здесь подлинными хозяевами.

— Очень вкусный голец, — вспоминает Изольда. — Весной мы сетями ловили, а осенью речку перегораживали, запор ставили, городили речку, ставили фитиль такой с обручами. Вот перегородишь, в загородке дырка в фитиль, рыба идет косяком, вода светлая-светлая, все видно. Наверху устроишься на специальные козлы, вот рыба идет, косяк, рыба синяя-синяя, прямо видно: она тыкается, куда бы ей найти отдушину, нашла отверстие и идет в фитиль. Фитиль загружается, загружается, он уже под водой. Приезжают рыбаки, открывают запор, рыбу оттуда вычерпывают. И опять ждут, как наберется мешок-фитиль. Рыбы пёрло много. Все сами, артелей не было, одна семья, и все. Мы, дети, помогали. Надо ее распороть, засолить в бочки — мы солили, закупоривали бочки, а потом осенью приходил катер и забирал весь улов.

Тюленей много, сало заготовляли из тюленя, в основном зимой, осенью нерпу. Или идет белуха, в зиму делали снежные ямы, выкапываешь такие большие-большие ямины и туда шкуру с салом, просто делаешь без соли, без всего в снежную яму закладываешь и сверху снегом — до весны. Весной начинаем брить, сало от шкуры сбриваем, потом его надо чёрте че порубить и — в котел, большой такой котел, и на костер. Наше детское дело поддерживать костер, чтобы сало топилось. Это сало потом сливают в барабаны, двухсоткилограммовые бочки железные, потом осенью опять к нам приезжают и забирают это сало. Нужно еще было выполнять план по сбору яиц кайры. На все был план. Пушнина план. На рыбу план, на яйцо — план, на пух — план. Все по плану. Очень опасно собирать яйца кайры. Было дело, гибли, срывались со скалы. Особенно после дождя. Веревку не так перебросишь и уже летит на тебя камень. Без плана.

Бывшая новоземелка кутается в легкую серую длинную шаль. Может быть, последняя память родной земли, может быть, тепло. Родная земля — всякая теплая.

— Где мы жили — там два острова было, птица гага — она прямо под цвет пуха. Гнезда часто-часто. В июне заходишь, не ожидаешь, вообще не видишь ее, и вдруг у тебя из-под ног раз, и птица вылетает. В гнезде штук шесть-пять яичек, уже и цыплята выходят, мы пух там собирали. На гагачий пух нам тоже спускали план. У гаги очень вязкий пух, можно вязать нить, потом прясть. У нас же на Новой Земле все делали своими руками, привозного практически ничего. Мы шапки вязали из пуха. Они невероятно теплые. Эту кофту мне мама связала, я училась в институте, где-то в 64-м году, вот она мне кофту связала. 30 лет уже кофточке.

Пароход на советскую Новую Землю по царской традиции ходил два раза в год. После семилетки Изольда направилась в Архангельск, хотела поступить в медучилище — мечтала выучиться на доктора. Но пароход ушел без Изольды — ударил шторм, и с их становища пассажиров не забрали. Целую неделю они провели на берегу без еды и пищи.

Целый год ей пришлось провести на зимовье у отца: восьмого класса в школе не было, а дважды учиться в седьмом отличница Изольда сама не захотела. Что такое жизнь промысловика на Новой Земле на становище отца, она узнала с лихвой.

Я, кстати, почему-то не спросил: ее отец — поклонник французской драмы или поклонник популярной советской артистки? Изольда...

— Конечно, зима суровая. Особенно — полярная ночь наступает, вьюги сильные, мы в интернатскую баню ходили по веревочке, нас за веревку привяжут, такие сильные ветра и пурги, и мы идем, нас человек десять. Воспитатель вначале, дальше мы по веревочке, а дальше опять взрослый. Ветер аж с ног срывает. Пурга дом занесет, сровняет крышу с землей, потом ходим откапываем друг друга. Неделю пурга, там же никакой защиты нет, голое место, метели сильные.

— Наверно, обрадовались, что вас увезут с Новой Земли?

—  Радости не было почему-то. В 42-м году немецкая подводная лодка приходила, пожар устроила большой, все сгорело. Мы встречались с женщинами с Новой Земли, с мужчинами, у всех мнение едино, если бы, допустим, открыли Новую Землю, разрешили бы всем, кто еще в силе: так поехали бы туда жить все равно. Настолько Север захватывает: притягивает своих.

— Протестовал кто-то в 57-м году: я здесь родилась, никуда отсюда не уеду?

— Большой авторитет, это Илья Константинович Вылка. Президент Новой Земли. Председатель райсовета. Конечно, много разъяснительной работы проводил. Но слушали его у нас как? Он отец всем, наверно. Он умел в общем-то внушительно сказать, рассказать доходчиво. Раз он говорил, что надо, значит — надо. А Вылка сказал: надо! Мудрый ненец. Все понимал.

Раз всех вывозят, ведь не будет и школы-интерната, а ведь у всех же семьи-то большие, нас шестеро, у знакомых в семье семь, восемь. А где учиться?

— Подошел военный крейсер?

—  Мы из Корелки выезжали. Нас предупреждали, что вот-вот должны подойти, нас вывозить. Пришел крейсер военный, нас погрузили, сказали, что с собой можно взять. А что можно было с собой взять? Мы держали 20 собак ездовых, с собой пять собак забрали. Отец, когда ехал в Нарьян-Мар, думал, что раз уж испокон веков занимался охотой, рыбалкой, без собак житья не будет. Это первое, это помощник, это...

—  Больше, чем друг?

— Собаки — существование наше. На них весь промысел держится, пешком ведь там не обойдешь. Вот мы пять собак взяли...

—  Вместо любимой куклы?

—  Взяли с собой. Нас сначала везли в Лазерное, а оттуда вывозили: нам предложили Архангельск, Угой и Нарьян-Мар, три точки, куда можно ехать. У папы сестра в Нарьян-Маре, поэтому мы поехали, чтобы какая-то родная кровинка была, как-то зацепиться, выбрали Нарьян-Мар.

—  До крейсера с берега на каком-то баркасе добирались?

— Вы знаете, я этого момента не помню. Берег приглубый, может, прямо к берегу этот самый крейсер и подходил.

—  Поднялись на борт крейсера, он сейчас отчалит, прощай, родная земля? Прощай навсегда?

—  Ой, ну это одни слезы, конечно. Папа не мог стоять на палубе, он ушел, потому что собаки на берегу лаяли вслед хозяевам. Они же знают, куда и надолго ли едешь, они все знают и чувствуют. Собаки бегут в воду, отец весь в слезах ушел, не мог смотреть. Все остальные тоже. Да, это крест... Крест.

Тыко Вылко. Цитата:

«Я писал все, что было зрением моим и было мне сладостно. Я рассказал о своей холодной, о своей бедной, о своей богатой земле, о своем острове. Я хотел, чтобы люди через мои картины, как сквозь окна, видели ее и, как и я, преисполнились удивлением перед ее красотой и разнообразием».

Гениально!

Она произносит печально, переполненная воспоминаниями:

— Вот так и изгнали народ мой с Новой Земли.

Я прислушиваюсь, и в этом бытовизме вдруг ощущаю библейское далёко: времена меняются, а народы все изгоняют и изгоняют с вечно новой земли.

На ее плечах шаль из гагачьего меха, собранного собственноручно из гагачьих кладок на скользких новоземельских скалах. Она в материнской кофте — вечной и теплой маминой вязки кофте из того же пуха, но собранного мамой.

Тепло родной земли, как мамино тепло — всегда с ней.

Что ж ее так печалит и на всю жизнь заражает тревогой? Рано или поздно птенцы улетают из родного гнезда и — часто! — уже не возвращаются на родные погосты.

Но это другая печаль.

Она, может быть, тоже бы никогда не собралась на холодную родину — недосуг, труднодоступно, да и попросту денег нет на дорогую дальнюю дорогу... Мало ли что...

Ее родины не то что совсем нет, она вроде временно закрыта, и даже не особый предмет тревоги, что там по-прежнему всевластные хозяева — родные оголтелые милитаристы. Ее теплая суровая родина — репетиция ада для человечества. Трудно согласиться, что ты родилась в аду. ...И изгнали народ мой с Новой Земли...


## Репетиция ада

Живет в Москве скромный интеллигентный человек. Мой недолгий друг. В свое время он попал в пекло. Он вернулся из ада. В 22 года на Новую Землю ехал советский романтик—увлеченный ученый гляциолог. В 26 в столицу возвращался едва выживший инвалид.

Почетный полярник Союза Зиновий Михайлович Каневский, вернувшись к жизни, начал писать книги об исследователях Арктики. Писал о других, но не о себе: о том, что он видел, чему был свидетелем и участником, верховной властью велено было не рассказывать.

Даже во времена гласности о Новой Земле не торопятся рассказывать. Новая Земля — архипелаг-заложник. В нашей стране не любят пугать, а правда пугает. Но у нас не любят пугать, потому что продолжают то страшное, что с трудом выдерживает человеческий рассудок.

Омельчук: Зиновий Михайлович, когда вы ясно ощутили, что попали в ядерное пекло?

Каневский: Совершенно неожиданно пришел военный корабль в бухту залива Русская Гавань, оттуда выгрузились офицер с очень таинственным видом и матрос, долго ничего не рассказывали, приборов при них вроде не было. Но это оказалось рекогносцировкой, первая вылазка на берег, наверное, хотелось посмотреть быт нашей зимовки, вжиться в наш коллектив, подготовить нас к тому, что предстоит. Мы тогда еще многого недопонимали, осень 56-го. Хотя, если я не ошибаюсь, уже состоялся подводный ядерный взрыв у берегов Южного острова. Но о нем мы, по-моему, десятки лет так и не знали. Он, очевидно, был или незаметный, или слишком секретный.

—  Ненцев на архипелаге уже не было?

—  Нет. За год либо за два всех, во главе с Ильей Константиновичем Вылкой (он любил себя называть «губернатор Новой Земли» или «президент Новой Земли») отправили в Архангельск, Нарьян-Мар, одним словом, на «материк».

—  Полярники факту, что с острова исчезли 300 семей ненцев придали какое-то значение?

—  Казалось бы, должны были. Мы-то кто были? Салажня юная. Мне 23. Ехали впервые на зимовку. Полные штаны иллюзий. Честно. Мы, конечно, ничего не понимали. В Архангельске, задним числом можно припомнить, слухи шли, полушепотом говорилось: ведь их не как крымских татар удаляли, не по политической благонадежности, а просто удаляли ненужных, мешающих жителей архипелага Новая Земля. Оставили только коллективы зимовок — на Северном острове, это наша «Русская Гавань» и «Мыс Желаний». В Маточкином Шаре зимовки уже были в сущности оккупированы теми, кто на десятки лет поселился там для устройства и эксплуатации этого огромного полигона.

—  В 56-м году никто не осознавал, что начинается новоземельская Хиросима?

— Нет, нет. Близко слов подобных... Я больше скажу, мне не стыдно признаваться, хотя сейчас это звучит почти кощунственно, очевидный самооговор. Мы гордились тем, что попали... Не в испытания, конечно, мы их в итоге-то боялись, а как говорится: родина доверила: мы — присутствуем, мы — очевидцы, в какой-то мере соучастники (без уголовного, понятно, смысла этого слова) великих, глобальных, каких угодно! эпохальных событий. Мы про себя такие слова не говорили, но подразумевалась пресловутая фраза: «чувство законной гордости». Я, по-моему, не вру, Наташа, правда? Или ты иначе думала?

—  Мы очень тревожились.

—  Тревожились физически за себя. Но так ведь тревожились и на фронте миллионы погибающих.

—  Подопытными кроликами себя не чувствовали?

—  Мы стали это чувствовать через год, когда прибыл старший лейтенант с прибором радиометром, уже пошли замеры, пошли настоящие взрывы. Тут, конечно... Тем более он, записной остряк, любил приговаривать: а, вы кролики мои бесценные, считайте, что в Цхалтубо побывали на родоновых ваннах, получили квоту лечебную. В случае чего, на горизонте, по всей акватории Баренцева моря, с севера на юг, стояли в охранении корабли Северного флота, готовые прийти в любую точку на берегу и снять попавших под серьезное облучение, под очевидную угрозу людей. До этого не дошло.

—  Гуманность армейских чинов и тогдашней власти распространилась на ненцев, но не на полярников?

—  Нет. Но собственно, она не распространялась и на самых главных действующих лиц, кто взрывал эти мегатонны своими руками. По воспоминаниям Сахарова ясно, что он с Курчатовым голыми руками действовали с радиоактивными веществами. Десятки тысяч, теперь уже ясно, солдат и офицеров Семипалатинского полигона подвергались прямой угрозе.

—  Вот настал день этого ядерного взрыва?

—  День икс. Это было между 15 и 25 сентября 1957 года, первое испытание. О нем мы, конечно, узнали по «Голосу Америки». Как ни смешно, наши радиостанции мы не принимали из-за плохого эфира, непрохождение через океан. «Голос Америки» звучал четче, чем наши станции «Коминтерна».

—  Что сообщал «клеветнический» голос?

Клеветники сообщили, что предположительно в районе Новой Земли состоялось доселе невиданное по мощности испытание, очевидно, надземное, в атмосфере, таких-то там мегатонн примерных, я точно не помню. После этого начались угрозы Никиты Сергеевича, что он взорвет стомегатонную бомбу. До нас доходили эти новости уже от советской власти, как непосредственная угроза: рано или поздно такое «изделие» будет взорвано над нашими, в общем, головами.

—  Взорвано?

—  До этого не дошло, по-моему. Может, Хрущев блефовал.

—  Что представлял из себя ваш бункер?

Простой склад сена для двух коров и четырех свиней. Их нам завозили на зиму для пропитания. Склад под фураж, корма. Это на берегу Баренцева моря, прямо на склоне, мы ютились за ним, предполагая, что крыши могут сорваться от взрыва, а окна полопаться. Этого не произошло. Только стекла задребезжали, почувствовалось содрогание земли, резкие отметки на лентах самописцев давления, барографов. Такие вертикальные взлеты — ясно, нечто сейсмическое и но-крупному произошло.

—  Паникеров не было, потенциальные дезертиры невозможны?

— А некуда. При всем желании. Ужас-то был не в этом. Взрывы от нас в трехстах, четырехстах километрах, хотя мы видели отчетливо грибовидное облако. Что ужасно, это уже в 58-м году: серия взрывов продолжалась (на наших глазах) в течение полутора лет примерно. Грибовидное облако мы впервые увидели, видимо, «изделие» было сброшено с высоты примерно 20 километров на сверхзвуковом каком-то стратосферном самолете, и взорвалось на заданной высоте, скажем, километров 12. Иначе бы мы из-за горизонта его не увидали, наверное, с такого расстояния.

—  Между первым и последующими взрывами полярник Каневский выезжал на каникулы на материк?

—  Нет, нет.

—  У вас не было даже возможности?..

—  Какое! Нет, конечно. Мы могли бы запросить, смена же прибывала регулярно, но нам она не полагалась, начались работы Международного геофизического года — летом 57-го года как раз в разгар. Когда мы нашему замечательному лейтенанту доложили, что по существующим договорам любой иноземец может приехать с инспекцией на нашу станцию «Русская Гавань», она ж сверх- международной числилась, потому что в ней гляциологическая программа — уникального арктического характера. Понимаете? И какой-нибудь международный гляциолог мог бы запроситься сюда и приехать. Лейтенант ответил: «ну и уйдет в сторону моря». Мы тогда впервые услышали такую забавную формулировку. Помните, что самолет американский Б-29 проник в воздушное пространство Советского Союза и после угроз со стороны наших доблестных ПВО удалился «в сторону моря». Лейтенант: в сторону моря ушел ваш иноземец. Нас за два-три дня до очередного испытания, о котором лейтенант узнавал по шифрованной своей связи через наших радистов, нас всех удаляли с ледника, кого и за 15 километров, а кого и за 40. Наша станция «Барьер Сомнений» была в 15-ти километрах от берега, а вторая самая дальняя —«Водораздел» в сорока километрах. Причем — через зоны трещин. Нас удаляли. Иногда пешком приходилось бежать. Вот, в частности, Наташа бежала. Не в панике, а сотрудник (у нас рация не работала на «Барьере Сомнений») прибежал на лыжах:

—  Ребятки, эвакуируемся, послезавтра взрыв.

А было, допустим, 29-е число какого-то месяца, октября, вероятно. Месяц метеорологических наблюдений — очень важно завершить цикл, чтобы 30-31 день был, а не 28. Мы Наташу отправили, с ним остались впритык до, ну чтоб оставалось там несколько часов - до взрыва. А ее на лыжах отправили одну на всякий случай, на берег. Она безрассудно пошла без карабина, хотя за год до этого ко мне приходил медведь в этот район.

— Зиновий Михайлович, можно считать Новую Землю бросовой землей?

Я однажды привел в книге «Льды и судьбы» четверостишье Николая Гумилева, тогда абсолютно запрещенного поэта, но вот со стороны цензуры недосмотр произошел. Просмотрели.

А вечный снег и синяя, как чаша
Порфирная сокровищница льда,
Страшна земля такая же, как наша,
Но не рождающая никогда...

Я написал это как бы о Новой Земле, о Гренландии, об Арктике. Хотя, конечно, это просто поэтический образ. Страшна земля, да, ледяная, не рождающая. Хотя, если считать семь миллионов птиц на новоземельских птичьих базарах, я думаю, это такой уникальный уголок и такая мощь, я бы сказал, потенциальная для туризма, для орнитологов, для экологов, что можно считать ее просто рождающей и мысли, и идеи, и творчество — что угодно. Что касается бросовая: если ее настолько бросят, что будут захоранивать там остатки ядерного оружия — это абсолютный ужас. Ледники ведь живые, они движутся. Мои новоземельские движутся со скоростью до 150 метров в год. Это огромная скорость, только антарктические и гренландские движутся сильнее. Рано или поздно (скорее — рано), потому что вся ширина ледникового щита с запада на восток до Карского моря в этом месте 80 километров, они просто сползут...

Омельчук: И чем это грозит человечеству?

Каневский: Это грозит заражением вод Мирового океана, всего рыбнопромыслового, планктонного, какого угодно, богатства. И нашей гибелью. Не вырождением даже. По Пастернаку: «полной гибелью всерьез». Безоговорочно. Ну как может человечество прожить без Мирового океана?


Тот, кто открывал ее, назвал землю Новой. Он открывал новую землю для человечества. Но для такого ли человечества, которое не только свою Новую Землю хотело бы сделать мертвой, но и всю планету.

Смертью дышит сегодня с Новой Земли. У нас еще есть время задуматься, а если это близкое дыхание нашего близкого будущего?

Тыко Вылко — поэт и президент Новой Земли:

«Я описал все, что было зрением моим. Я, как и другие художники, думал, что если расскажу о красоте своей земли, то и в других людях пробудится любовь к ней и стремление сохранить ее мир и красоты от любых разрушений».


## Сибирские секреты Петра I

Иностранные дипломаты Петровской эпохи (как, впрочем, и позже) не совестились заниматься той деятельностью, которая, скорее, входила в компетенцию специальных резидентов, а если выражаться проще — откровенно шпионили. С точки зрения нравственности это, конечно, предосудительно, но если посмотреть на эти поступки сквозь призму времени, то кое в чем мы должны отдать должное дипломатическим агентам за их целеустремленную пронырливость. Благодаря секретным депешам мы имеем такие свидетельства о фактах русской истории, о которых в отечественных архивах следов пока не найдено.

Французский полномочный министр в России маркиз Кампредон был вхож в самые знаменитые петербургские гостиные, имел связи с известными петровскими вельможами, поэтому часто обладал той информацией, которую русский император по разным причинам хотел бы сохранить в тайне даже от любезных его сердцу иностранцев.

Полномочный посланник доносил версальскому двору:

«Недавно царь послал туда (в Сибирь. — А. О.) людей, сведущих в мореплавании, географии и астрономии для исследования: судоходно ли с этой стороны Ледовитое море в известное время года и есть ли там порты и нельзя ли устроить. В последнем случае царь велит построить корабли, приспособленные к плаванию по этому морю, по которому, если оно судоходно, можно не более как в два месяца доплыть до берегов Японии, тогда как англичане и голландцы, вынужденные совершать для этого кругосветное плавание, употребляют полтора года. Из порта, устроенного в устье Оби, можно вполне безопасно, легко и недорого перевозить товары в Москву, в Архангельск и Петербург морем или сушею, зимою в санях».

Почему Петр I засекречивал простую исследовательскую экспедицию, которой ставил четкую цель пробиться из Оби по Ледовитому океану на восток?

Россия рвалась на простор, искала удобные торговые пути. Далекие, сказочно богатые Ост-Индия, Япония и Персия привлекали русского императора. Этот путь он и стремился, как доносил своему суверену Кампредон, «отыскать из устьев Оби, очень большой реки, протекающей через Тартарию и принадлежащую царю провинцию Сибирь».


Все экспедиции, организованные Петром, кроме чисто географической и часто маскирующей задачи имели секретные инструкции царя: искать быстрый, удобный и выгодный путь к странам Дальнего Востока. Обь, по которой (через Иртыш) можно было подняться к китайским границам и которая выходила на трассу Северного морского пути, не могла не привлечь прозорливого взгляда Петра. Поэтому в ее низовья и была организована экспедиция, о которой торопился уведомить собственного короля весьма информированный Камиредон. Его депеша единственное пока документально достоверное свидетельство того, что эта экспедиция состоялась. Но существует и масса косвенных признаков: если на картах до 1725 года западный «угол» северной Сибири изображался весьма приблизительно и выглядел почти «белым пятном», то на позднейших атласах уже появились правдоподобные изображения Тазовской губы, впадающих в нее рек Пура и Таза.

Европейские ученые вводят в эти годы в научный оборот новые, доселе им не известные данные и подробности о народах, населяющих север Сибири — ненцах, селькупах, ханты, эвенках. Все это говорит о том, что в их руки попали новые источники, а таким источником могли быть только результаты исследовательской экспедиции.

Имя одного участника Нижнеобской экспедиции, снаряженной в Тобольске по велению Петра I, практически не вызывает сомнений. Это выпускник 1715 года столичной Морской академии геодезист Петр Чичагов. Незадолго до маршрута на нижнюю Обь он под руководством майора Лихарева составлял карту верховьев Иртыша и уже зарекомендовал себя как знающий астроном, геодезист и картограф.

В 1721 году его посылают в Тобольск, и пять лет он занимается описью сибирских провинций — Тобольской и Енисейской, в результате появляются четыре карты. Переданные в Академию, эти карты были присвоены «господами академиками» французского происхождения, и следы их обнаружились спустя почти столетие... в Париже. Большой дипломат мсье Кампредон!

Фигура второго ведущего участника экспедиции более спорна. Считается, что это, вероятнее всего, обрусевший, уже в третьем колене, заводчик, царский крестник Петер Миллер. Он владел железоделательными заводами, был опытным дельцом, но помимо этого, как его характеризовали в Российской академии, был «мужем искуснейшим в исследованиях по географии, истории и древностям российским». Миллер много путешествовал, в том числе и по Азии. Зная обширные связи этого «обер-комиссара» с учеными Германии, Франции, Швеции, нетрудно объяснить, как на карты и в их научные труды попали новые сведения о Западной Сибири. Ученые той эпохи не брезговали заниматься теми же делами, что и их полномочные послы.

Известный советский архивист профессор А.И. Андреев, который провел тщательнейший анализ всех прямых и косвенных сведений об этой времен царствования Петра I экспедиции, в своей работе «Экспедиции на Восток до Беринга» делает вывод:

«Судя по тому, что карта Тобольской провинции Чичагова в другом современном источнике названа картой Петера Миллера, я думаю, что оба эти лица ездили по Тобольской провинции одновременно, то есть в 1720-1721 гг., когда при собирании материалов для описания Тобольской провинции они оба были в устье Оби и совершили плавание вдоль побережья Тазовской губы; оно дало им новые сведения о ней, которые нашли отражение на картах Сибири тех лет».

Андреев считал, что «экспедиция в устье Оби не дала желательных результатов, пройти вдоль побережья Северного Ледовитого океана удалось, по-видимому, не очень далеко».

Однако секретное предприятие Петра Великого явилось первой государственной попыткой исследования далеких сибирских окраин, и хотя поставленной цели не достигло, но все же солидно обогатило научные представления той эпохи о далеком крае.


## Академик Владимир Мельников: «Не переживайте — замерзнем»


Тюмень не зона вечной мерзлоты. Но... Ведущий геокриолог (мерзлотовед) России живет и работает в Тюмени. Это Владимир Павлович Мельников — все еще единственный в Тюмени полновесный академик — главной Академии наук - Российской.

Еще недавно геокриология была, что называется, на задворках большой науки, сегодня это — глобальная, перспективная наука. Наука будущего. Только зная наше холодное планетарное прошлое, можно говорить о горячем будущем.

Академик с мировым авторитетом возглавляет самый молодой в системе Российской Академии наук научный центр — Тюменский, а в ТНЦ — Институт криосферы Земли: единственный в России. В системе ТНЦ также действуют Институт проблем освоения Севера, Институт прикладной теоретической механики, Институт геологии нефти и газа, специализированные и проблемные лаборатории.

Академическая Тюмень по существу началась только на исходе XX века. Зато у нее впереди — пространство всего третьего христианского тысячелетия.

Омельчук: Владимир Павлович, Вы, пожалуй, единственный ученый в России, который может предельно четко ответить на глобально поставленный вопрос: изжаримся или замерзнем?

Мельников: И не изжаримся, и не замерзнем. Будем существовать, как и прежде, в переменном климатическом режиме: потепление — похолодание, большой интенсивности потепление — большой интенсивности похолодание. В геологической истории известны ледниковые эпохи, ледниковые циклы, циклы похолодания и циклы потепления: вся история нашей Земли — чередование циклов потепления и похолодания. Так было и так будет. Ничего нового на планете не происходит. Просто надо почаще заглядывать в святцы живого прошлого планеты. Крупных оледенений случалось много, огромные ледниковые массы от Северного Ледовитого океана спускались солидно к югу. В Соединенных Штатах ледники проходили через средний запад, к примеру, штат Айова, южнее. Потом огромные ледовые массы отступали. Они выполняли определенную геологическую роль, выступали как криогенные ресурсы. Недавно обнаружены следы от встречи Земли с астероидами. В штате Айова астероид оставил после падения след на земле. Очень серьезный попался астероид — представьте себе взрыв всего ядерного потенциала, который сегодня существует на Земле, атомные, водородные бомбы...

—  Все взорвались?

— Одновременно. Вот такой силы удар нанес Земле этот астероид.

—  Земля выдержала?

—  65 миллионов лет назад.

—  Земля выдержала?

—  Земля выдержала, но вымерли динозавры. Наша Земля за свою историю проходила очень суровые испытания. Настолько мощные последствия, когда огромные массы пыли и камней поднялись высоко в атмосферу и изменили тепловой режим — совершенно другой стала отражательная способность атмосферы от этого чрезмерного потепления, которое вызвало это столкновение. Исчезла растительность — динозавры вымерли: питание пропало.

—  Владимир Павлович, ведь открытие в Айове дает шанс ядерным милитаристам: если даже взорвем все бомбы — Земля живучая.

—  Эти найдут любой повод. Кратер был огромных размеров.

—  Неужели такая живучая Земля — все заживает, все залечивается?

—  Это лечащая мощь ледников. Ледник, многократно опускающийся к югу и возвращающийся к северу, работал как гигантский грейдер, как глобальный бульдозер, он сровнял поверхность, выровнял ее, там не осталось даже намеков на следы кратера.

—  Забинтовал?

—  Ледовые морены все заполнили, выровняли, огромная работа проделана ледником. У оледенений и похолоданий есть еще и дополнительная функция — выравнивание поверхности.

—  Механизм маятника: тепло — холодно, горячо — морозно ученым понятен?

—  Понятен. Во-первых, это солнечная активность. Климат и мерзлота — произведение Солнца, его циклов активности, которые очень неплохо изучены. Циклы изучены хорошо. Плохо поддается изучению, что же творится внутри Солнца. Природа циклических изменений солнечной активности слабовато изучена, мы не можем проникнуть пока в глубь нашего светила.

—  Пока? Ну оптимист...

—  Проникнем.

—  Наверное, изучить невозможно, но догадаться — можно?

—  Изучая другие тела в нашей Вселенной, в других галактиках, мы потихонечку доходим до существа того, что происходит внутри звезд, в том числе, нашей малой звездочки — солнышка.

—  Кому сегодня выгодно стращать землян современным потеплением?

Очень выгодно тем, кто довел нашу планету до кризиса. Очень хорошо отвлекает от сути экономических проблем, реформ человечество — без доллара или с долларом. Нужны мощные страшилки, которые просто займут людей у экранов телевизора и радио. Почему начали борьбу с выбросами углекислого газа, метана? — именно потому, что считают: человек влияет на природу. Хотя оппоненты полагают, что антропогенный эффект — влияние человека — слабо изучен и не доказан. Одно дело мегаполисы городские — там действительно все ясно. В центре Москвы климат другой, нежели за кольцевой дорогой. Понятно, когда 12-15 миллионов человек...

—  Вздохнули?

— Вздохнули разом, каждый сел в машину, выхлопы, отопительные системы, сами тепловыделяющие дома, промышленность тепловыделяющая. Конечно, климат мегаполисов стал другим. Москва 50-х годов прошлого века и сегодняшняя резко отличаются. Другая Москва.

—  А ближе? Тюмень?

—  Тюмень, слава богу, пока такого влияния человека не испытывает. Почему сейчас весь мир и говорит о том, что надо все-таки переезжать на свободные земли, за город, чтобы разгрузить мегаполисы. В них действительно катастрофа.

—  Владимир Павлович, история напоминает: Тюмень — город не особо ученый. Не задавались вопросом — почему Тюмень к науке не тянулась?

— Есть объективные причины. Глубокая периферия. На слуху всегда была не Тюмень, а Тобольск и Тобольская губерния, включающая Аляску. Тюмень до последней войны ничем не привлекала ученых. Вообще очень долгие годы наука в российской глубинке насаждалась из Санкт-Петербурга и Москвы.

—  Насаждалась?

—  Насаждалась. Десантами. Позднее для создания региональных академических центров потребовались директивные решения, да-да, коммунистического Политбюро ЦК, советского Совмина, чтобы развивать производительные силы страны.

—  За четыре тюменских века все ученые наперечет: редко и штучно?

— Да, те, которые могут претендовать на энциклопедическую строчку и имя в науке. Очень немного.

—  Ваше отношение к коллеге по Российской Академии Георгу Стеллеру?

—  Вы знаете, удивительное чувство: как к близкому человеку. Неожиданно совершенно. Почему? Он родился при Петре, свидетель создания Российской Академии наук в 1724 году, в 1737 году стал адъюнктом Петербургской Академии наук. Что для нас сегодня адъюнкт? младший научный сотрудник. Но этот «мэнээс» возглавлял выдающиеся экспедиции на Камчатку, на Аляску. Так получилось, что Стеллер на обратном пути из Русской Америки попал в Тюмень и здесь скончался. Выдающийся ученый! Действительно, тогда ученые были наперечет и заметны. Сейчас даже большинство академиков народу не известны. Тогда каждый ученый был на слуху.

—  Коллега Стеллер — не чужой, а, может быть, даже близкий человек?

—  Именно так.

—  Когда, на Ваш взгляд, и самое главное — почему, в Тюмень пришла большая наука?

—  В Тюмень она пришла вслед за открытием нефти. Это не стимул, это стало насущной потребностью страны, и наука пришла на Тюменскую землю. Все предшествующие годы Тюмень приглашала ученых. Ученая Москва и другие наукограды занимались тюменскими богатствами. За нефтью наука пришла сильная, мощная. Сегодня может создаться впечатление, когда читаешь иные воспоминания, что всё произошло случайно, нефтеразведчики нажали, добурили и — фонтан! На самом деле все исключительно — результат научного поиска многих поколений геологов, разведчиков недр, академических лидеров геологии. Направление поиска было задано научным сообществом — это очевидно.

—  Кто закладывал фундамент тюменской академической науки?

—  В Тюмени сегодня есть фундаментальная наука, за которую ответственен Тюменский научный центр СОРАН. Но вообще говоря, фундаментальной наукой занимались и другие. Иван Иванович Нестеров был избран в Академию наук, когда здесь еще не было академических структур, он возглавлял отраслевой институт ЗапСибНИГНИ, самый мощный геологический институт в стране, где велись и фундаментальные исследования, и прикладные. База была, но не было академических структур, призванных — по Уставу Академии — заниматься разгадками мироздания, создавать новые знания о нашей планете и о Вселенной.

—  Что сегодня исследует академическая Тюмень?

— Академическая Тюмень сегодня занимается криосферой Земли, она занимается археологией, историей, этнографией, она занимается геологией нефти и газа, занимается механикой многофазных сред. Есть цель, есть задача, есть поиск в определенном направлении: ты можешь заниматься и увеличением нефтеотдачи, и механикой мерзлых грунтов, и механикой различных сфер. Мы ведем многозначные, многосторонние, многоцелевые и междисциплинарные исследования, правда, в скромном объеме, но в самых разных областях знаний — для раскрытия тайн природы и обществ. И человека. Да, мал золотник, но он очень необходим.

—  Тюменские ученые — мужики головастые?

— Тюменская фундаментальная наука куда моложе, чем сибирская, уральская и российская в целом.

—  Зато больше дерзости, азарта?

— Я думаю, ее потенциал сегодня — начинающего сообщества, он раскроется, быть может, в ближайшие 10-20 лет. Но сейчас многие работы, которые выходят из-под пера тюменских ученых, публикуются — и с удовольствием — в самых серьезных научных журналах мира.

—  Владимир Павлович, можно говорить об успехах Тюменского научного центра РАН?

—  Конечно, а как же? Наш ученый целенаправленно ведет поиск даже за ничтожную зарплату. Могу сказать, что сегодня много научных центров занимаются перспективными источниками газа — газогидратами. Анатолий Нестеров — руководитель нашего проекта по газогидратам. Скажу, что все больше зарубежных изданий цитируют его работы, даже десятилетней давности. Мы сделали пусть маленькие, но открытия в этой области значительно раньше других. Как всегда, мы не удержали эти секреты для себя — ими сейчас пользуются иностранные компании. Мы не успели их запатентовать, честно раскрыли в докладе в Тулузе (Франция) на Международной конференции.

—  Честность российского ученого — большая помеха России?

—  Чему нас не учили — секретить. Система у нас странная: мы за деньги, которые нам даёт государство на исследования, отчитываемся публикациями. Поэтому: сегодня исследовали —завтра в печати. Постоянно подпитываем мировую науку и мировую экономику своими знаниями.

—  Бесплатными?

— Бесплатными. Не научились мозгами торговать.

—  Владимир Павлович, задача науки — знать то, чего мы еще не знаем?

—  В советские времена бытовала такая шутка: задача ученого удовлетворять свое любопытство за счет государства. Большая доля правды: нелюбознательный человек в науку не идет. А уж коли пришел, он, несмотря на низкие зарплаты, на ежегодные полевые сезоны и отсутствие нужного оборудования, все равно будет исследовать, изучать новое, получать новые знания.

—  А надо ли знать все?

—  Это невозможно. Как можно изучить все человеку, который сам является частью всего. Как часть может изучить целое? Не может.

—  А все-таки, почему мир так глубоко самозашифрован и не поддается разгадке?

—  Мне думается, по той же самой причине.

—  Мы много о нем не знаем?

—  И никогда не узнаем.

—  Это хорошо?

— Это хорошо, но иногда болезненно. Казалось бы, вот-вот истина откроется людям. Но она как была закрыта, так и будет закрыта. Представьте, отчего человек страдает больше всего? От понимания того, что он может воспринять и вообразить бесконечность.

—  Истина непостигаема?

—  Как можно узнать об этом мире все, когда мы не знаем о самом малом?

—  Советский член-корреспондент Академии наук, российский действительный академик Владимир Мельников — признает присутствие творящего первоначала?

—  Вы знаете — по молодости не признавал, когда мало было еще в голове накопленного. И был простор, казалось, что всему есть место. Всегда, конечно, хотелось верить тем, кто знает, что будет. Кто знает точно — как. Казалось, почему бы нет? Только с накоплением знаний, со временем, с возрастом начинаешь понимать, что ты пришел в мир с очень ограниченными возможностями и уходишь из этого мира, несмотря на долгий путь исканий, исследований и наполнения извилин знаниями — ты уходишь точно так же с очень ограниченным пониманием мироздания.

—  Может быть, все-таки этому неразумному человечеству нужен параллельный, альтернативный, не научный мир. Для чего-то, может быть, нужен?

—  Знаете, нужен. Если не фантазировать, то, собирая по крупицам знания, чистым исследованием, научным методом, очень трудно добраться до некоего образа. Фантасты создают образы, и вы знаете хорошие примеры. Ничего похожего тогда в обществе не было. Все, что они нафантазировали — Жюль Верн, Алексей Толстой, капитан Немо, инженер Гарин — все реализовано. Да еще с избытком.

—  Владимир Павлович, а какую истину для себя Вы обрели в своих научных исканиях?

—  Очень бережно относиться к окружающим тебя людям. Не судить их строго. Да, не Эйнштейны, не Менделеевы, не Пушкины. Но каждый человек ценен сам по себе.

—  К такому простому выводу можно идти всю жизнь?

—  Можно. Нужно.

—  Владимир Павлович, о Вашей родной науке: у меня создалось впечатление, что еще совсем недавно геокриология была окраиной науки, окраинной наукой, сегодня она выходит не просто на передовые рубежи и отечественного и мирового познания, а становится наукой глобальной, наукой перспективной, наукой о будущем, хотя — казалось бы — изучает глубокое планетарное прошлое?

—  Вы знаете, действительно такой импульс появился, именно в криологии — науке о холоде планеты Земля. В космосе обнаружили, что лед — самое распространенное вещество в космическом пространстве. Человек уже долетел до самых отдаленных планет, до Сатурна, сделали фотографию его спутника Титана, сфотографировали другие планеты, и обнаружилось, что там есть слоистая система, где есть вода и лед, очень мощный лед. Есть предчувствие, что скоро это будет открыто — особая роль льда в космосе.

—  Человечество не поскользнется на этом космическом льду?

—  Я думаю, не пройдет и пятидесяти лет, как этот ресурс, который заложен в криогенных образованиях, криогенных процессах — станет одним из главных ресурсов жизнеэнергии. Там же запрятана огромная энергетика. Климат нашей планеты во многом регулируется как раз наличием криогенных образований — льда, ледников, снега. Цикличностью явлений. Комфортные условия создаются во многом за счет этого. Сейчас за рубежом геофизические союзы Европы и Америки уже ввели на своих конгрессах разделы науки о холоде («криосайенс»), в один ранг с биосайенс или геосайенс — с биологическими и геологическими науками. Все больше людей стали этим заниматься. Не мерзлотоведы мы знаем всех известных мерзлотоведов в лицо — но геофизики, геологи, биологи. Появился такой ранжир — люди очень серьезно занимаются наукой о криосфере Земли. Это даст свои плоды.

—  Спасибо отцу, академику Павлу Николаевичу Мельникову, это он наставил Вас?

—  Да. Отцу больше, чем спасибо.

—  Геокриолог — это всегда путешественник? Насколько опасен предмет Вашего изучения?

—  Я криолог-мерзлотовед. В последнее время особенно очень многие природные опасности связаны с нашим объектом. Печальный пример — Кармадонское ущелье, сошедший ледник. Ледник — чисто криогенное образование. Ленек, помните? Вся страна стояла «на ушах», президент прилетал. Европа сейчас страдает от криогенных процессов обильные снегопады. Опасности есть. Потепление климата всегда связывают с деградацией мерзлоты.

—  В Тюмени проходил Международный конгресс геокриологов.

—  Это яркое свидетельство авторитета тюменской науки. Если вы посмотрите сборники таких конференций, которые проходят в России и за рубежом, вы просто удивитесь, что при таком обилии столиц — Лондон, Цюрих, Нью-Йорк, Ганновер, Берлин, Москва огромный отряд ученых мирового калибра едет в Тюмень. Им было интересно сюда приехать.

Меняющийся климат — действительно факт. Он меняется, он не может не меняться, он всегда менялся. Сегодня такой период, когда появляются особенности, которые удивляют. Эти особенности у нас на глазах: и сход ледников, и летние снегопады, неожиданные морозы в Италии, вдруг — в Испании. Собранные материалы говорят о том, что эти природные внезапности будут сохраняться в ближайшие годы: количество дней с дождями будет уменьшаться, но количество дней с ливнями будет увеличиваться. Небольшие, но катастрофы.

—  Эти изменения, еще не окончательно катастрофические, может быть, о чем-то намекают человечеству? Пока еще только намек?Может быть, первые звоночки?

—  Наложение различных периодов климатических и вообще природных циклов может привести к очень неожиданным процессам. Надо быть к этому готовым, надо прогнозировать.

—  Вечная мерзлота — чуткий индикатор?

— Вечная мерзлота — очень сильный стабилизатор. Не будь мерзлоты, не будь криогенных образований, все в природе было бы куда катастрофичнее. Природа отводит мерзлоте, криогенным явлениям и процессам роль стабилизатора-регулятора.

—  Владимир Павлович, наука — дело штучное, творчество: персональные успехи сотрудников Тюменского научного центра?

—  Действительно создается впечатление, что большая наука рождается в тиши кабинетов, в отдельно взятой голове. Люди, отрешенные от суеты, увлеченные своим занятием, делают большие открытия. На самом деле это не так. Я бы тут говорил о синергетическом эффекте. Каждый сам по себе занимается чем-то интересным для него. Но он же общается с другими, читает и современную, и прошлую литературу. Те знания, которые были ему недоступны, они соединяются с тем, чем он занимается. Когда это соединяется в отдельно взятой голове, сделанное другими достраивают его собственные мысли, достраиваются новой информацией, новыми знаниями — и получается, что суммарный результат превосходит многократно то, что получили отдельные ученые. Нобелевские лауреаты, думаю, это как раз те головы, в которых рождается синергетический эффект.

—  Вершинка айсберга?

— Да.

—  И когда Иосиф Смульский из Тюменского научного центра опровергает Альберта Эйнштейна — спасибо Альберту Эйнштейну?

—  Конечно. Действительно, очень многие научные результаты можно было, оказывается, получить на постулатах классической физики. Но Альберт Эйнштейн теорией относительности заставил людей опровергать себя, а значит —искать. В том числе нашего талантливого физико-математика Иосифа Смульского. Чем больше совершено неожиданных и как бы неправдоподобных открытий, они-то и будут стимулировать развитие знаний.

—  Владимир Павлович, Вы согласитесь, что главная проблема фундаментальной науки в России, исключительно в России — проблема внедрения? Или проблема внедрения не проблема науки, а проблема экономики?

—  Проблемы, задачи науки — новые знания, постоянный поиск раскрытия секретов, заложенных природой. Здесь российская наука всегда была передовой. В последнее время она заметно сдала. В отдельных направлениях мы еще сохраняем лидерство. Но те условия, которые в последнее десятилетие сложились в стране, дали нашим зарубежным коллегам возможность нас обойти. Академик Власов недавно демонстрировал успехи отдельных стран в разных направлениях фундаментальной науки. Знаете, больно царапнуло сердце то, что мы уже ниже Польши. Там начали серьезно реформировать свою науку, и этого времени полякам хватило, чтобы во многих направлениях нас опередить. Это обидно. С другой стороны — нигде в мире так долго не держат науку на голодном пайке. Всего один пример. Проблема стволовых клеток — сумасшедшая перспектива для жизни человека, для здоровья человека. Мы можем из своей собственной ткани создавать новые органы благодаря стволовым клеткам. Мы можем получить рецепты для излечения неизлечимых сегодня болезней. Мы в этом направлении уже далеко в хвосте. Почему? Да потому что один Арнольд Шварценеггер, актер, ставший губернатором, бросил на исследование стволовых клеток три миллиарда долларов. Не собственных. На десять лет эту сумму только на одно научное направление выделил штат Калифорния. Наши же, отечественные институты ставят вопрос — помогите, выделите миллион евро, чтобы получить аппаратуру, начать глубокие исследования. Но в России таких денег не оказывается.

—  Владимир Павлович, подрастает ли в Тюмени ученая поросль, или, как это ни прискорбно, — за Вами пусто?

—  Я не склонен драматизировать ситуацию. Это — временно. Сегодня молодому человеку в науке выжить невозможно. Если пана с мамой его не подкармливают, если он не подрабатывает где-то вечерами-ночами, чтобы днем заниматься наукой. Катастрофически низкое обеспечение. Но все достойное вернется. Престиж науки, полагаю, обязательно вернется. Изменятся формы организации науки, то, что сейчас начинается, — реформа, которая будоражит умы нашего населения и академического сообщества.

Задачу увеличения интеллектуальной компоненты ВВП страны без инновационной экономики не решить. Вы знаете, что в США интеллектуальная компонента экономики дает уже около 60 процентов ВВП, а у нас всего 6. Тот, кто будет вкладывать в эту цепочку, тот в конце концов и выиграет.

—  Тюмень плохо знает свое будущее, поэтому и не заботится о нем? Какой науки городу и тюменскому социуму не хватает?

— Оснащенной. Не хватает оснащенной науки. Мы не успели построить при советской власти большой академический центр. Тюмень это не успела сделать. Мы пойдем другим путем. Мы будем все более и более интегрироваться с вузовской общественностью, сами будем активны в подготовке и выборе студентов — лучших для науки. Мы будем внедряться в другие направления знаний и на стыке наук получим новые «точки роста». Сугубо эволюционный путь, революционного ничего быть не может. Сколько бы сейчас денег ни бросали, но если нет исполнителей, нет лидеров, нет преемственности, школы, то никакие деньги не помогут создать новые знания.

—  Тюмень, на Ваш взгляд, может «выстрелить» особо выдающимся для судеб человечества новым открытием? Есть потенциал? Нет потенциала?

— Сложный вопрос. Где выстрелит — неизвестно. Можно и без особо большого потенциала выстрелить. Можно. Тот самый синергетический эффект. Ведь мы не сами по себе, мы — элемент мировой науки. Где, в каком месте выстрелит эпохальное открытие — неизвестно. В Новосибирске, в Красноярске, в Москве, в Санкт-Петербурге. И — в Тюмени. Возможно. В наших тюменских ученых головах точно так же может произойти этот синергетический эффект.

— Владимир Павлович, Вас лично, что особо поразило в открытиях тюменских коллег?

— Есть выдающаяся работа но инженерной геокриологии. По газогидратам. Это прорыв! Совершенно небольшой коллектив, минимум современной техники, но максимум энтузиазма, изобретательности и результат — удивительно интересный.

Серьезная наука в Тюмени обязательно будет. Огромное студенческое сообщество, десятки и десятки тысяч студентов.

—  Эффект энергетики, молодости, энтузиазма и свежего ума?

—  Из них обязательно появятся те, которые прославят наш город в мировой науке.

—  Жизнь дается один раз и от нее нужно взять все. Что — на Ваш взгляд?

—  Надо всегда помнить, что жизнь — это определенное количество часов. Около 600 тысяч часов. Человеческие 70 лет — около шестисот тысяч часов. Что можно взять за 600 тысяч часов?

—  Треть, двести тысяч часов проспать?

—  Возраст Земли — только 4,6 миллиарда лет. Как за такой короткий период взять хотя бы то, чтобы не жалко было прожитые годы? Человек, который экономит время, который понимает конечность собственной жизни и бесконечность целого, тот может взять очень много, чтобы считать — жизнь прожита интересно. Надо к этому стремиться.

—  Ученый — созерцатель?

—  Ученый — искатель. Созерцатель — это похоже на аксакала, который сидит у стенки своего глинобитного дома и созерцает.

—  Аксакал — Кант. Аксакал — Гегель. Аксакал — Фихте.

—  Философы — это философы. Ученый — ищущий человек. Он ищет, базируясь на основных законах природы и общества.

—  Женщина входит в вечные ценности ученого?

—  Она то — без чего жить нельзя. Даже вечные ценности преходящи, а женщина — это то, без чего нельзя жить.

—  Владимир Павлович, бренна человеческая жизнь, особенно в современном мире, а что — в осадке?

—  600 тысяч часов — это так мало, да? Но, если исходить из понимания того, что в мире все взаимосвязано и взаимообусловлено, то мироздание без каждого из нас — это уже другой мир. Ценность каждого в том, что он — частичка этого мира, и только с ним мир такой, какой он сегодня есть.

Омельчук: Владимир Павлович помнит, сколько тысяч часов он прожил?

Мельников: Половину, пожалуй, уже преодолел.


## Мировая сенсация: формула бессмертия

Омельчук: Вечная мерзлота это ж вода, да?

Мельников: Нет. Это...

—  Не вода?

— Нет. Криосфера в целом — это ледники, покровные льды, снега, вся сфера холода. Мерзлота это продукт климата, продукт того, что в холодные циклы космический холод опустился, ушел ниже земной поверхности. Образовалась мерзлота.

—  В последнее время возвращаются доброжелательные разговоры о повороте сибирских рек на юг. Вода — капитал России? капитал Сибири?

— Это огромный потенциал.

—  Но не капитал?

— Нет, конечно. Это потенциал. Пока. Он не приносит добавленной стоимости. Но огромный потенциал, который надо беречь и использовать правильно. Вот последнее открытие в Тюменском научном центре. Мировая сенсация! Моими сотрудниками была найдена в мерзлоте бактерия, ранее не известная науке, которая просуществовала, сохраняя жизнеспособное состояние, миллионы лет. Ее добыли, определили, сейчас мы ее размножаем и пытаемся использовать как лечебное средство. А сколько таких бактерий, науке не известных, которые, попадая совершенно в другие условия, могут проявить себя неизвестным путем? Представьте себе, повернув реки (а река — это экосистема, которая создавалась миллионами лет), мы хотим часть этой экосистемы направить в другую экосистему. Взаимодействие непредсказуемо.

—  Полная осторожность и бдительность?

— Полная осторожность. На научной основе. Очень малыми порциями, не разрушая геологически сложившуюся экосистему.

—  В разумной мере, может быть — капитал?

—  Пусть перевозят цистернами.

—  О тюменском открытии: холод — хранитель живого прошлого, живущего прошлого?

—  Мерзлая порода, горная порода, находящаяся при отрицательной температуре десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы лет, стала средой обитания этой микробиоты, которая сохраняет жизнеспособность. Это поразительно! Это удивляет сегодня весь мир. Но это так.

—  Не несет ли нам это прошлое опасность?

—  Эго надо изучать. Большая часть микромира еще неизвестна, не определена.

—  Это открытие — Нобелевская премия?

—  Пока не Нобелевская премия, но результаты обнадеживающие. Сразу ведь и медики, и микробиологи взялись изучать потенциал этой открытой бактерии, и пока (тьфу-тьфу! не сглазить) такие плюсы открываются при лечении серьезных заболеваний, для омоложения организма, для продления жизни. Постучим но столу, чтобы не спугнуть мечту.

—  Север — на сегодня — главный ресурс планеты?

— С помощью фундаментальных исследований мы открыли новые свойства материи, это превратилось в огромный ресурс человечества, в огромный ресурс. Конечно, будут открытия такие, которые сегодня нам недоступны в силу нашего уровня познания Вселенной, мироздания. Трудно сказать, главный ресурс или не главный. Но то, что это ресурс, понял еще тот же Ломоносов. Свою вторую половину жизни Дмитрий Иванович Менделеев занимался Севером, он мечтал проложить путь из Атлантики в Тихий океан через Северный полюс. Он понимал, что это ресурс огромный, его надо поставить на службу человечеству. До сих пор нам было достаточно более доступных ресурсов в южных районах.

—  Сливки.

—  Сейчас стало ясно, что из всех океанов Северный Ледовитый океан - самый богатый углеводородами.

—  Мы считали его самым бедным?

— Мы его считали недоступным вообще. Конечно, человечество туда придет со всей своей мощью. Сегодня еще дороговато, но придет. Через Северный полюс мы будем ходить из Атлантики в Тихий, свяжем Европу, Америку с Азией, путь будет значительно короче.

—  Насколько, Владимир Павлович, мы научились использовать возможности холода?

—  Мы только-только поняли, что холод — ценнейший ресурс. Если Вселенная — в основном холодное пространство, в котором шарики звезд и планет почти не видны, по сравнению с объемом пустого холодного пространства, значит, в этом заложено что-то очень серьезное.

—  Фундаментально?

— Фундаментально. Так давайте потихонечку докапываться.

—  Покопаться в фундаменте холода?

—  Да. Основное глубоко закопано.

—  Современная Сибирь развивается или притихла?

— Современная Сибирь все время пытается предложить свой потенциал всему человечеству.

—  Сначала России.

— Да, сначала ей, потом всему человечеству. Очень медленный процесс, приближение к потенциалу Сибири, очень медленный. Не все, что можно взять в Сибири для рыночной экономики пригодно. Ищут то, что может конкурировать на рынке, оставляя...

—  Урывками.

—  Да, оставляя про запас основные кладовые Сибири. Возьмите простой ресурс — северные ягоды, они же совсем другие по свойствам, ценнее, более адаптированы к суровым условиям, успевают за короткий срок вобрать в себя и выдать нам то полезное, что на юге не достигается.

—  Пространство Сибири — потенциал?

—  Потенциал, несомненно. Я сейчас заражен лесным проектом. До меня, наверное, дошло, что большая часть ценных лесов России, лиственница, кедр, никогда не использовались для человеческих нужд, кроме как выделять кислород. Большая часть лесов только горит и гниет. Нам надо научиться проникать в далекие пространства, не строя специальные дороги, а используя такие средства, как дирижабли. Дирижабль, в отличие от вертолета, может быть тысячетонным. Прекрасное транспортное средство. Мы, в конце концов, должны посмотреть на этот суперпроект, сложить все возможности: и дирижаблестроение, и технологии производства продукции на местах с высокой добавленной стоимостью, проникнуть все-таки к этим нашим богатствам, нетронутым пока человечеством. Это огромнейший потенциал, в основном, наша азиатская часть. На этих просторах сохраняется огромный ресурс, который, конечно, дождется своего времени.

—  Что великого произошло в Тюменском научном центре, кроме открытия формулы бессмертия?

— Неплохо у нас идут клеточные технологии, к ним в мире очень осторожно относятся, но ведь человек нуждается в продлении жизни. Много у нас дел но льду, мы научились «варить», как говорят профессионалы, лед для фигуристов, для хоккеистов, для саночников. Оказывается, не просто лед — для разных видов спорта нужен лед с другими свойствами, мы изучили, обнаружили и научились «варить» лед но заказам с нужными качествами.

—  Олимпийский?

— Запросто. На нашем льду спортсмены показывают феноменальные результаты.

—  Владимир Павлович, что посоветуете человеку, который боится изжарится в глобальном потеплении?

— Запасаться овчинными тулупами. Русский тулуп многофункционален, его можно постелить на снег, на русскую печь, на лежанку, сходить в коровник в нем, погулять, будет тепло. Шуба, она для подчеркивания красоты наших прекрасных женщин.

Омельчук: Знать о глобальном потеплении — но помнить о хорошей шубе?

Мельников: Точно.


## Следует считать первым

Подвиг моряков Великой Северной экспедиции, снаряженной императором Петром, достойно занял место в анналах отечественной географии и русской истории — масштаб их деяний соизмерим лишь с теми просторами, на которых они действовали.

А вот о подвиге путешественников, которые готовили сухопутное обеспечение морской экспедиции, знают гораздо меньше, хотя титул «Великий» вполне распространяется и на их пешеходные маршруты. С единственным прибором — компасом — они проходили болота и горы, тундры и реки, таежные урочища и горные ущелья. У них не было карт: их еще предстояло составить.

Известно, что зимой 1735 года командир-лейтенант Степан Муравьев послал в Обдорск солдата-переводчика Хабарова. Служилый толмач, преодолев горы Полярного Урала, удачно справился с миссией и вернулся на пустозерскую зимовку с письмом Дмитрия Овцына и его свежими картами.

Трудный переход к обдорскому устью совершил и подштурман Василий Андреев, посланный сушею на разведку пути. В дороге подштурман тяжело заболел, но все же до Оби добрался, причем не оставляя своих «обсерваций».

Одним из этой славной когорты «великих пешеходов» был «геодезии ученик» Василий Михайлов сын Селифонтов, которого известный советский историк Михаил Белов не без основания предлагал считать «первым ученым-географом, изучавшим прибрежную часть Ямала». К сожалению, сведений о «геодезии ученике» сохранилось очень немного: современники практически не заметили его дерзостного подвига. Историки же Северной экспедиции упоминают его имя попутно, рассказывая о деяниях моряков.

Селифонтов был направлен из Архангельска в лагерь Муравьева в Пустозерское по приказу командующего Северной эскадрой вице-адмирала Бредаля. Распоряжением нового начальника экспедиции Малыгина Селифонтов направлялся к реке Каре и дальше по побережью полуострова Ямал. В задачу ему вменялась постановка приметных с моря маяков с надежными астрономическими определениями, на которые могли бы ориентироваться экспедиционные штурманы. Исследователь с честью справился с нелегкой задачей. Вахтенные с ботов «Первый» и «Второй» заносили позднее в журналы, что первый селифонтовский маяк увидели у Шараповых Кошек. Маяки стояли вплоть до пролива, отделявшего Ямал от Белого, и даже на южном берегу этого плоского острова.

В начале ноября Селифонтов появился на Каре, где на берегу речки Трехозерной моряки сколотили для зимовки бараки и выкопали в земле склады. Для руководителя экспедиции молодой геодезист привез почти два десятка рисунков, планы, па которых тщательно обозначил береговые заливы полуострова, удобные для стоянок бухточки, устья рек, в которые могли заходить суда. В журнале недоставало одного — Селифонтов ни словом не обмолвился о тех трудностях, с какими ему дались эти наблюдения. Можно только предположить, сколько испытаний выпало на долю весьма молодого человека в безлюдном крае, безлесной тундре.

Сошлюсь на авторитет историка М.И. Белова, который так оценивал селифонтовский журнал наблюдений: это «еще одно яркое свидетельство высокого уровня русской геодезической науки восемнадцатого века. Карта... оказала заметное влияние на последующее картографирование района: ее данные вошли в итоговые генеральные карты Великой Северной морской экспедиции и оттуда в мировую картографию».


В следующем, 1737 году «геодезии ученик» вновь отправился на полуостров: его путь лежал от зимовки на Каре к Обдорску, затем но восточному берегу Ямала, где он, как и прежде, устанавливал маяки и приметные вешки, к острову Белому. Пройти остров насквозь Селифонтову все же не удалось: на Белом, о котором геодезист писал: «места самые голые, токмо около озер малая трава», не было корма для оленей. Как ни стремился Василий Михайлович к северу, но вынужден был повернуть свой аргиш назад. 23 июля он увидал с берега два экспедиционных корабля и разжег большой костер. На шлюпке его доставили к лейтенанту Малыгину. Суровый начальник благосклонно хвалил «ученика»: маяки оказали экспедиции неоценимую услугу.

О других путешествиях Селифонтова известно, что он, по собственному признанию, «Новую Землю сквозь прошел». Его картой беззастенчиво пользовались иностранные картографы, не упоминая имени первосоставителя.

Большое значение сухопутным исследователям придавал лейтенант Дмитрий Овцын. Его экспедицию следовало бы назвать не просто морской, а комплексной, столь велик был в ней объем сухопутных исследований и столь блестящи полученные результаты. Трудно представить, что проход из Оби в Енисей нашли бы без помощи береговых партий.

Идущих по берегу не меньше, чем моряков, постоянно подстерегала смертельная опасность. Об этом напоминает и трагическая участь группы прапорщика Переводчикова, отправленной Овцыным к горлу Обской губы навстречу судам Муравьева. Что произошло в тундре, никому неизвестно, но все служилые русские в Обдорск не вернулись...

Связь между двумя отрядами экспедиции в тогдашних условиях поддерживать было невозможно, но Овцын всячески старался облегчить дорогу кораблям и Муравьева, и Малыгина.

«Выдающимся» назвали поход еще одного овцынского посланца — простого русского человека, казачьего десятника Петра Лаподникова. Казаки достигли севера Ямала, весной 1735 года по льду Обской губы переправились на гыданскую сторону, добрались до северного мыса полуострова Явай, весь свой путь отмечая вешками и маяками. Два посланных вперед казака поставили навигационные знаки на восточном и западном берегах этого вытянутого, как указательный палец, полуострова.

Еще более выдающимися выглядят подвиги «геодезии ученика» Федора Прянишникова и тобольского дворянина Михайлы Выходцева. Оба они были включены в отряд сухопутного обеспечения, занимались исследованиями междуречья Оби и Енисея, идя там, где до тех пор не ступала нога ни одного ученого, да и вообще редко ступала нога человека.

О Прянишникове известно, что с 9 июня 1735 года по 16 февраля следующего года на лодке и в оленьей упряжке он проделал большой и сложный маршрут: Таз — Мангазея — Туруханск. Он прошел безлюдными краями, зная минимум ненецких слов. На финише своего тяжелейшего пути подвергся нападению проводников, был ограблен, остался без продуктов и зимних вещей, но все же нашел в себе силы дойти до конечного пункта.

Такой финал мог отпугнуть любого, но «геодезии ученик» был настойчив и упрям. И в следующем году по приказу Овцына он вновь отправляется в опасный маршрут. Из Туруханска, пройдя на север по западному берегу Енисея, он исследовал побережье Гыданского полуострова, вернулся назад и у горла Енисейского залива дождался овцынского «Оби почталиона».

Его съемки пережили создателя почти на два века. Когда в начале советских двадцатых годов в Государственном геодезическом управлении создавалась карта Тазовской губы, из архива Главсевморпути подняли съемочные листы «геодезии ученика» Ф.С. Прянишникова.

Столь же отважен в своих странствиях и обстоятелен в научных исследованиях был геодезист Михайло Выходцев. 21 июля 1737 года восемь березовских казаков на лодках под его руководством выехали из Обдорска. Летом отряд уже достиг Явая, по берегам Гыданской губы прошел до Танамо. По пути Выходцев составил «реестр» Гыданского залива и сделал опись берега.

В следующем году Выходцев получил распоряжение лейтенанта следовать к нему в Туруханск, где зимовали «Оби почталион» и «Тобол». Несколько месяцев потребовалось геодезисту, чтобы по зимней дороге от Обдорска через Таз и Мангазею добраться до Туруханска. На Пуре отряд пережил ту же историю, что и раньше Прянишников, — их покинули проводники. К лейтенанту в Туруханск Выходцев и сопровождавшие его казаки пришли измученные, голодные и, как писал он в рапорте, «уже не надеясь остаться в живых».

У моряков были достойные партнеры!

Подтверждением подвига «великих пешеходов» является и тот факт, что северные края, где они прошли первыми, путешественники после них не посещали почти два столетия!


## Это ты, Чукотка!

К весне 1976 года Мироновым овладела глубокая ностальгия. В свое время, в 1951 году, он, законно освобожденный от военной службы, добровольцем пошел в советскую Красную Армию и честно служил на Чукотке тогдашних три года.

В каждом из нас дремлет незыблемое.

Тянет и неизменное: по следам трудовой, боевой и любовной доблести, геройства и славы.

1976 год. Апрель. Знаменитый губернатор Чукотки Абрамович еще не родился. Нашумевший красногвардейский фильм «Начальник Чукотки», пожалуй, только готовился к выпуску.

Официально Миронов ехал на Чукотку перенимать передовой опыт. Он замыслил у себя в Салехарде создать современное промпредприятие — заводик по переработке оленьего сырья. Тогда все отходы многочисленного тучного ямальского оленьего стада пропадали: оленьи кожи, рога-копыта. Даже зело лечебными оленьими пенисами (для Гонконга) стали торговать гораздо позже. Уже после Миронова.

Куча добра пропадала.

Говорят, на советской Чукотке это дело наладили рачительнее. Рядом — арктический аляскинский капитализм, американская рациональная жадность рентабельности.

Телевидения на ту пору в Салехарде еще не существовало, но зато гремело и процветало мощное и влиятельное Ямальское радио, и лидер советского Ямала, председатель Ямало-Ненецкого окрисполкома Константин Иванович Миронов взял в дальнюю поездку меня.

Совпали. Дельный интерес и армейская ностальгия.

Я честно репортерски осветил деловой ностальгический вояж. Как-то все на бегу и запростяк получилось, совершенно не предполагалось, что это моя не только первая, но и последняя, единственная встреча с Чукоткой. Другой не будет. Подразумевалось, что это разведка, а потом случится еще уйма времени, и мы честно пошагаем-потопаем по удивительному краю на переломе двух могучих континентов. Известно: дело молодое — все впереди. Когда много ездишь — редко задумываешься, что а вдруг! — ты здесь в последний раз. Больше не будешь. Не случится. Взглянуть на все это обычное как в последний раз. Прощально. Больше не произойдет. Великое платоновское: пусть каждая твоя написанная строка будет как последняя...

К единственной встрече я не готовился. Мироновский замысел. Мы при сем при нем. Чукотка по-рабочему, на бегу. Мы сами, самостоятельно соберемся, капитально, основательно, чтобы открыть для себя Чукотку — перелом двух континентов — потом.

Ясно же, когда-то давно, за пределами человеческой вечности, это была единая суша - планетарная земля АзияЕвропаАмерика. Евроазиаамерика. Потом земные платформы стали рваться- разъезжаться. Рвется там, где тонко. Тонко было там, где сегодняшняя Чукотка. Вон он как вытянулся — Чукотский мыс с Уэленом на носу. Здесь растягивались и рвались земные платформы. Чукотка на карте как бы тянется за Аляской, все еще не верит, что всё... порвалось. Точка. Берингов пролив.


Мистическое место. Явный обрыв двух планетарных земель.

Конечно, командировочное время замешалось круто, напрочь перемешалось. У Миронова всего четыре дня, график составлен без продыха плотно. Аэродромное расписание автобусной точности. Ни минутки свободной. Встречи, беседы, экскурсии, обходы, деловые переговоры, застолья на бегу, на больших скоростях.

Нет свободной минутки для встречи двух океанов и двух континентов.

Где-то...

Непогодило, рейс задерживался. Я улучил минутку. Вышел на берег океана. На суше — существенная зима, на воде — штормовая осень. Подышал морозной сыростью. Это океан разделил единую сушу.

Я всегда подозревал: вода — это разлука.

Я подышал сущностью Чукотки. Хотелось побольше. Но времени в обрез.

— А ты спрашиваешь — зачем-зачем? — встретил меня довольный Миронов. — Да хоть одним глазком вспомнить.

Я сначала забыл, а потом потерял чукотские радиорепортажи. И поделом: не на вечность писаны. Потом что-то заегозило: чего ж это я там написал и увидел. Года три разыскивал старые записи, не находил. Потом вспомнил: есть такая вечная ценность — архив. В Салехардском госархиве хранятся папки старых радиопередач. Архивные любезные девушки достали мне аккуратные тетрадки. Наверное, духа чукотской вечности молодой репортер не уловил, но аромат времени пропустить трудно. Что это я там наглаголил своим радиослушателям в девятьсот семьдесят шестом году?


## Рассвет над Чукоткой


Анадырь встретил тридцатиградусным морозом и резким ветром, его здесь, кажется, именуют «хиусом». Улетали из Салехарда при апрельских минус трех, в Хатанге случилось чуть похолоднее. Если учесть, что на Чукотке нынче выше минус двадцати пяти не было, то ясно, что климат на дальнем северо-востоке страны пожестче, чем на ближнем сибирском. Близость двух океанов делает погоду резко изменчивой: четверть часа лёту — и из сумасшедшей пурги попадаешь в безоблачно спокойный день. Четыре дня недели — с обязательными ветрами. Жители Чукотки получают стопроцентный районный коэффициент и 10 «полярок» через пять лет. Обоснованно.

Северо-восток — совершенно другие временные измерения. 10 часов анадырской разницы с Москвой. У Магадана — только восемь. В одном Анадырском районе (его площадь с приличное среднеевропейское государство!) стрелки часов отстают-опережают на одно деление.

Приглядимся внимательнее к карте. Мы говорим: восток дальний, а ведь Чукотский полуостров — чистое западное полушарие. Ни один житель экзотического края не согласится, если Чукотку назовут «краем земли». Он, пожалуй, с гордостью поправит: «начало нашей страны» — ведь отсюда начинает шествие советский день.

—  Краем восходящего солнца, — пылко утверждала председатель Чукотского окрисполкома, член Президиума Верховного Совета Советского Союза Лина Григорьевна Тынель, — следует называть не Японию, а именно нашу Чукотку. Наш рассвет раньше.

К особенностям Чукотки привыкнешь не сразу: проснувшись рано утром, слушаешь последние союзные вечерние радиоизвестия Москвы... прошлого дня. Газеты неизбежно запаздывают на сутки.

Чукотка — край, обгоняющий общее время страны.

Холодная, далекая земля, но полноценно трудится на благо страны. Забытую окраину не зря называют «золотой». Она выдает почти половину добычи «валютного цеха родины» — Магаданской области: кроме золота — вольфрам, олово, уголь.

На пресс-конференции, организованной для ямальской делегации, первый (неприлично молодой для первого, по сравнению с ним Миронов выглядит матёро, настоящий партзубр) секретарь окружкома Александр Погребной формулировал:

—  Округ представляет себя промышленным. Чукотка — первая на Севере, построенная в условиях вечной мерзлоты Билибинская атомная электростанция. Запускаем последний, четвертый энергоблок. Четыре крупных горнообогатительных комбината — в заполярном Певеке, в Билибино, в Иультине, Полярнинский, плюс четыре самостоятельных прииска. Шахтерский край — уголек Чукотке обеспечивают шахтеры Беринговского района и угольные копи Анадыря. Пять геологоразведок осваивают 50 миллионов рублей капитальных вложений. Работает нефтеразведочная экспедиция. Первая удача: в прошлом декабре получен промышленный фонтан газа. Нефтяники считают Чукотку перспективной территорией, надеются в десятой пятилетке получить фонтаны «черного золота».

В Анадырь из Москвы нас доставил комфортабельный Ил-18. Анадырцы могут похвастать замечательным аэропортом с взлетно-посадочной полосой, на которую, как прогнозируют, уже «прицеливается» Ту-144. 13-часовое расстояние от столицы Чукотки до столицы Союза сократится еще на пяток часов. На внутренних линиях летают краснополосые Ил-14, Як-40, естественно, без вездесущих «Аннушек» в Арктике обойтись нелегко. Крупные авиаподразделения базируются, кроме Анадыря, в Билибино, Певеке, на Мысе Шмидта. Аэропорт Черский в соседней Якутии «нацелен» на Чукотку. Четыре крупных морских порта — Певек, Проведения, залив Креста, Анадырь — позволяют завозить в округ, не имеющий собственных автомобильных и железных дорог, все необходимое для предприятий и продовольствие для населения на год жизни и работы вперед.

25 строймонтажных организаций строят солидно и капитально, в основном доминируют каменные и кирпичные сооружения. В Анадыре задействован домостроительный цех.

Чукотка — край стабильно развивающегося сельского хозяйства. Здесь самое большое в стране оленье поголовье — более полумиллиона животных. Процветают исконные отрасли хозяйства эскимосов и чукчей — морской зверобойный промысел: добыча кита, нерпы, моржа, тюленя-лахтака.

Рентабельность народного хозяйства Чукотского национального округа выражается цифрой в 300 миллионов рублей.

Анадырский экскурсовод поведал главную тайну установления советской власти.

— Все долги местного населения, а долги очень большие, ревком сразу и бесповоротно отменил. Люди, понятно, безоговорочно поверили щедрому ревкому.

Но те, кому были должны наивные чукчи, не собирались мириться с тотальной потерей собственности. Ревком продержался полтора месяца. На берегу Анадырского лимана стоит памятник первому ревкому Чукотки. Отсюда, от братской могилы первоначальных чукотских революционеров, начиналось счастливое будущее сурового, но богатого края.


## Берег двух океанов


Помните песню Бориса Вахнюка об «Аннушке» и «Антоне»:

Надо ль на Анапу
менять Анадырь?
И залив Креста
на Крещатик менять?

Залив Креста — лиман, глубоко врезающийся в основание Чукотского полуострова. Аэропорт именуют «Залив Креста», но морской порт — Эгвекинот.

Наш Ил-14 летел курсом на центр Чукотского района — поселок Лаврентия, но погода безнадежно испортилась, пришлось срочно приземляться в Заливе Креста.

Эгвекинот жмется в тесном каменном «мешке» сопок. Со стороны аэродрома его дома четко вырисовываются на белом «экране» отвесно возвышающейся полукилометровой скалы. Поселок компактен, уютен, фоновые горы придают ему незабываемый вид.

Эгвекинот — центр Иультинского района. Район большой. Может, нигде в Союзе нет района, который бы омывался водами сразу двух океанов. В Иультинском районе — южная граница — Берингово море, Тихий океан, северная — Чукотское море, Северный Ледовитый.

По добыче вольфрама район находится в первой союзной пятерке, по добыче рассыпного золота — в первой десятке. Иультинский горнорудный комбинат имени Ленина - едва ли не крупнейший в Магаданской области. Иультин находится в нескольких десятках километров от Чукотского моря, с районным центром его связывает редкая в здешних местах круглогодичного действия двухсоткилометровая магистраль, построенная четверть века назад. Из Залива Креста в Иультин везут доставленные морем грузы, а с горнообогатительного комбината в морской порт — рудный концентрат.

В чертовой дюжине километров от Эгвекинота поселок Озерный, база районной тепловой электростанции. Мощность ее - 27 мегаватт. Для сравнения это три Салехардские электростанции.

Главный потребитель — Иультинский горнообогатительный комбинат. Линия электропередачи шагает рядом с автотрассой. Родились вместе и благодаря друг другу.

Знакомя с предприятием, директор ТЭЦ Анатолий Мелешко объяснял:

— Работаем на углях местных месторождений — Беринговском и Анадырском. Энергетика — вещь особая, мы не можем «хранить» электроэнергию на складе, не можем выполнить план даже на 101%. Максимум перевыполнения — на 0,5%. 101 — нас уже вовсю ругают. Стараемся, чтобы не ругали, работаем неплохо. Перспективы — передача энергии на прииск «Восточный», на Мыс Шмидта и долгожданная подача тепла в Эгвекинот.

Привлекает, понятно, могучее оборудование ТЭС, впрочем, и то, как заботятся о работягах. Поселок энергетиков Озерный и ТЭЦ связывает, что бы вы думали? — «метро»! Так называют шестисотметровый подземный туннель. В центре поселка вы входите в него, чтобы через несколько минут попасть в свой цех. Канава рылась для технических целей, но строители подумали и переделали ее в подземный переход. То, что это очень удобно, говорить не приходится. В Озерном пять дней из семи — метельные. Шофер Кирилл, везущий нас на ТЭЦ, профессионально определял мощность местной пурги:

— Дует: пробку радиатора не видать.

Гордится электростанция своим плавательным бассейном. Хозяева пригласили нас искупаться. Пятиметровая глубина, вышки для ныряния, постоянно меняющаяся вода, комнаты с «искусственным загаром». Несколько часов — и никакого тебе юга. Плавбассейн энергетики строили методом субботников, приспособили вспомогательное помещение. Обошлось недорого. Желающих невпроворот.

Что такое купание в морской свежести воде, да в разгар полярной ночи — северян не стоит особо прельщать!

Зав. подсобным хозяйством Владимир Ничипуренко знакомит со своими обширными владениями. Почти тысяча квадратных метров теплиц, всю зиму выращивают зеленый лук, полярным летом снимают урожай огурцов и помидоров. В птичнике 6 тысяч кур. В коровнике 60 коров. Особо зарекомендовали себя в высоких широтах коровы йоркширской породы: невысокие, но крепкие — они дают молоко большой жирности. «Англичанки» достойно адаптировались к Чукотке.

Не частая роскошь для северян - свободно купить в магазинах свежее молоко, свежие яйца, овощи, зелень. На ТЭЦ почти нет текучести кадров.

Надо бы не забыть и о противотуберкулезном санатории. Четыре корпуса расположены в межгорной долине. Сюда съезжаются больные дети из всех районов. Здесь есть все для современных и эффективных методов лечения. Усиленное пятиразовое питание: свое подсобное хозяйство.

Девочки под присмотром воспитательницы вязали и слушали сказку на пластинке. Ребята лепят, приглашают войти. В столовой бойкая повариха Валентина предлагает отведать фирменных «галушек» и показывает меню полдника: свежие яблоки, апельсины, фруктовый компот. Это ты, Чукотка?

Полторы сотни маленьких чукчей, эскимосов, чуванцев, эвенов, ламутов ежегодно прощаются с санаторием в Озерном, избавившись от болезней, которые ставили тундровиков на грань едва ли не полного вымирания.

Советская власть принесла в холодную тундру живой свет новой жизни. (Классно!)


## Первый флаг советской земли


Поселок Лаврентия особенно прославился в дни трагической «Челюскинской эпопеи». Именно из Лаврентия и Ванкарема полярные пилоты вывозили попавших в ледовый плен моряков и полярников. В Лаврентия (он не склоняется) до сих нор сохранился домик, где жили спасенные. Сейчас здесь медицинская лаборатория. Скромная, постаревшая доска вспоминает о героических событиях. Небольшое здание утонуло в снежном сугробе, с точной надписью можно познакомиться, пожалуй, лишь дождавшись лета.

Лаврентия — название поселок получил по имени бухты — районный центр самого восточного в нашей стране Чукотского района. Район — первозданно аграрный: три оленеводческих совхоза, планируется создание крупного звероводческого комплекса.

Побывать на Чукотском полуострове и не заехать в Уэлен — непростительно. Погода, как любят выражаться аэродромные диспетчеры, «на пределе». Но наши пилоты все же рискнули. (Еще бы не рискнули — Миронов смотрел так, будто его жизнь окончательно не задалась, если он в сей момент не посмотрит родной до боли Уэлен).

Под крылом «Аннушки» — суровый, величественный пейзаж: вздыбленные сопки, протяжные горные плато с узорными следами бесновавшихся здесь пург. Среди белизны прибрежного припая мелькнуло серое пятно — открытая вода, Берингов пролив свободен.

Берег внизу становится все круче, обрывистее: это мыс Пээк — «низ» Чукотского «носа». Сейчас будет мыс Дежнёва! Но — незадача. Густой туман, поднимающийся от воды, заслоняет плотной пеленой восточную оконечность азиатского материка. Командир Ан-2 Владимир Дорошенко и его «второй» — Владимир Ющенко, с молодой настойчивостью ищут просветы в этом молоке, но — тщетно!

Если честно, дело обстояло так. Военная тайна, но сегодня ее уже можно рассекретить. В подцензурном репортаже тогдашние обстоятельства были невозможны. Мы уже приземлились в Уэлене, и первый Володя на ушко шепнул:

— Ну мы чуть не втюхались!

Когда желанный мыс начал прорисовываться, «Аннушку» вдруг резко тряхнуло. Да чего там тряхнуло! Она падала, пожалуй, метров сто. Просто падала. Или ныряла. Душа ускользнула в пятки, пустые яйца зазвенели.

Наши пилоты увлеклись. А тут ведь проходит государственная граница, прямо в атмосфере, по воздуху, граница не с кем-то, а главным врагом, который притаился на противоположной американской Аляске. Кажется, наша «Аннушка» сантиметра на два-три за границу залезла. Нарушила! Ребята резко и дернули, давали дёру с нейтральной полосы. По своим и чужим доблестные защитники воздушных рубежей тогда палили без предупреждения. Миронов выслушал сурово, ведь это же он был косвенной причиной возможного военного конфликта.

— В наши времена, — молвил только, — тоже били без предупреждения.

Мыс Дежнёва мы увидим только «со спины». Мелькнул обелиск, поставленный отважному русскому мореходу, крест, заброшенный домик. Обелиск на мысу поставили гидрографы. Это даже не памятник, а гидрографический маяк с бюстом Семена Дежнёва. Крест соорудили русские моряки в начале века. Раньше на самом мысе находился небольшой поселочек, который «переехал» в Уэлен.

Уэлен вытянулся ровным рядом своих домов на береговой косе. Северная граница поселка — Северный Ледовитый океан, южная— лагуна Тихого. Конкурентов по географической уникальности у Уэллена на планете нет.

Известность небольшому поселку добавляют прославленные мастера резьбы по моржовой кости. Косторезная мастерская принадлежит совхозу «Герой труда». Косторезы по заработкам на равных конкурируют с оленеводами и морскими зверобоями. Их мастерская работа пользуется большим спросом в стране и за рубежом. За нее охотно расплачиваются звонкой валютой.

Мастерская — хорошо оборудована. Орудия ремесла резчиков-граверов изменились не особо, но мастера охотно пользуются электрическими дрелями с фигурными насадками.

На стене директорского кабинета у хозяина Александра Яковчука — портрет старинного старика: морщинистое лицо, внимательные мудрые глаза. Это заслуженный художник РСФСР, кавалер ордена Ленина, основатель уэленского косторезного промысла мастер Вуквутагин. Старик умер, но его ученики продолжают дело. В стенах мастерской работают заслуженные художники Российской Федерации Туккай, Хухутан, Эмкуль, Сейгутэгин. Настоящее созвездие мастеров. Мировой класс. Моржи всей планеты могут быть благодарны своим мастерам. (Классно!)

С уважением вспоминают в Уэлене талантливого народного художника Вуквола. Он пионерски внес в традиционные мотивы новые темы. Это его гравировка — на моржовом клыке портрет Ленина. (Моржовый Ленин!). Мастерская располагает уникальным собранием знаменитых уэленцев. Хотя, понятно, шедевры раскупаются и расходятся по миру. Как всегда, лучшие сапоги сапожника — в другом месте.

Чукотский хохол Яковчук рассказывает, что в мастерской трудятся местные чукчи и эскимосы. Много мастериц. Моржовый клык добывают совхозные звероловы. Ближайшее большое лежбище моржей — в полутора десятках километров от Уэлена.

Впрочем, мастерской приходится расширять ассортимент. Мастера осваивают китовый ус, китовую кость, мастерицы начали изготавливать национальные коврики из оленьей замши. Коврики расписываются акварелью. Странный, но выразительный союз.

На подаренном мне моржовом клыке — нехитрый мотив, созданный художницей Иочитегиной. Охота на тюленей: охотник, притаившись между льдин, стреляет из карабина по тюленям. Двое его товарищей возвращаются с добычей. На другой стороне клыка — возвращение домой оленевода. Встречать его выбегает сынишка, вышел и старый отец, радостно встречает хозяина пес. У яранги жена. Скупыми штрихами намечен типичный пейзаж — всхолмленная тундра. Чукотские сопки. Простота. Искренность.

Ювелирная точность, четкость природного образа, бесхитростные сюжеты вечного бытия, наверное, это принесло народному искусству международное признание.

...Красный флаг над Уэленским сельским Советом — последний советский флаг на нашей земле. Впрочем, любой уэленец опять же поправит — первый флаг на советской земле. Ведь именно отсюда начинает свое шествие советский день. 800 жителей маленького поселка гордо и достойно несут доставшуюся им высокую честь начинать утро великой страны. (Классно!)


## Совхозный Баден-Баден


С чего бы начать рассказ о колхозе имени Владимира Ильича Ленина? С рассказа о его центральной усадьбе, ухоженном и опрятном селе Лорино? Или о совхозном музее? Или о совхозном директоре — северянине с тридцатилетним стажем Григории Гутникове. О знаменитых уникальных «Горячих Ключах?» Пожалуй, в этом порядке.

По Чукотке мы в основном летали. Над Чукоткой. Краснополосый (принадлежности бывшей полярной авиации) Ил-14 садится почти на всех здешних аэродромах. В Лорино же мы ехали на вездеходе. Расстояние сравнительно небольшое (по местным масштабам) — четыре десятка километров, а постоянные ветры так разутюжили и утрамбовали тундру, что лучшей дороги, пожалуй, и не придумаешь. Вездеход в «пассажирском» варианте — явное свидетельство: Лаврентия Лорино — маршрут нахоженный.

Центральная усадьба совхоза — современный северный поселок, обязательные больница, аптека, школа с интернатом, клуб, магазины, причем один — самообслуживания. Совхозные мастерицы изготавливают из шкур нерпы, тюленя, лахтака, оленя, песца — красивые, со своеобразным национальным орнаментом вещи бытового обихода — шапки, торбаса, кухлянки, даже дамские шляпки: для здешних модниц.

Гордость лориицев — краеведческий музей. Трудился здесь энтузиаст - таксодермист Владимир Плечев. Это он изготовил чучела обитателей моря и прибрежной тундры. Как живые! Встал на лапы хозяин прибрежных льдов белый медведь, хищный волк задирает оленя, заканчивает кровавое пиршество коварная росомаха — ощущение подлинности настоящей звериной жизни. Столь же искусно изображены птичьи базары. Берингово побережье славится многошумными птичьими ярмарками. В нескольких километрах от Лорино па мысе Халюскииа — царство гагар, на мысе Кригугун — бакланов.

В небольшой комнатке, отведенной под музей, сошлось прошлое и настоящее народов, искони населявших морское побережье. Орудия древнего промысла, наконечники стрел, плащи из моржовых кишок и здесь же — современная рабочая одежда нынешних морских зверобоев.

Хозяйство в Лорино — многоотраслевое. Здесь добывают морского зверя, есть несколько оленьих стад, собственные теплицы и птичник. Возглавляет совхоз опытный северянин Григорий Семенович Гутников. Первый секретарь Магаданского обкома КПСС Семен Шайдуров писал о коллеге: «Опытным организатором оказался Гутников (до этого работал секретарем Чукотского райкома партии и председателем райисполкома), когда согласился остаться в Лорино председателем колхоза. Десять лет работает там, главной заботой у него сейчас остается оленеводство. Хорошо живут в Лорино. Рабочий получает 200-300 рублей в месяц, не считая денежных премий, натуральных поощрений за труд. Лучшие из звероводов получают за ударный труд по две и три тысячи рублей премии. Оленеводы хорошо зарабатывают, особенно — бригадиры, по 500-600 рублей в месяц. Лучшие из них в порядке дополнительной оплаты получают оленей».

Побывать в совхозе имени Ленина и не съездить в Горячие Ключи — верх неуважения к хозяевам. Обычный чукотский пейзаж. Поселочек расположился в распадке, горизонт со всех сторон закрыт покатыми сопками. Но из-под земли здесь бьет горячая вода. В подталинах снежные сугробы, над никогда не застывающими озерцами постоянный пар. На природном тепле работают теплицы, на столе — свежий салат, редис, огурцы. Устроена нехитрая купальня. Побыл в ней полчасика — зарядишься энергией на целый день. По целебным свойствам, как говорят специалисты, вода чукотских Горячих Ключей не уступает знаменитым источникам Баден-Бадена. Летом здесь проводят горячие пионерлагеря...

После купания собрались в просторном зале профилактория. Григорий Семенович — заядлый кинолюбитель. Он привез с собой киноустановку, экран заменила белая простынка, и под равномерный гул моторчика «Украины» Гутников комментирует кадры собственноручно снятого фильма.

— Вот вездеход. На этом ГТТ кочует первая бригада. Эти домики мы делаем сами. Проект ленинградского института. Он открытый. Там печка стоит. Очень удобно, зимой особенно. Летом обычно ребятишки там любят жить. Рация в каждом домике. В каждой оленеводческой бригаде по одной обязательно собачьей упряжке. Оперативности больше. Кстати, у нас неплохо поставлена торговля в тундре. «Чукотсмешторг» выезжает и торгует. Оленеводы очень любят торговать и торговаться. Вот распаковывают товары. Нет никаких прилавков, на нарты раскладывают — свободный доступ.

Оленеводство на океанском побережье имеет свои особенности. Здесь мало ягельников, зато летом обильна трава. Нагул происходит за счет летнего выпаса. Теленок в августе весит полцентнера. Взрослые быки достигают полутора центнеров.

Выгодная совхозная статья — добыча морского зверя. Кадры, снятые совхозным директором показывают перипетии сложного промысла.

— Мы начинаем охоту в мае, километров за 15. Вельботы тащим на собаках. Начинаем охоту с кромки льда. Добываем моржа и лахтака. Основная добыча весной. Сейчас будет, смотрите! Стрельба по моржам. Вон моржи! Во! Во! Обычно раненого моржа не стараются убить сразу на воде. На льдине бьют. Прямо на льдине, на плавающей льдине. Моржей стараются бить более крупных, на тонну. Полторы тонны. Видите, морж, вот он, вот гарпун — бросок! Уже вытащили. Два моржа на вельбот. Куда идет мясо моржа? Коренное население в основном им питается. Заготавливают впрок «копольхен» — на зиму: и для себя, и для собак.


## Стоит ли менять залив Креста?


Стимул развития отдаленного края — поиск геологов. Это они обнаружили на огромных пространствах бассейна великой Амгуэмы россыпи золота, олова, вольфрама, находят драгоценные аметисты и аквамарины.

Начальник Восточно-Чукотской комплексной экспедиции знаменитый Юрий Борщев с указкой в руках у карты области, знакомя нас с поиском на Чукотском Севере, показывает куски кварцита с тусклыми золотыми проблесками, невероятной красоты наплывы вольфрама на том же кварците.

— Мы перешли на совершенно неисследованную Ванкаремскую низменность. Пробурены скважины ударно-канатного бурения на очень большие глубины — до 180 метров. Все эти россыпи идут по разряду забалансовых. Пока. Основные работы в районе Иультина — в окрестностях дйствующих предприятий. Прошлый сезон — «урожайный». Выявили крупный район на Чаантале — запасы олова сопоставимы с Иультином. Ищем железную руду, ртуть, полиметаллы и редкоземельные элементы.

Главная задача геологов — сырье для Иультинского горнорудного комбината и прииска «Восточный».

Геологи экспедиции вышли на самую восточную точку нашей страны — мыс Дежнёва. Знаменитый берег, возможно, золотой в прямом смысле слова.

Рассказывая об Эгвекиноте, нельзя миновать его морской порт. Удобную бухту облюбовали первые русские мореходы. На добрую сотню метров уходит в залив каменный пирс. Мощные стрелы грех «братьев» — кранов «Альбатрос», «Абус» и «Ганс» в апреле еще бездействуют, но летом, выгружая из морских транспортов сотни тонн грузов, работают на измот. Порт солидно оснащен — вместительные японские склады, угольный пирс, механизированная линия генеральных грузов.

Залив Креста — уникальная бухта. Единственная на северном побережье Тихого океана может принимать морские суда более полугола.

Поэт ставил вопрос конкретно:

— Надо ль на Анапу менять Анадырь, и залив Креста на Крещатик менять?

Ветераны Эгвекинота своей жизнью отвечают, что любой, самый холодный край можно сделать человечески теплым. (Классно!)


## Мы еще встретимся, Чукотка!


Географическое наименование бухты Провидения теряется в исторических глубинах. Те, кто пишет, Провидения, связывают это название с истовой религиозностью российских матросов, которые с Божьей помощью нашли здесь свое спасение от жестокого шторма. Те, кто пишут Проведения, спускаются с небес на землю и связывают название с эпизодом, когда русские суда благополучно прошли (были проведены) в неудобный залив.

Русские мореплаватели, повседневно имевшие дело с опасной стихией, понятно, богобоязненны, но, пожалуй, не столько Божий промысел спасал их, как крепкие руки и нервы, отчаянный нрав, мужество, неукротимый дух, светлая голова.

Так или иначе название Провидения — чисто морское, жители этим заметно гордятся. Провидения — крупный морской порт, здесь останавливаются для заправки водой суда, идущие из Находки на север, и из Певека на юг к Камчатке и Владивостоку.

Если смотреть на карту, Провиденская бухта «утиным клювом» врезалась в «подошву» мыса Чукотского, трудно найти более удобную стоянку для судов арктического плавания. Залив подковой окружают высокие и крутые сопки. Под площадку городка строители отвоевали крохотный плацдарм, поэтому единственная улица четырехэтажных домов жмется к отвесному склону скалы, словно намереваясь влезть на неё. Дугообразная подкова дороги из аэропорта в поселок идет по ущелью над морем. Вид опасно своеобразный.

Провидения обязательный пункт нашего маршрута — здесь находится работающий на оленьем сырье кожевенный завод. Известно, что на Ямале ежегодно забивается около 80 тысяч оленей, но все кожевенное сырье практически не перерабатывается, а отправляется за пределы округа. Деньги на сторону, чужому дяде. На Чукотке сумели решить эту проблему.

Пояснения на заводе давал начальник Магаданского управления местной промышленности Андрей Бондарь.

— Вырабатываем лицевой хром, велюр — тип замши, кожевенные товары, мездру из шкур местного оленя. Значительное количество шкур имеет дефект — они поражены оводом. Более рационально перерабатывать на велюр или на мех. Из меха коврики шьем, шапки. Направление перспективное. За год на заводе перерабатывается 45 тысяч оленьих шкур. Две трети идут на выделку качественного хрома.

Бичом для оленеводов, как и для тех, кто обрабатывает оленье сырье, остается подкожный овод, который буквально «решетит» шкуры. На заводе выход нашли.

Рассказывает директор Василий Волков:

— Мы не выбрасываем шкуру, пораженную оводом, — если её перерабатывать — стоит она от 7 до 13 рублей. И качество неплохое. Оленеводы стали интенсивно применять препарат «Байтекс», сырье поступает качественнее.

Василий Яковлевич для сравнения показывает две шкуры. Один живой олень обработан «Байтексом», другой нет. На обработанной шкуре нет ни единой дырочки. Другая издырявлена свищами.

— Головные уборы пошиваем, шапки-«магаданки», шапки из хвостов песца — олимпийки, финки. Нож сувенирный из рогов оленя выпускаем, «нерпочку» выпускаем, «моржа» выпускаем. Из шкур нерпы комбинированные перчатки шьем, выпускаем панно. Выпускаем ножи, сам нож — из рога северного оленя, а чехол делается из дерева и обтянут шкурой из нерпы. Короче говоря, все отходы на сто процентов используем.

Выразительны сувениры из отходов кожевенного сырья, аппликации из кожи, изделия из оленьих рогов. Жители поселка часто пользуются услугами местных бытовиков, не едут за обиходным ширпотребом куда-то на «материк».

В Провидения встретили начальника Магаданского областного управления по делам полиграфии и книжной торговли. Во всех восьми районах Чукотки выходят трехразовые четырехполосные газеты, в Анадыре — шестиразовая окружная «Советская Чукотка» и её трехразовый дубль на чукотском языке. Ежегодно Магаданское книжное издательство выпускает до семи тысяч экземпляров книг на чукотском языке. Ведется серия «Чукотская Лениниана». Регулярно издаются книги популярных земляков Юрия Рытхеу и Антонины Камытвааль.

Анадырское радио ежедневно передает сорокапятиминутную программу на чукотском и эскимосском языках. В программе местного телевидения (кстати, на Чукотке уже четыре станции «Орбита») звучат передачи на местных языках.

Эти факты — честное свидетельство постоянной заботы советской власти о развитии культуры коренных обитателей Чукотской тундры. (Классно! Мироновская школа партийной радиопублицистики).

...Чукотская легенда гласит: «Летел над землей золотой олень. На краю земли смерть настигла его. Копыта золотого оленя упали на Колыме, рога — на Аляске, туловище — на Чукотке». (Отметим — Аляске достались рога!)

О золоте Колымы и Аляски широко известно. «Золотая» эра Чукотки лишь начинается. Начало успешное, перспективы захватывающие. Народная легенда говорит о блестящей будущности сурового края. Старт будущего мы наблюдаем.

...В чукотском языке нет слова «прощай». «Атав», которым чукчи пользуются при расставании, обозначает «до свидания».

Уезжая с этой холодной, но гостеприимной земли, мы говорили:

— Атав!

Предполагается:

— Мы еще встретимся, Чукотка!

Предполагалось...


## Сибирь, где она?


У меня есть коллега Рамис. Мы всегда с ним здороваемся:

— Здравствуй, земляк.

— Здравствуй, земляк.

Он родился, живет и работает в Уфе, естественно, столице величественного Башкортостана. Я из Тюмени и родом из Томской области.


Какие земляки?

А такие! Сибирской губернии. Бывали такие времена в Российской империи, когда Башкирия числилась по Сибирской губернии.

У меня есть коллега Павел. Из Оренбурга.

— Здравствуй, земляк.

Как-то в Тюмень, проездом из Тобольска заглянул великий писатель земли русской вятского происхождения Владимир Крупин.

— В нашей столице погостил, в Тобольске стольном.

Помнит классик отечественной словесности, что Вятский уезд Сибирской губернии Тобольску подчинялся.

Вы можете ответить на простенький вопрос:

— Что такое Сибирь? Где границы этой страны? Где она начинается? Где заканчивается?

Боюсь, если вы даже осведомлены в этом вопросе, ваши ответы будут если не очень спорны, то явно — не бесспорны.

Начнем с того, что вы — сибиряк. Родились в Сибири. Может быть, даже ваши родители — урожденные сибиряки. А, может, ваше сибирское родовое колено простирается в глубь веков — не только двадцатый, но, возможно, и девятнадцатый, и восемнадцатый, и семнадцатый. Если — век шестнадцатый! — вы не просто родовитый сибиряк, но явно потомок державных сибирских первопроходцев.

Но даже если вы — сибиряк в первом колене, наверное, ничто не мешает вам считать себя полноценным сибиряком и, скажем, рожать полноценных сибирских детей.

Сибиряк — разве это не звучит гордо? Все еще?

Если мы зададим сей простенький вопрос осведомленному ученому — знатоку! — и его ответ будет явно не бесспорен. И даже — не удивлюсь — если президент России — точно и четко не ответит на этот вопрос: кто он такой, сибиряк?

Возможно, дело в том, что Россия никогда точно не знала, что такое ее Сибирь, ее сибирская часть: Сибирская Россия. Недавно, давеча мы отмечали 300-летие — утвержденной Петром Великим — Сибирской губернии. В течение даже трех столетий границы государственной губернии периодически трансформировались и менялись.

Поучительная история — как расширялись и как скукоживались сибирские границы. В перманентных реформах административно-территориального деления — государственный взгляд. Что же Россия считала Сибирью на протяжении трех последних веков?

Отсчет, понятно, следует вести со знаменитого указа Петра I о создании восьми огромных губерний: в декабре 1708 г. император решил считать губерниями: Московскую и Ингерманландскую, Архангелогородскую и Киевскую, Смоленскую и Азовскую, Казанскую и Сибирскую. Сибирская граничила на западе с Казанской и Архангелогородской. По всем другим сторонам света с сопредельными государствами. Площадь первоначальной Сибирской губернии определялась почти в 11 миллионов квадратных километров (точнее — 10978,3). Если принять во внимание, что вся Российская империя чуть-чуть превышала 15 миллионов кв. км, то нетрудно посчитать, что Сибирская Россия составляла более двух третей империи. На две трети Россия была Сибирью. Следующие по площади — Казанская и Архангелогородская губернии — почти в 10 раз были меньше Сибири. В 1714 счетном году Сибирь насчитывала 76 052 двора, тогдашнее сибирское население исчислялось в 272 091 податную душу. Кстати, всего в России их — податных душ — насчитывалось чуть меньше трех миллионов. Изначальная Сибирская губерния поначалу располагалась всего на двух континентах: в Азии и Европе. Европейская часть тогдашней Сибири — нынешние территории Свердловской, Пермской и Кировской областей, Республики Коми. К середине XVIII века Сибирь добавила Американский континент — с Аляскинским «уездом». Здравствуйте, мистер Перри Итон, бывший господин Скворцов!

По Петровской реформе 1719 года Сибирская губерния насчитывала уже пять провинций — Вятскую, Солькамскую, Тобольскую, Енисейскую, Иркутскую. Сибирь в Европе в Петровские времена заканчивалась на берегах Волги.

В 1727 году административную реформу провела Петрова дочка императрица Елизавета. Из Сибири исключили европейские Вятские и Соликамские земли, зато добавили Уфимскую провинцию — современный Башкортостан. («Здравствуй, Рамис!»). Можно и следует помнить, что у современного Башкортостана есть 17-летняя история вхождения и нахождения в Сибири. Когда в 1755 году была создана Оренбургская губерния («Здравствуйте, Павел Георгиевич!»), ей отдали и Башкирию, и Исетскую провинцию — земли по берегам Исети. Так что нынешний Исетский район Тюменской области некоторое время числился по европейской части Российской империи. Не забывайте, исетцы. Границы континентов — дело зыбкое и переменчивое.

В 1744 году императрица Екатерина Вторая Сибирь масштабно поделила на две части: восточную — Иркутскую, и западную — с центром в Тобольске.

В 1782 году Сибирскую губернию как бы за исторической ненадобностью упразднили, вместо нее учредили Тобольское наместничество с двумя областями — Тобольской и Томской. В следующем, 1783 году вместо прежней Иркутской губернии было организовано Иркутское наместничество с разделением на четыре области (Иркутскую, Нерчинскую, Охотскую, Якутскую). При Александре I из состава Иркутской области в 1803 году была выделена в самостоятельную — Камчатская. (Правда, уже в 1822 году она была лишена самостоятельности и вновь подчинена стольному Иркутску в виде Камчатского приморского управления). В 1805 году — самостоятельная Якутская область. В феврале 1804 г. взамен упраздненной Павлом I Колыванской губернии приблизительно в тех же границах организована Томская губерния (выведенная из состава Тобольской губернии).

В январе 1822 г. по реформе графа М.М. Сперанского вся территория Сибири разделена на 2 генерал-губернаторства — Западно-Сибирское (центр — Омск) и Восточно-Сибирское (центр — Иркутск). В западную часть входили Тобольская и Томская губернии и выделенная Омская область. На востоке — вновь организованная Енисейская (центр — Красноярск) и прежняя Иркутская губернии. А такожды Якутская область, приморские управления Охотское и Камчатское, пограничное с Китаем — Троицко- Савское управление. Сперанским же введен в действие «Указ о сибирских киргизах», вводилось особое управление киргизами-кайсаками (казахами) на территории нынешнего севера Казахстана («Здравствуйте, Нурсултан Абишевич!») с 2 округами, подчиненными Омску.

В 1856 г. из приморских частей Восточно-Сибирского генерал-губернаторства образована новая Приморская область. В 1858 году по Айгунекому миру с Китаем к Приморской области присоединено бывшее китайское левобережье Амура от реки Аргунь до устья. Наконец, по Пекинскому трактату 1860 г. к Приморской области присоединена территория к востоку от реки Уссури и правобережья Амура до Тихого океана (нынешний Приморский край). В 1884 году Сахалин («Здравствуйте, Антон Павлович!») выделен из Приморской области в качестве особого отдела.

В 60-70-е годы XIX в. к Российской империи присоединены земли современного Казахстана и Средней Азии. Всё — Сибирь! В 1854 году на юге Западной Сибири были образованы область сибирских киргизов (с 1868 г. стала называться Акмолинской; центр Омск) и Семипалатинская. В 1859 году на территории Младшего жуза (запад Казахстана) в зауральских степях образована область оренбургских киргизов. В 1868 году принято «Временное положение», по которому казахские степи обоих делились на 4 области — Уральскую, Тургайскую (центр Оренбург), Акмолинскую (бывшую область сибирских киргизов), Семипалатинскую. В 1882 году на севере Казахстана учреждено Степное генерал-губернаторство (с центром в Омске), в состав которого вошли Акмолинская, Семипалатинская и Семиреченская области. Все — Сибирь!

Еще в начале XX века Северный и срединный Казахстан (тогда такого термина, понятно, никто не знал) честно считался южной, но — Сибирью. Здесь можно сослаться на авторитет великого писателя Михаила Пришвина. В начале века двадцатого началось столыпинское освоение Сибири, Михаил Пришвин собрался и поехал на тогдашнюю сибирскую целину в качестве прилежного и пристрастного репортера, а в 1909-м опубликовал свои публицистические заметки, которые без всякого лукавства назвал «Из Сибири». Сибирь, по Пришвину, как раз казахские степи, включая нынешний Байконур! Наш сибирский Байконур! (Кстати, современный Байконур работает по-прежнему на тюменской энергии.) В начале XX века только Тобольская губерния насчитывала более полутора миллиона душ населения.

Да, велика страна Сибирь — в Российской империи начала века двадцатого. Была.

Была?

В советские времена постепенно вошел в обиход геополитический термин — «Дальний Восток». Край, понятно, нашенский, но вроде уже не сибирский. I I вряд ли сегодня найдется смельчак, который, скажем, Чукотку или Камчатку припишет к Сибири. Про Казахстан, естественно, говорить не приходится. Может, и поминать не следует.

Что сегодня Россия считает Сибирью? Пожалуй, однозначного ответа на простенький вопрос не существует. Есть Сибирский федеральный округ. Он начинается Омской областью, а заканчивается Забайкальским краем. Да, это полноправная, полноценная Сибирь, и Западная, и Восточная.

А что делать с нашей Тюменской областью, которая входит в Уральский федеральный округ? Она что — уже не Сибирь? не столица Западно-Сибирского нефтегазового комплекса? Чистокровный Урал?

Россия никому не запрещает называть себя Сибирью, сибиряками.

Но как-то все же — неоднозначно. Всего-то 300 лет Сибирской губернии. Чего только в ее истории не было! Очень все непросто.

Ясно только одно: ничто не стоит на месте: меняемся мы — меняются и наши представления о мире. О Сибири — тоже.

300 лет.

Какие наши годы!

И какая замечательно богатая история!

Что такое история? Да простая перекройка географических карт. Дело естественное, не грешное.


Наверное, совершенно точно и определенно: мы переехали Урал — начинается Сибирь. По всему фронту. До вод Тихого океана. Насчет Аляски — не надо бы забывать.

Плывут корабли Северным морским путем, миновав Югорский Шар, краешком Сибири плывут — до самого Берингова пролива.

Сибирь — не просто административное деление.

Сибирь — миф.

А миф, он ни в какие границы не вмещается.


## Арктический велосипедист


Где-то я наткнулся ненароком, мельком, мимоходно в свежей советской газете, что в приснопамятном тридцать седьмом некто Глеб Травин совершил экскурсию, прогулку-экспедицию по северной кромке Советского Союза. Прямиком от мыса Уэллена на Чукотке до мыса на Кольском полуострове на границе с Норвегией. На велосипеде. За одну зиму. Насквозь. Арктическим фасадом страны по льдам Северного океана.

Рядовая проходная газетная заметочка, кто-то ненароком вспомянул, что вот и такой фактик случился в арктической истории страны Советов. Такая заурядная, что я не сразу встрепенулся.

Только позднее меня током ударило: да как такое возможно? Да возможно ли такое вообще! На велосипеде? По льдам Ледовитого океана? Один? Полярной зимой? Да как же он жил? Да где ночевал? Уж про грозных белых медведей можно и не вспоминать.

Лажа! Фуфло! Брехня советской прессы!

И почему же никто не знает этого великого советского героя?

Если ж это действительно произошло — герой же! Герой Советского Союза.

А тут непонятный молчок и никакого триумфа.

Странное! Невероятное! Невозможное!

Я ринулся на поиски.

Оказалось, что Глеб Травин жив-здоров, и спокойно проживает у себя в городе Пскове. Он псковский мужик, как они себя там называют — скобарь.

Я организовал случай и оказался в замечательном русском городе Пскове. Сезон был — шел знаменитый на Чудском озере псковский рыбец — снеток. Эта мелкая рыбешка идет недолгое время, и мне как раз погодилось попробовать выдающийся русский деликатес. Хорош! Но никакого сравнения с нашим муксуном на Оби. Хотя запоминается. Мелкий. И едят его сразу целиком.

Глеб Васильевич Травин проживал в заурядной «хрущевке», в тесной стандартной двухкомнатной квартире совокупно со своими домочадцами. Сухой костистый старик. Под восемьдесят.

Он все подтвердил. Так и есть. На велосипеде. Кромкой берега Ледовитого океана. Мало того. Он хранил свою командировочную книгу — в настоящем кожаном потертом переплете блокнот с печатями на каждом листе. Основательный мужик, он по трассе своего велопутешествия заезжал во все сельсоветы-поссоветы на берегах всех советских ледовитых морей. Возможно, это представляло основную для него сложность — с хорошей ледяной трассы ему приходилось сворачивать к берегу, чаще всего пробираться через ледяные торосы и сугробы на берегу. В одном сельсовете ему пришлось проторчать целую неделю — председатель пребывал в жутком запое и печать не ставил, пока не отрезвел.

Я внимательно пролистал ямальскую часть блокнота. Фактория Дровяная, село Тамбей, полярная станция Марра-Сале. Все честь по чести. Такое не придумаешь.

На маленьком балкончике хранился и знаменитый велосипед. Да он все еще на нем ездит. Поразительно! Рама с ободьями. Больше ничего. Проще не бывает. Святая простота. Такой не подведет. Только багажник позамысловатее — ведь на нем отчаянный велопроходец умещал весь свой арктический пожиток.

Дед четко помнил — он был красноармейским спортсменом и захотел доказать, что советскому велосипеду Северный морской путь — зимой! — совершенно по зубам.

Нет, Родина его ничем не наградила. Нет-нет. А за что?

Он меня проводил и присел, задумавшись, на скамеечку перед домом. Сидел прямо. Осанка гвардейская. Тяжелой такой кости дед.

Я пошел искать приличную столовку, чтоб скушать свой прощальный снеток! Советская держава все время искала свой символ. Трудовой. Героический. Алексей Стаханов. Александр Матросов. Лукавила и привирала, исправляла биографии.

Я смотрел на бодрого старика Глеба Травина:

— Вот он — символ советского энтузиазма и оптимизма! Зачем искать, придумывать и лукавить! Нормальный честный наш советский энтузиаст. Ни прибавить, ни убавить.


## Счастливая звезда капитана Виггинса


Капитан коммерческого парохода «Стернен» усиленно пыхтел коротковатой трубкой, что обычно выражало его неудовольствие. Вот уже четвертые сутки он вынужден вести судно в сплошном «молоке» тумана. Казалось, облака, отягощенные осенней сыростью, спустились на море и никакая сила не сможет поднять их вверх. Карское море, хотя время штормового сезона уже давно наступило, было спокойно, льды встречались редко и малыми полями, не представляя серьезной опасности для судна с прочной дубовой обшивкой, усиленной толстыми, до трех дюймов, железными листами. Но беспросветный туман изматывал.

—  Собачья вахта! — ругались измученные матросы.

«Собачья вахта» продолжалась четвертые сутки подряд. Судно шло вслепую, на ощупь. Капитан не мог проложить путь по карте: у него не имелось точных ориентиров, туман прятал их. Даже ночью над «Стерненом» висела белесоватая муть, сквозь которую не пробивалась ни одна звезда. А лохматые крылья тумана могли скрывать неожиданные мели и не отмеченные на карте рифы.

Вахтенный лотовый через каждые десять минут кричал с носа:

—  Глубина 60 сажен! 58! 59!

Глубина приличная и, казалось, не могла внушать опасений. Но на душе у старого капитана неспокойно — туман нервировал его. Конечно, как истинный британец внешне он ничем не проявлял этого, лишь чаще посасывал трубку да трогал свои пышные баки.

А как сначала удачно складывалась эта юбилейная, десятая у капитана Иосифа (Джозефа) Виггинса, полярная экспедиция! Лондонский коммерсант и спортсмен Лэбурн Попхэм, владелец «Стернена», мог быть доволен. Пароход меньше чем за месяц из Нью-Кастля добрался до устья Енисея, прошел Гольчиху и через триста верст встал под разгрузку в протоке Луговой. Колесные пароходы «Первый» и «Второй» дальше по Енисею уже шли без сопровождения и благополучно добрались до Енисейска, своего нового порта приписки. Комитет Сибирской железной дороги заказал их на британских верфях и через Попхэма попросил, чтобы конвой судов через арктические моря провел знаменитый Виггинс. В лондонской конторе Попхэма уже наверняка получили телеграфную депешу об успешном окончании первого этапа экспедиции. Ах, если бы не этот чертов туман!

Виггинс вышел на палубу.

—  Глубина 50 сажен! — донеслось с носа.

До берега должно быть не меньше тридцати английских миль. ...Удар был легкий, но от неожиданности он показался резким и сильным. Неужели мель? Как она могла оказаться среди морской равнины, вдали от берега?

Каменистый, из слежавшегося песка риф, на который наползал своим утяжеленным носом «Стернен», мог подтвердить совершенно противоположное: берег где-то совсем рядом. Счисление курса оказалось явно «туманным», произошла ошибка. Берег в этом месте Карского моря был приглубым, поэтому-то ничто не насторожило лотового.

—  Полный назад! — уже кричал капитан.

Машины загудели сильнее, пароход задрожал, но остался на месте.

—  Спустить шлюпку, завести верпы! — отдавал команды Виггинс.

Матросы расторопно прыгали в шлюпку, на которую заранее погрузили завозные верпы и становой якорь. Однако капитан, наблюдая, как течение быстро относит шлюпку, как крепчает норд- вест, уже сознавал, что выбраться из этой заварушки без потерь ему вряд ли удастся. Он отметил про себя, что течение сменило направление: обычно поток устремлялся в Карское море, сейчас же он довольно быстро несся в Баренцево.

Маневр с якорями не помог, течение и ветер все прочнее садили «Стернен» на прибрежный риф. Туман поднял свою завесу, и моряки увидели в полумиле невысокий берег. Вахтенный доложил, что в трюме течь. Пора было подумать о спасении экипажа. От решения Виггинса зависела судьба сорока восьми моряков. В шлюпки грузили провиант, запасы одежды, снимали паруса и такелаж, которые могли пригодиться на берегу. Только на четвертый день прояснилось, и штурман определил местонахождение. Лагерь потерпевших кораблекрушение в шести милях от восточного входа в Югорский Шар.

В Архангельске и Осло быстро спохватились о пропаже экспедиции. Распоряжением архангельского вице-губернатора Извекова о крушении были извещены все береговые самоеды. Из Енисейска на розыск потерявшейся экспедиции были быстро снаряжены отряды лейтенанта Залесского и барона Майделя. Из Печоры на побережье отправился промышленник Иван Александрович Кожевин, который и разыскал незадачливых путешественников. Он подрядил у кочующих оленеводов несколько десятков упряжек, и аргиш отправился к Печоре. Вскоре английские моряки уже находились в Архангельске, где первым делом их отправили в госпиталь: в отряде насчитывалось больше десятка обмороженных и истощенных. Из императорской столицы прибыл царский подарок — молодой государь Николай II жертвовал на нужды моряков пять тысяч рублей серебром. Владетельный спортсмен Попхэм мог не беспокоиться о средствах для отправки на родину нанятого экипажа.

Капитан Иосиф Виггинс после этой неудачи совершил еще не одно плавание на разных судах. Но в Карском море его больше не видели: кажется, он решил, что сделал достаточно для того, чтобы мореплавание в море Студеном и развивалось, и расширялось.

Драматический финиш полярной карьеры капитана не испортил его репутации как мореплавателя, покорившего для своих современников суровое Карское море.

Да, действительно, именно на долю этого сурового британца выпала честь разрушить складывающуюся веками легенду об этом море как о непроходимом. С легкой руки академика Карла Бэра море нарекли «ледником».

В 1874 году имя капитана Виггинса, командовавшего тогда пароходом «Диана», никому ничего не говорило. Капитан, не отличавшийся излишней любознательностью, не читал трудов Бэра и Литке. Но в Сандерлендской газете, подписчиком которой он являлся, он прочел о конкурсе, который объявил русский купец Михаил Сидоров. Сибирский миллионер извещал всех желающих, что выплатит две тысячи фунтов стерлингов тому отважному капитану, который сможет провести свое судно из европейского порта через Карское море в устья Оби и Енисея и вывезет оттуда принадлежащие ему грузы.

Две тысячи фунтов — солидный приз даже для не бедного Виггинса. Он решил рискнуть, «Диана» стартовала в «первое северное крейсерство» 5 июня, а уже через две с половиной недели стояла у Карских Ворот. Но здесь, у входа в заветное море, капитан понял, что поторопился. (Для следующих своих плаваний Виггинс определял срок захода в Карское море в середине августа).

«Мы также убедились в очень важном факте, — заносил Виггинс в свою памятную книжку, — а именно: в верности карт всей местности... что делает большую честь тем русским путешественникам или гидрографам, которые их составляли в столь отдаленные времена».

Впрочем, последнее предложение появится в записной книжке позднее.

«Ворота» растворились перед шотландскими китоловами, составляющими экипаж, только в конце июля, когда, кроме капитана, никто уже не верил в успех предприятия и в солидный куш, обещанный богатым сибирским купцом.

Море за «воротами» оказалось свободно ото льдов. До самого Диксона «Диана» не встретила на своем пути препятствий. Посчитав, что первая прицелка на приз выполнена, капитан велел брать обратный курс.

Адмирал Федор Литке всегда придерживался высокого мнения об английских моряках, но на этот раз вислоусый англоман сделал исключение: он объяснил плавание «дерзкого» Виггинса не более, чем счастливым стечением обстоятельств. Когда на следующий год Виггинс на полярной яхте «Вим» вынужден был повернуть назад уже от Новой Земли (время стояло позднее), адмирал не преминул заметить:

— Я не мог ошибиться.

Адмирал втайне радовался неудаче любой попытки проникнуть в Карское море. Ведь еще в годы своей молодости он четырежды не мог проникнуть за Карские Ворота, и ему хотелось считать, что это море — действительно «ледовый мешок».

Но с упрямым англичанином у него вышла промашка.

В 1893 году Виггинс принимает участие в русско-английской экспедиции на Енисей, в задачу которой входит доставка грузов для строящейся тогда Транссибирской железнодорожной магистрали.

Об этом плавании сохранилось свидетельство штурмана В.И. Семенова, который плыл на пароходе «Лейтенант Малыгин». В своей книге «Забытый путь из Европы в Сибирь» он уделил несколько абзацев и прославленному полярному капитану:

«Свидание с Виггинсом, опытным полярным мореплавателем, не раз ходившим на Енисей, ожидалось нами с понятным нетерпением. Однако еще в Петербурге некоторые дальновидные люди не советовали питать особо радужных надежд на раскрытие тайн Карского моря, а больше рассчитывать на лот, компас, секстант да собственные уменье и находчивость. К сожалению, эти печальные пророки, оказались почти правы. План пути, предложенный Виггинсом, был самого примитивного свойства. Вероятно, двести лет тому назад на своих «кочах» наши поморы руководствовались теми же правилами.

Советы его общего характера относительно плавания в северных морях мы давно знали из описаний Норденшельда и других полярных путешественников. Признаюсь, я был разочарован. Судя беспристрастно, наша экспедиция, совершившая только один спешный рейс, в деле исправления карты дала более ценные и богатые материалы».

Столь же невысоко ставил навигаторские способности Виггинса А.И. Вилькицкий — глава отечественной гидрографии. Он упрекал английского капитана в том, что тот не составил точных карт, которые могли бы помочь всем его последователям.

Недостатки Виггинса, отмеченные русскими моряками, выдавали в нем человека европейской деловой хватки. В первую очередь он был озабочен тем, чтобы доставить на место груз, не выйти из зоны, где он имел право на страховую премию. По всей видимости, английского капитана больше устраивал успех его собственных рейсов, чем успех программы освоения Северного морского пути. Видимо, судьбе угодно было избрать на роль первопокорителя Карского моря простого, чуть ли не заурядного капитана.

Но — объективно — именно плавания Виггинса послужили тем первоначальным толчком, за которым последовали многочисленные морские экспедиции в Северный Ледовитый океан.

Современники Виггинса, русские ученые и мыслящие промышленники, прекрасно осознавали это. В 1895 году, 14 января, как только Виггинс появился в Петербурге после неудачи со «Стерненом», было объявлено соединенное собрание четырех обществ, занимающихся вопросами освоения Северного морского пути.

— Природа, наделив Сибирь богатейшею системой рек, — восклицал сдержанный капитан, — прямо указывает морской путь, как самый удобный и экономически выгодный для ее сношений с Европой, которые могут и, вероятно, примут весьма обширные размеры!

Этот аргумент капитана был подкреплен его десятью плаваниями по Северному Ледовитому океану.


## Нежное освоение

Моя мама шла в Сибирь босиком. Я как-то не додумался у нее уточнить, всю ли дорогу из Белоруссии она, пятилетняя девочка, прошагала пешком, или в отцовском обозе были подводы, и, конечно же — ребенка везли.

Но она точно помнила — в Сибирь пришла босиком. Скорее всего — лето стояло.

Отчаянная!

Напомнило...

Мы-то, бывалые современники, честно предполагали, что Всесоюзные ударные комсомольские отряды — чистое изобретение советского режима, нацеленная творческая деятельность Ленинского комсомола. Комсомольцы-добровольцы, комсомолки-доброволки — это советский, большевистский XX век. Ноу-хау социалистической революции? Большевистский призыв?


Как бы не так!

История давняя. На освоение неосвоенной давней Сибири, ее неподнятой и безлюдной целины российская держава позвала по дошедшим письменным источникам еще (или — аж!) в 1630 году. Тогда формирование добровольных отрядов оформлялось царским указом. Понятно, надо бы порыться в архивах, случались ли допреж подобные беспрецедентные царские указы и по какому поводу, но изумительный указ 1630 года может привести сибирского бытописателя в восторг.

Доброволки всегда востребованы. «Перечень достопамятных дат Сибири» Ивана Щеглова, замечательный щегловский «Хронологический перечень важнейших данных из истории Сибири» передает суть события:

— По царскому наказу, для восполнения недостатка женщин в Сибири, препровождены в Сибирь 150 девок, набранных в Тотьме, Устюге и Сольвычегодске.

Царь, пожалуй, несколько неделикатен по отношению к первым сибирским доброволкам. Времена, понятно, на дворе стояли грубоватые, но о полутора сотнях волонтерок возможно выразиться и поизысканнее. В 1630 году на Москве царствовал первый венценосный Романов — Михаил Федорович. Все лавры формирования ударного девичьего отряда по житейскому освоению Сибири честно принадлежат ему.

Следующий царский призыв на женское освоение Сибири — но имеющимся документам — был объявлен уже через семь лет.

«С Вологды, Тотьмы, Устюга и Сольвычегодска отправились в Сибирь 300 семейств; в то же время но распоряжению правительства послано в Сибирь же 150 девиц, для женитьбы казаков».

Заметим разницу? Сколь деликатен стал государь на престоле Московском: на освоение Сибири уже ехали — «девицы». Наверное, еще не окончательно благородные, но уже — честные невесты. Девицы царского призыва.

О дворянках, последовавших в Сибирь за своими мужьями-декабристами, исписаны тонны писчей бумаги. О первых сибирских доброволках, кроме скудных скупых строчек в царских указах, по существу неизвестно ничего. Как же сложились судьбы тех, кто добровольно, но по царскому наказу, отправился по-женски осваивать Сибирь?

Покрыто мраком времени. Житейское дело на страницы истории попадает нечасто.

Женский вопрос в Сибири долгое время стоял остро, насущно. Но, надо честно признать, отношение к женщине в тогдашней Сибири рыцарским вряд ли назовешь. Есть жуткое свидетельство старинного исследователя-бытописца Серафимовича.

«Число женщин в старой Сибири было очень невелико, в сравнении с числом мужчин. Завоеватели или отнимали силой, или покупали себе в наложницы инородок: но это делалось только вследствие крайней необходимости, и каждый мужчина, при малейшей возможности, не задумывался переменить жену-инородку на русскую. Впрочем, у первых колонистов Сибири было чрезвычайно распространено многоженство, и присоединяя к своим инородческим женам одну или несколько русских, колонист часто не прогонял инородок, а отдавал только предпочтение своей соотечественнице и ставил ее во главе своего quasi-гарема. Так как сибиряк в то время не жил постоянно на одном месте, а странствовал но разным местам Сибири, то и жены его были рассеяны по тем поселениям, которые лежали на его обычном пути (даже в настоящее время в Сибири можно встретить лиц, которые содержат постоянно любовниц, рассеянных по разным местам, на десятки тысяч верст: одна в Ирбити, другая в Томске, третья в Красноярске, четвертая в Якутске или в Кяхте). Большое количество русских женщин находилось в существовавшей тогда торговле: они продавались и покупались точно так же, как и инородческие невольницы. Казаки и промышленники, при отправке из России, сманивали с собой женщин и девушек, обещая жениться на них или найти им хороших мужей, но приехав в Сибирь, продавали их как невольниц. Некоторые из этих женщин продавались сами тому, кто больше давал. Часто отцы семейств продавали, закладывали и закабаляли своих жен, дочерей и других родственниц. Распространился даже возмутительный обычай отдачи жен в кортому. Если мужу нужны были деньги, а жену он мог заменить другой, если он уезжал на время в Россию или отправлялся в отдаленный поход, то он оставлял желающему свою жену с тем, чтобы тот, за 10-20 рублей, пользовался всеми правами мужа и возвратил бы ее в определенное время. Факты продажи жен часто встречаются даже в актах XVIII века. Желая по возможности пополнить явный недостаток женщин в Сибири, правительство иногда высылало их сюда, набирая их или из развратных женщин, или из преступниц. Такая посылка женщин в Сибирь продолжалась даже во второй половине XVIII века».

Да-а-а! Но что было — то было. И ведь лучше знать правду, чем ничего не знать.

Если предельно честно: в Сибирь женщин приводили бедность, нищета и неискоренимая любовь. Воля, строптивый нрав, дерзость, авантюризм. И по женской части Сибирь осваивали натуры смелые и сильные. Девки дерзкие, строптивые, девицы буйные, страстные, своенравные. Отчаянные. Грешные. Да... не без греха.

Если и в Сибири настали рыцарские времена, то скорее всего — мы с вами — им современники.


## Золотая запонка Жюльетты Жан

Газета «Комсомольская правда» регулярно освещала ход научно-спортивной полярной экспедиции, снаряженной но ее инициативе.

Что же привлекло в Карском море молодых энтузиастов? Они ищут следы парусно-моторного судна «Геркулес», следы его пропавшего без вести экипажа. Между четырьмя группами распределены участки Карского моря, ведутся поиски там, где, по мнению участников, удача наиболее вероятна.

О трагедии «Геркулеса» и его отважного командира — географа, этнографа, экономиста, полярного исследователя Владимира Александровича Русанова написано немало. Привлекают внимание его яркая судьба, трагический эпилог.

Участник социал-демократических кружков, он был сослан на Север. В 1903 году Русанов совершил свое первое путешествие по Баренцеву морю и с тех пор неизлечимо «заболел» Севером.

Уже в следующем году он выступает с проектом, который опережает мысли многих видных исследователей Арктики: предлагает создать сеть гидрометеорологических станций по всему северному побережью России, чтобы обеспечить бесперебойное плавание судов по Северному морскому пути.

В эти годы отважным путешественником завладела мысль о сквозном проходе Северным морским путем от Баренцева моря до Берингова пролива. Но неопытному новичку в Арктике делать нечего. Поэтому Русанов принимает участие как геолог в нескольких экспедициях на Новую Землю. Достигает очень значительных успехов, пересекает эти острова, что раньше не удавалось сделать ни одному из исследователей. В 1910 году на моторном паруснике «Дмитрий Солунский» он достиг самой северной оконечности Новой Земли — мыса Желания. За эти исследования Французская академия удостаивает его высших ученых наград — «академических пальм». Международный авторитет побуждает русское правительство поручить Владимиру Русанову руководство экспедицией на Шпицберген, чтобы, обследовав угольные месторождения северного архипелага, установить российские заявочные столбы. Для экспедиции Русанов закупает судно «Геркулес» норвежской постройки. Но Шпицберген Русанов выбирает лишь базой для дальнейшего путешествия северо-восточным проходом. Своими планами он поделился лишь с самыми близкими, не ставя в известность организаторов экспедиции. Геолог Р. Самойлович и зоолог 3. Сватош со Шпицбергена возвращаются в Россию, а экипаж «Геркулеса» продолжает плавание на восток. Он невелик, этот экипаж. Кроме Русанова и восьми человек команды в него входят капитан, океанограф А. Кучин, прославившийся тем, что несколько лет назад доставил в Антарктиду экспедицию Руала Амундсена, покорившую Южный полюс, и Жюльетта Жан — студентка Сорбонского университета в Париже, врач и невеста Владимира Александровича, бывшая с ним до конца.

Последнее известие об экспедиции датировано 18 августа 1912 года. Па фактории Маточкин Шар, где жили ненцы, Русанов оставил записку, адресованную для передачи в Петербург.


«Иду к северо-восточной оконечности Новой Земли, оттуда на восток. Если погибнет судно, направлюсь к ближайшим по пути островам Уединения, Новосибирским, Врангеля. Запасов на год, все здоровы. Русанов».

Он все учел, даже продовольствие на год.

На этом след теряется. Безусловно, отважный исследователь и его самоотверженные спутники погибли. Но когда, где? Уважение к памяти этого выдающегося ученого и общественного деятеля требует, чтобы разгадка полярной трагедии была найдена.

Сразу после исчезновения «Геркулеса» в 1914 году Гидрографическое управление снарядило поисковую экспедицию, и хотя возглавлял ее опытный моряк-полярник Отто Свердруп, тяжелые ледовые условия не дали возможности его судну «Эклипс» провести широкие обследования в месте предполагаемой гибели.

Современники Русанова были настроены пессимистически. Можно воспроизвести мнение редактора «Записок по гидрографии» С. Советова, который, явно выражая точку зрения специалистов Главного гидрографического управления, с плохо скрытым раздражением писал: «Полярные плавания требуют особенно тщательной организации, крепких, надежных судов, специально приспособленных для борьбы со льдами и отлично снабженных всем на несколько лет плавания; скороспелые и малообдуманные экспедиции, каковыми были, несомненно, экспедиции... геолога Русанова, имеют мало шансов на успех».

Точка зрения «сами виноваты» некоторое время господствовала. Потом стало не до потерянных экспедиций.

Лишь в 1934 году советские гидрографы на моторно-парусном боте «Сталинец» обнаружили на острове Вейзель у берега Харитона Лаптева столб из плавника с вырезанной надписью «Геркулес» 1913 год». Чуть позже неподалеку от шхер Минина были обнаружены вещи участников русановской экспедиции: мореходная книжка матроса Чукчина, серебряные часы матроса Попова, горная буссоль, патроны, фотоаппарат и золотая запонка Жюльетты. Берег Харитона Лаптева — это крайняя восточная часть Карского моря, шхеры же Минина находятся недалеко от Гыданского полуострова. Не говорят ли эти находки, что экипаж «Геркулеса», уже потерпевшего крушение, двигался на восток Таймырского полуострова? Экспедиция «Комсомольской правды» вела поиск как раз в этом районе.

Другой точки зрения придерживался известный морской историк, профессор Михаил Иванович Белов. Он рассказывал мне, что следы пропавшей экспедиции необходимо искать и на севере полуострова Ямал. Для подтверждения этого довольно рискованного мнения Белов приводит несколько интересных данных. Еще в 1919 году Карская белогвардейская экспедиция под командованием капитана Мессера обнаружила на переходе от острова Белого до Югорского Шара опрокинувшееся норвежское судно. Так как было известно, что никакие другие норвежские куттера не терпели бедствия в этом районе, моряки предположили, что это судно Русанова. Однако ледокол не смог доставить судно в какой-нибудь порт.

Ледовый патруль Карского моря уже совсем недавно видел в бухте Преображения останки какого-то судна, но из-за шторма не смог подойти к топкому берегу.

Нужно вспомнить мнение Л. Брейтфуса, возглавлявшего в десятых годах двадцатого века гидрометеорологическую часть Главного гидрографического управления. Этот статский советник, большой авторитет в тогдашних полярных предприятиях, проанализировав погодную обстановку в Баренцевом море в 1912 году, сделал предположение, что «Геркулес» не смог пробиться в Карское море: год был исключительным по ледовитости. В то же время в Баренцевом море бушевали штормы, достаточно мощные для «Геркулеса». Вывод Брейтфуса таков: судно Русанова потерпело крушение в Баренцевом море, на подступах к Новой Земле.

Однако находки на островах Мона — слишком убедительное доказательство того, что русановская экспедиция пробралась к восточной окраине Карского моря.

Почему же она повернула назад, к Ямалу? Нам сейчас трудно ответить на этот вопрос, но в тех сложных и трагических обстоятельствах Русанов и Кучин могли принять самое непонятное для нас решение, которое для них казалось единственно верным и спасительным.

Можно также предположить, что экипаж «Геркулеса» выбирался из ледового плена не одной, а двумя или даже несколькими группами, и найденные предметы экспедиции в разных и довольно отдаленных частях Карского моря принадлежат именно разным группам, ни одной из которых не удалось избежать смертельных объятий жестокой Арктики.

Пока же золотая запонка Жюльетты — молчаливый, ничего не сказавший свидетель разыгравшейся на безмолвных просторах Арктики драмы.


## Стаж одиночества

Мы летим над морем, вертолетные лопасти режут июньский воздух. Впрочем, это еще не море, а только Байдарацкая губа Карского моря — вон сколько грязного льда среди зеленоватого водного монолита. Да и летим мы по-над берегом: строгая техника безопасности вертолетчикам иного не позволяет. Но что такое? Вглядываюсь в левый иллюминатор, в котором должен виднеться этот надежный берег, но никакой суши не вижу. Сдается, наш бесшабашный экипаж нарушает все запреты и «режет» через залив, напрямик. А тут еще недавно выходил из кабины бортмеханик, подозрительно и недовольно осматривал, вскрывал затейливый лючок. Пахло керосином, уж не бак ли протек? Да-а-а, перспективка! Говорят, такую леденящую купель даже тренированный организм без смертельной опаски может выдержать только четверть часа. Ох, нужна все же техника безопасности!

Мы летим над арктическими водами всего минут пятнадцать, но показавшаяся вдали суша кажется такой же желанной, как моряку после полугодового плавания.

Берега здесь круты, холмисты, изрезаны.

— А! — резко вскидывается мой спутник, которого, несмотря на возраст его почтенный, называют не иначе как Афоней. — Вон она, родная!

Что он увидел там, на этих пустынных и неприютных берегах? Ах, домики! Вон они, домики. Сколько их всего? Три. Стоят, как сиротки, хотя и спрятались под бережком в плоской долинке крохотной речушки, подальше от, надо полагать, пронизывающих здесь норд-вестов.

Афоню везет сюда на «смотрины» председатель местного потребсоюза. Спутник мой — факторщик. (Профессия эта столь редка, что и термина настоящего не придумали. Американцы своих полярных коробейников называют факторами: человек-посредник, комиссионер. В русском же языке «фактор» явно не звучит). Афоня — работник тундровой торговой фактории, иногда продавец, иногда заготовитель, иногда и сам промысловик. Люди его профессии остались как-то в стороне от летописцев полярных деяний. В общем-то понятно, почему обойдены: и то сказать, кто они? Продавцы-герои... Поставьте рядом два эти слова, и ваш слушатель недвусмысленно ухмыльнется. Заготовитель — покоритель «белого безмолвия»? С кем же сравнить этих непризнанных полярных героев? На ум приходит имя Робинзона. Кто он таков? Попросту сметливый, расторопный, умелый и предприимчивый мужичок, который нигде не пропадает, даже на ледяном краю света. А работнику фактории все его качества — сметливость, хозяйственная хватка и удивительная живучесть — потребуются непременно. Только вот свой одинокий остров — ведь эти три домика живым островком затерялись в океане белых снегов — выбирают не по воле прихотливого случая. Добровольно.

Афонин стаж одиночества ровно тридцать годков: после торгового училища в тайге поотшельничал немного, потом все в тундре. Бывал и здесь, где сейчас приземляется наш вертолет. Тогда в этих местах тундровый народ ходил пооживленнее, не сошелся еще в большие становища и поселки. Но места в общем не бедные: рыба есть, пушной зверь тоже не весь разбежался. Вот и задумалось кооператорское начальство: ежели задымит труба над старой факторией, не вернутся ли кочевые тундровики на заброшенные угодья?

Кого на новую факторию отправить дела налаживать? Порылись-порылись в пыльных бумагах кадровики и в своих не очень-то солидных списках не нашли другой кандидатуры, кроме Афони. Всегда сложно было им найти хорошего работника в тундровый «универсальный» магазин.

От крылечка обветшавшего домика бывшей фактории к нам идут двое — впереди старая ненка в роговых очках в валенках с галошами и высокий, нескладный, пожилой, обросший седой щетиной мужчина в малице с непокрытой головой. Еще двое — молодая женщина в красивой расшитой ягушке и паренек в стройбатовской фуфайке — стоят на порожке, внимательно наблюдая за группой прибывших во главе с Афанасием, который чувствует себя здесь хозяином.

—  Аньторова, Лена, — роняет он подавшей руку ненке.

—  Здравствуй, здравствуй, Афанасий, — говорит та и с упреком добавляет, — долго чего-то не был.

—  А, делов много, Лена.

Афонин «сват» ведет трудные переговоры с бойкой очкастой старушкой, а я наблюдаю за Афанасием. Ведь его судьба решается — остаток своих предпенсионных лет придется провести вот в этих подслеповатых, тронутых запустением домах, в этом негостеприимном, заболоченном, продутом свинцовыми морскими ветрами «углу» земли: ремонтироваться, обживаться, начинать все заново. А он спокойно переговаривается с бывшими земляками и даже вроде не прислушивается к разговору, который сейчас решает его дальнейшую жизнь. На лице никакой игры страстей: здесь, так здесь, а нет, так и на своей Усть-Яхе дел хватит. На его месте интеллигент руки бы уж заламывал, а то и погрозил бы кулаком тем, кто спрятался в уюте городских квартир. Но Робинзон на то и Робинзон, что живет, как предложит ему судьба, без альтернатив.

—  Куда глаз-то дел? — без околичности спрашивает его бойкая Лена.

—  Зайчиков нахватался на море, сдуру без темных очков выехал, — машет рукой Афоня. — Один-то и пришлось вытащить, чтоб другой свет белый видел.

—  Ух, сокол одноглазый, — с любовью говорит старушка.

Вертолетчик, появившийся в дверном проеме, красноречиво постукивает по циферблату часов: надо закругляться. И вот Афоня снова смотрит в вертолетный иллюминатор, и не поймешь, рад он или нет такому обороту дела. На лице его удовлетворение, вероятнее всего, это от того, что он навестил те края и тех людей, с которыми, пожалуй, уж и не чаял встретиться.


Много мне довелось объездить факторий, и я знаю, что не для каждого человека эта работенка, не каждый сюда попросится, а коли и попросится, то чаще всего недолго задержится. Жизнь на фактории только сугубо стороннему взгляду покажется простой и легкой. Кто-то не постесняется и словечко «курорт» вставить — мол, вольный воздух, вольная жизнь. Конечно, когда наступает пора весеннего или осеннего снабжения (оленеводы весной откочевывают на север к морскому побережью, а осенью возвращаются в тайгу), тогда в тундровом «универмаге», который обычно выглядит просторным, народу набивается, как в ГУМе или «Пассаже». Причем покупатели прибывают ближе к ночи, когда подстывает наст и олени не будут резать ноги о снег. Вот тогда разворачивайся факторщик, ведерного чайника не хватает и на час, и надо торопиться выложить все товары. Тундровик, который на торгпункте окажется в лучшем случае месяца через четыре, набирает товаров впрок сразу на несколько нарт. А днем факторщику надо еще успевать принимать вертолеты с грузами. В такие-то страдные дни целые сутки находится он на ногах, урвет часок для полудремы, и то хорошо. Затем наступает тихая, размеренная жизнь, изредка заглянет ближний старик-пенсионер, совхозный охотник, промышляющий поблизости, или буровики на вездеходе. Казалось бы, можно лежать да покуривать.

Но нет, работа для человека, который прибыл на факторию не праздным туристом, найдется всегда. Места для крепкого хозяйственного мужика здесь благодатные: много рыбных озер, реки тоже не пустые. Правда, весь лов-то длится с месячишко перед ледоставом, когда с моря заходят в устья тундровых рек омуль, навага, спускаются по реке щекур и муксун. Октябрьский норд, пока рыбак выбирает сети, одевает руки в ледяную коросту, но иначе нельзя, никто еще не придумал специальных рукавиц, в которых можно было бы сети выбирать. В прибрежных холмах многочисленны песцовые норы, на морском берегу шумят птичьи базары, а гуси и утки издавна облюбовали многочисленные здешние озера. Через год повторяются урожайные на сладчайшую морошку сезоны. Запас этого «подножного корма» впрок для себя, можно заготавливать и на сдачу — ревизоры размеры дополнительного приработка не ограничивают. В хороший год можно к основной (не особо солидной) зарплате тысячи три-четыре добавить. Основной-то заработок у факторщика невелик — товарооборота небольшие. Ставки такие же, как и в крупном населенном пункте, дополнительных льгот никаких. На фактории за каждый дополнительный рубль похлопотать нужно, хотя досужий человек тундрового продавца, возможно, представляет так: на мехах сидит, на коврах спит.

Магазин и склады требуют постоянного глаза, заботы и рук. А если уж на фактории есть еще и пекарня (Афоня только на таких факториях и трудился), то уж о лишней минутке отдыха и не помышляй: оленевод на дальнее кочевье не буханку берет, а оптом, сразу с полтонны, заморозит хлеб и возит его в шоках оленного обоза — аргиша. На лето же оленеводам надо сушить сухари.

Особая забота — дрова. Самолетом их ненавозишься. В тундре каждая палка на учете. Знающий факторщик, конечно, старается выбрать торгпункт, где рядом можно рассчитывать на плавник, но выковыривать «вросшие» в песок бревна — занятие не для слабомускульных.

Ответственный момент — выбор товара на базе розничноторгового объединения в окружном центре. Нужно знать все нюансы тундровой жизни, чтобы набрать товар нужный, не попасть впросак. Если вез, к примеру, Афанасий Васильевич сахар, то только кусковой, колотый, а не фасованный рафинад. Из конфет — карамель, дефицитный шоколад здесь никогда в чести не был. Из курева тундровики предпочитают «Беломор», сигарет не берут вовсе. Если лежат на прилавке завлекательная пачка «Мальборо» и пачка отечественной махорки, конечно же, отдадут предпочтение последней. Брезент, сукно, топоры, пилы, точила Афоня на складе выбирает только сам и дотошно. Это должен быть удобный, надежный и прочный товар — ведь в тундре ремонтных мастерских нет, до ближайшего соседа порой все полсотни километров. Афоня никогда не возьмет на складе и не повезет к себе маленькую «чумовую» печь: здесь тундровики топят ее корявым кустарником, который в такую печурку попросту не влезет. Все взятое наобум, «про запас», так и пролежит на прилавке: тундровики издавна привыкли обходиться лишь самым необходимым, что можно разместить на нартах в дальних кочевках. Латинских поговорок тут, наверное, не знают, но образ жизни здесь такой: «omnia mea mecum porto» — все мое ношу с собой.

В последние годы в тундре все в большем ходу лодки с моторами, мотонарты «Буран». Фактория становится еще и гарантийной мастерской. Кто же, кроме Афанасия, наладит пробитый конденсатор или полетевшую катушку? Хочешь не хочешь, ему уже от почетного титула «механик» не избавиться.

Всякий ли согласится на такую жизнь добровольно? Недаром к именам таких ветеранов тундровики непременно добавляют словечко «лавка» — «Фоня-лавка», «Ванька-лавка». На весь Ямал наберется таких человека три-четыре. Да вот еще Любаша, вторая Афонина жена.

Первая Афонина жена, Анна Лаптандер, умерла, оставив на его руках трех ребятишек мал мала меньше и еще одного — приемного. Куда мужику с такой обузой, да еще в тундре? Любаша была из горожанок. Однако никакого тяжелого труда не чуралась, потому что привыкла к нему в детские годы, пришедшиеся на войну. Суровая эта закваска, наверное, сказалась, когда она решилась на замужество с незадачливым вдовцом и поехала за ним в тундровую глушь. Так они и сошлись, люди нелегких судеб. Тундровые консерваторы-старики эту женитьбу-замужество осудили. Особенно донимал Любашу Очелей — передовой бригадир оленеводов, трудолюбивый и умный старик. Конечно, «каверзы» его были в рамках допустимого тундрового недружелюбия. Приедет отовариваться, наберет товаров на несколько сот рублей, соберется уже уезжать, потом вдруг попросит:

— Пересчитать надо, — и улыбнется хитровато, увидев, как вспыхнет продавщица.

Магазин не отапливается, зябнут пальцы, а она терпеливо пересчитывает каждую иголочку, катушку ниток, коробок спичек, перемеривает сукно.

Но в ответ на это коварство она ни разу не вспылила, не возмутилась, прошла испытание терпением. И когда пришло время умирать старику Очелею, он послал за Любашей (ее вся окрестная тундра так по-афониному зовет, только в сердцах кто-то за глаза может назвать Егоровной). «Позовите Любашу, — попросил слабеющий Очелей, — когда она порог моего чума переступит, уйду к предкам спокойно».

Работу Афанасия и Любаши, видимо, и следует называть более обычным словом — терпение. Я гляжу на эту красивую, с гордой, величественной осанкой уже немолодую, седую женщину. Как много трудного выпало на ее долю — но какой сильный характер! Нет, не самые правильные, не самые безгрешные они люди, но в минуту сомнений и тревог их жизнь всегда служит примером.

Не просто терпеливый и работящий умелец требуется сюда, на «робинзоньи» арктические островки, но еще и человек не робкого десятка. Бывает, стая полярных волков возьмет в осаду одинокий домишко, белый медведь пройдется, принюхиваясь, мимо. Любаша, по ее же признанию, дважды с жизнью прощалась. Один раз тонула в море в шубе, в ватных брюках и охотничьих бахилах: неудачно дернула мотор лодки «казанки». В другой раз поскользнулась на обледеневшем носу лодки и вместе с неводом ушла на дно холодного Юрибея.

Конечно, и тундра бывает ласковой и гостеприимной, одарит тебя такой радостью, которую ты не почувствуешь больше нигде. Но здесь всегда нужно быть готовым к самому страшному.

...Любаша отпускает мужа на охоту с легким сердцем, знает, Афоня — стреляный волк. Тундра для него что улица для горожанина, номеров домов, правда, нет, вывесок тоже, но существуют бугры, приметные ложки, озерца, которые говорят больше, чем уличные таблички.

А денек в марте выдался на загляденье. Любаша вышла из жилья, голубело небо, с южной стороны уже подтаивало — капли оставляли в набухшем белом снегу неровную хрустальную строчку.

—  Денек-то нонче какой! — вырвалось у нее.

— Грех дома сидеть, — сразу откликнулся Афоня. — Проедусь-ка я по путику, проверю капканчики.

—  Ненадолго?

—  А чего там возёкаться? Песца нынче негусто.

Он дернул стартер, и «Буран» взревел.

—  Бензин-то поглядел? — крикнула она, но он уже не расслышал.

К вечеру он не вернулся. Но волноваться она начала, когда в сумерках с моря потянул ветер и началась поземка.

«В чум, что ли, заехал?» — подумала она и улеглась спать. Но ночью неясная тревога разбудила ее, и она вышла во двор. Погода испортилась окончательно, шел дождь со снегом. Перед рассветом сквозь дрему она услышала шум вездехода и, открыв глаза, с раздражением подумала: «Его ждешь, а он с буровичками разгуливает».

Но это был не Афоня, на вездеходе приехал бригадир промышлявших здесь рыбаков Иллиодор.

—  Куда от меня Афанасия спрятала? — пошутил он вместо приветствия.

—  Он сам от меня второй день прячется.

Иллиодор посерьезнел.

—  Погода-то не для пряток.

Она оделась потеплее, Иллиодор завел вездеход. Ветер с моря принес низовой туман — на земле ничего не видно. Она залезла на вездеходную кабину и удивилась увиденной картине: громадное, необъятное облако упало на землю и утопило все. Но крыша дома, антенна рации, далекий холмик поднимались из этого густого, тяжелого «молока». Так она и подавала команды Иллиодору, ориентируясь на приметные бугорки. «Буран» первым все же разглядел Иллиодор. Воздухосборник «Бурана» был заткнут рукавицей, карбюратор полуразобран. Иллиодор крутнул крышку бака, качнул мотонарты — плеска бензина не послышалось.

—  А я-то, дура, ему не напомнила.

«Буран» стоял на холме, пурга замела все следы. Они ездили, кричали, стараясь перекрыть гул вьюги. Любаша кружила пешком у вездехода, отыскивая следы. На второй день бессонных поисков они заблудились сами, долго петляли, в тумане все казалось незнакомым. Домик фактории они увидели метрах в двухстах от вездехода, совсем в другой стороне, чем предполагали.

Календарный листок показывал, что завтра — 8 марта.

«По двое суток он задерживался не раз», — думала Любаша. А здесь уже шли третьи сутки, в душе неудержимо нарастала тревога. Она представляла, как он зарылся в снежный «куропаткин» чум, но за ночь его завалило снегом, потом туманная оттепель наморозила непробиваемую ледяную корку, и Афанасий не может выкарабкаться из этой обледенелой могилы. Видение было ясное, четкое, а она верила своим предчувствиям. И снова кляла себя за то, что не крикнула громче про бензин. Могла бы, могла.

...Афоня проверил всего один капкан. Поехал к другому, как вдруг чихнул и заглох мотор «Бурана», и на Афанасия сразу обвалилась тишина. Охотник полез в карбюратор, но неисправности там не нашел. Присел на сиденье, помороковал, что могло отказать, — он знал свой снежный мотоцикл наизусть, все его уязвимые места. Зачем-то полез в бензобак и понял, что совершенно пустой. Голубое небо к тому времени затянулось серой пеленой, поднялась поземка, через несколько минут ничего не стало видно. Места эти он знал не особо хорошо, но решил спуститься к Юрибею, который в любом случае привел бы его к фактории. Наверное, он промахнулся — вышел на другое русло. Настала ночь, пошел дождь, моросил не шибко, но промочил одежду быстро. Афоня нашел кустики полуобнажившегося стланика, но разжечь костер в такую мокрядь было немыслимо. Он подремал, выкопав ямку в снегу за холмом. Голод его не страшил: в случае чего можно использовать в пищу песца, вынутого из первого капкана, — за годы скитаний он стал неприхотлив к пище, предпочитая всему вареному сырое. Да и винчестер у него имелся при себе. Вот только холод: морось сменилась морозным ветром, и при ходьбе заледеневшая Афонина одежда звенела.

К полудню второго дня он обнаружил еще один капкан — в приваде лежала нетронутая свежая щука. «Жаль, что ножичишко не прихватил, сейчас бы строганинки поел», — подумал он, потом разломил рыбину, пожевал мерзлые куски.

Афоня вспомнил, где ставил этот капкан, но в тумане никак не мог определить, как пройти к фактории. Весь день он шагал. На время туман отходил, но тут же «молоко» снова поглощало все знакомые предметы. Вторую ночь он провел в «куропаткином» чуме (не потому ли это мерёжилось Любаше?), выложив из снежных блоков небольшую нору. Его пугало одно — в такое межсезонье, когда зима повернулась к весне и с моря дуют теплые ветры, туманы могут висеть над побережьем неделями.

Туман играл с ним: приподнимал ненадолго свои занавеси, открывая холм, невысокое плато или долинку, и тут же снова укутывал в свой непрочный кокон.

На третий день охотнику показалось, что он расслышал звук вездехода. Закричал, но звук голоса словно увяз в белом воздухе. «Неужели казаться начинает?» Но он никогда не был мнительным.

К обеду он вышел на взгорок. Здесь, наверху, тумана не было, но все вокруг пряталось под непроницаемой белой мглой. Три зайчишки, заплутавшие тоже, выскочили на холмик.

— А вот и обед, — Афоня навскидку выстрелил. Хотя он устал от бессонницы и хождения, но реакции еще не потерял.

Беляк кувыркнулся и полетел по склону. Горка была крутая, охотнику не хотелось катиться по грязноватому склону, он начал обходить по пологой стороне. Стал заворачивать и внезапно увидел след одинокой нарты. «Кто же это ехал? — соображал Афоня, сразу позабыв про беляка. По глубине следа нетрудно догадаться, что нарта шла груженой. — Плавник никак кто-то вез?» След куда-нибудь обязательно должен вывести, ведь свеженький. Может, к чуму, а может, и к фактории.

Вскоре он увидел два конуса, слабо различаемых в тумане. Это стояли чумы совхозного пастуха Володи Лаптандера и его старого отца Ирико.

Володина хозяйка сразу повесила чайник, достала из сундука сухую малицу. Ненцы вопросов не задавали, зная, что, если соседу есть что сказать, он скажет.

—  Заплутал я немного, — объяснил Афоня, — туман — носа не видать.

Одного чайника не хватило, чтобы по закоченевшему телу разошлось тепло. Володина жена все так же молча повесила чайник во второй раз. Потом пастух запряг упряжку.

...Любаша лежала на крыше фактории с биноклем. Туман шел волнами, поднимаясь то здесь, то там. В такой просвет она и увидела две упряжки.

—  Афанасий! — охнула она. — Вот и подарочек к празднику.

— С подарочком-то я припозорился, — не понял Афоня. — Упустил беляка.


## Восемнадцатилетний первопроходец

Знаменитый географ, русский академик Петр Симон Паллас путешествовал по Сибири. В голове маститого ученого зрел замысел капитального «Путешествия по разным провинциям Российского государства». В помощь Палласу Академия придала несколько студентов. Одним из них академик был очень доволен. В донесении секретарю Академии Альбрехту Эйлеру Петр Симон сообщал:

«От посланного в Северную Сибирию в Березов студента Зуева часто получал я весьма приятные известия. В письмах своих сообщил мне многие изрядные известия и между протчим достопамятное сочинение о тамошних оленях».

Чуть позже Эйлер узнал от своего путешествующего корреспондента:

«От студента Зуева получил я из Обдорского репорты...».

Студенту в ту пору только-только стукнуло восемнадцать. Впрочем, на недостаток опыта и научного багажа ему не приходилось жаловаться: ведь сына солдата Семеновского полка приняли в Академию в тринадцать лет. Академического гимназиста встречал сам Ломоносов, который с горечью писал о порядках в этом учебном заведении:

«Ходят в бедных рубищах, претерпевая наготу и стужу. Пища их весьма бедная и один иногда хлеб с водою».

Несмотря на это любознательный солдатский сын показал хорошее прилежание к занятиям и успехи. В четырнадцать лет он числился сотрудником Палласа в его экспедиции по Сибири. Еще через три года возглавлял самостоятельную экспедицию. Путь его лежал к далекому Обдорску, в тундры Ямала.

Добросовестный патрон нахваливал способного ученика в частых реляциях в Академию:

«Зуев своею ездою от Обдорского городка около шестисот верст на оленях через северную болотистую страну, тундра называемую, даже до Ледовитого моря и до Карского морского залива, доставил первые известия о состоянии и естественных продуктах сей северной страны и северной части Уральского горного хребта».


О путешествиях Зуева известно очень немного, «репорты» его опубликованы так и не были. Поэтому представляют большой интерес заметки русского академика, замечательного ботаника Франца Ивановича Рупрехта, напечатанные в 1856 году. Судя по всему, Рупрехт имел возможность познакомиться с «репортами».

«Зуев был первый, который собрал материалы в странах к востоку от северной части Уральского хребта».

(Следует остановить внимание на том, что слово «первый» непременно фигурирует всегда, когда речь заходит о юном путешественнике. Знаменитый П.П. Семенов-Тян-Шанский в отчете о деятельности Российского географического общества не преминул упомянуть: «Первым путешественником, пересекшим Северный Урал на пути из Обдорска к Карской губе, еще в 1771 году был состоявший при экспедиции Палласа студент Зуев»),

Рупрехт сообщает о маршруте палласовского студента:

«Зуев отправился 1-ого июня 1771 года от Обдорска к Карскому морю. Так как он ехал на оленях, то мог делать не более 20, или, по большой мере, 25 верст в сутки. 4 июля достиг он реки Хайи, 7-ого стал в виду гор, 8-ого переправился через реку Щучью, прибыл 12-го числа к речке Лесной; 15-го июля были им собраны в бухте Лужной, а потом 21 -го на берегу Карского моря некоторые морские растения. С 15-го по 21-е число Зуев держался морского берега, а 26-го были при устье Кары. На возвратном пути, предпринятом 28-го июля, Зуев прибыл 30-го числа к речке Солопая, 5-го августа опять дошел до реки Лесной, а 14-го возвратился в Обдорск. Зуев ограничился только исследованием северо-восточных низких предгорий».

Представляет интерес еще одна запись Рупрехта:

«Не излишним считаю упомянуть, что Зуев совершил еще два другие путешествия в этой стране, хотя и неизвестно, были ли им собраны растения. Так, с 13-го по 22-е августа совершил поездку на оленях от Обдорска по реке Соби к Уральскому хребту до горы, находящейся при разветвлении этой реки надвое: в это время года гора уже была покрыта снегом. Во второй раз Зуев отправился из Обдорска водою и 28 августа прибыл к Обской губе, по которой, однако, не мог проехать далее острова Ярого, травы на этом острове были уже побиты морозом».

Лаконичные рупрехтовские записи свидетельствуют о большой настойчивости и целеустремленности молодого русского исследователя, о его стремлении как можно шире изучить край, так редко посещаемый учеными: ведь до него здесь не бывало ни одного ботаника. Василий Зуев собрал коллекцию, которая живо интересовала флористов даже столетие спустя.

О маршруте Зуева позднее говорили, что он один «мог бы составить славу любому путешественнику». Но тот же Семенов-Тян- Шанский не без горечи отмечал:

«Если бы маршрут Зуева был изучен со вниманием и нанесен на карту непосредственно после появления на свет Палласова путешествия... то карты начала нынешнего (девятнадцатого. — А. О.) века уже не представляли таких резких погрешностей, какие имелись на всех картах этой части Сибири до 1828 года».

В марте 1772 года Василий Зуев выехал из Обдорска по направлению к Мангазее и через Туруханск по Енисею добрался до селения Селякина.

Раньше сотрудники Российской Академии наук так далеко на Север не забирались.

Главным итогом поездок на север тогдашней Тобольской губернии стало, пожалуй, составленное Зуевым «Описание живущих Сибирской губернии в Березовском уезде иноверческих народов: остяков и самоедцев». Статья была переведена на немецкий язык (большинство тогдашних русских академиков плохо разбиралось в русском) и зачитана на академической конференции, где получила лестные оценки и «дальнейшие поощрения». Паллас использовал студенческую статью в своем капитальном «Путешествии», в той части, где вел речь о Сибири.

В оригинальном виде статья Зуева была издана лишь в советское время. И хотя с поры ее написания минуло два столетия, живость наблюдений, систематичность описаний, непринужденный слог вкупе с юношеской непосредственностью и искренностью делают работу интересной. Как принято говорить в подобных случаях, она не потеряла своего научного значения.

Зуев первым (и здесь — первый!) из отечественных ученых изучал ненцев и ханты. Он подробно описал их промыслы и обычаи, коснулся их происхождения, истории и языка, рассказал о шаманах и «присягах самоедских» и даже посчитал нужным поведать «об увеселениях, сватанье и свадьбах».

Любой этнограф скажет вам, что эти сведения представляют сегодня уникальную ценность.

Можно привести пару примеров, говорящих о необычной зрелости взгляда юного ученого. Зуев уже видел классовое расслоение у аборигенов тундры. Он пишет: «Оленей бывает у скуднейшего до десяти, у богатого стадо до трех тысяч езжалых. Богатые по большей части у их в особливом пребывают в почтении, ибо всегда его множеством народа всячески встречают, будто холопи, за им ходят, а пьяного водят под руки, носят за ним».

В другом месте автор «Описания» не забыл отметить, что местные русские скупают рыбу у остяков за «несколько чарок вина или за несколько листиков табаку».

Не зря благонамеренный Паллас счел эти сведения «неподходящими» и не включил в канон своего «Путешествия».

Позднее Василий Федорович Зуев занимался исследованием гораздо более южных российских провинций. В 33 года он уже числился в «ординарных» академиках. Однако вызвал неудовольствие некоторых вельможных академических чинов, попал в опалу, позже был восстановлен. Умер он рано, в сорок лет.

Хочу процитировать историка-географа Н.Г. Фрадкина:

«За свою первую экспедицию Зуев по праву может быть назван самым замечательным юным путешественником в истории путешествий и географических открытий!»


## Детская Арктика. Юнга с «восьмерки»


Ему девять лет, а за плечами — семь навигаций. Немудрено, если папа капитан, а мама кок. У всех ребят каникулы, а у Юры - навигация. В конце весны «плавучая семья» капитана Панкина запирает дом в Тобольске на ключ и плывет на Север.

На ПТС-8 юнга Панкин — ветеран. Два Саши, практиканты из Тобольской мореходки, на судне первую навигацию, заполярной Оби еще не нюхали. В первом самостоятельном плавании и молодой старпом дядя Володя. Так что Юре частенько приходится объяснять новичкам что к чему.

ПТС - плавучий рыбоприемный пункт. Расшифровывается название: приемо-транспортное судно. Плывет «пэтээска» от одного плашкоута на Оби до другого, забирает свежие рыбацкие уловы в свой трюм-холодильник и везет «парную» рыбу на Салехардский рыбоконсервный завод. Юра уже хорошо научился разбирать рыб «по рангу». Большой муксун всегда меньше большой нельмы. А если они попались одинакового размера, то муксуна очень просто отличить по «сутулой» спине. Нельма формы очень «спортивной» — узкая и прямая.

Пока главная обязанность у Юры — смотреть. И только когда позволят пли попросят, то помочь.

— Иногда я стоял у руля, — делился со мной работяга Юра. - Конечно, папа рядом. Иногда он мне позволял на стрелах работать, только мои руки в своих держал. Иногда меня ставили возле трюма следить, чтобы «вира» не опрокинулась.

Слово «вира» юный Панкин произносит заправски, как матрос. Можно, конечно, сказать, что это просто ящики, которые грузят в трюм. Но «вира» куда солиднее.

На Севере, считает юнга, гораздо лучше, чем на юге. Однажды он даже с учительницей поссорился. Она утверждала, что слово «север» нужно писать с маленькой буквы, а Юра доказывал, что «север» пишется не со строчной, а обязательно с заглавной. Все ребята, понятно, были на его стороне.

Когда Юра возвращается в Тобольск, все друзья собираются послушать его «северные рассказы».

Одну из своих историй Юра рассказал мне.

...Когда подходили к Салехарду, поднялся шторм. «Восемь баллов», — определил старпом. В кубрике так качало, что уснуть невозможно. Приемщика совсем укачало, он только на берегу в себя пришел. Юра чувствовал себя неплохо. «Капитанский сынок» - с гордостью сказал папа. Поправился: сын. Папа стоял у руля и твердо вел судно сквозь белые бушующие волны...


## Юный полярник


Здесь даже взрослые не живут долго. Геологи и строители прилетают в Харасавей, на берег Ледовитого океана, только на вахты. Через три недели их увозят на отдых — в Салехард, Воркуту, Ухту и Тюмень. Суров местный климат...

Молодые родители — Лидия и Валерий Коваль — соскучились по своему сыну. Так четырехлетний Женя оказался в Арктике. Вот уже третий год он единственный харасавэйский житель моложе шестнадцати лет. Был друг Левка, к которому Женя ездил на «полярку» за двадцать километров, но и Левку увезли на Большую землю.

Родители юного Коваля работают в аэропорту: мама — синоптик, папа — начальник радиоаппаратной. Живут они в теплом балке, который глава семьи построил здесь же, в аэропорту. Шестилетний мальчуган в краснозвездном шлемике бежит встречать прибывающие самолеты: тяжелогруз Ан-12, «небесный грузовик» Ан-26, пассажирский лайнер Як-40 и незаменимую на Севере «Аннушку» — одномоторный Ан-2.

Женя помогает маме не только по дому. Приходит к ней на службу и, глядя в синоптические карты, вполне квалифицированно сомневается:

— Это что за подозрительная тропопауза? Неужели холодный фронт опять к нам?

Мама, чтобы мужчинам не было скучно в тесноватом балке, посадила зелень. Хорошо переносит полярную ночь оригинальный цветок, который фамильярно зовут «Ванькой мокрым». Женя, как увидит на нем прозрачную каплю, сразу бежит докладывать матери:

—  Сегодня дождь будет!

«Синоптик» в цветочном горшке еще ни разу не подводил.

Женькины собаки так же неугомонны, как и их хозяин. Нордика считали «несерьезной» собакой. Но пришло время, он показал настоящий собачий характер. В прошлую зиму намело столько снега, что балок оказался в огромном сугробе, пришлось отцу с Женей копать целый туннель. Однажды ночью мама слышит, кто-то ходит по крыше. Она пошутила:

—  Уж не «хозяин» ли?

Утром взглянули — правда, на крыше медвежьи следы. Потом белый «хозяин льдов» и сам пришел посмотреть на современную воздушную технику. Даже люди растерялись, но только не Нордик. Он отважно помчался облаивать опасного гостя и отогнал его.

Женя знал, что Нордик — настоящий друг, поэтому нисколько не боялся медведя.

Конечно, без сверстников скучновато. Но в Харасавэе происходят такие события, что Женя ни за что не хочет уезжать отсюда. В апреле, когда Карское море было заковано в панцирь толстых торосистых льдов, вдруг на горизонте появился... корабль! Это был атомоход «Ленин». По проделанному им ледовому каналу двигался морской транспорт «Павел Пономарев». Над кораблями крутился юркий вертолет, который садился прямо на палубу атомного ледокола. Суда остановились милях в четырех, где еще раньше обозначали место ледового причала. К «Павлу Пономареву» потянулись машины, тракторы и вездеходы — разгружать трюмы. Так в Харасавэе высадились газовики, которые будут строить здесь пятиэтажный город, возведут газопромыслы и проложат газопровод из больших стальных труб прямо через Байдарацкий залив до Воркуты.

Папа сводил Женю на атомоход. Такого красивого корабля сын даже в книжках не видел. Но особенно ему понравилось в рулевой рубке. А еще интересно было на верхней палубе. И вообще везде.

Летом корабли идут к Харасавэю караванами. Только они стоят на рейде далеко от берега.

Скоро закончится срок трехлетнего трудового контракта, который заключили взрослые Ковали. Они вернутся в родное Запорожье. Жалко. На будущую весну сюда, говорят, придет атомоход «Арктика» и целый ледовый караван дизель-электроходов.

Кто сможет забыть свое детство в краю настоящих мужчин? Игры на песчаных берегах студеного Карского моря, встречи с белым медведем, экскурсию на атомоход... Кто забудет северных храбрых лаек? Друзей — летчиков, которые запросто покатают на «Аннушке»...

Чувствую, вы вздыхаете:

—  Женьке повезло...


## Тундровый Робинзон


С вечера отец прибил на стену кумач: «Привет участникам совхозного слета оленеводов».

А наутро на лед тундровой речки Мессо один за другим приземлились три кургузых Ан-2. В таком количестве сразу самолеты здесь никогда не появлялись. Из холодных салонов «Аннушек» выгружали мешки и ящики, а потом вышел сам директор рыбооленеводческого совхоза «Антипаютинский». Он был в пилотской куртке. Валерка сначала принял его за летчика.

Пастухи-оленеводы прибыли на факторию на своих упряжках еще раньше. Сначала они сидели в самом просторном помещении — в пекарне, обсуждали свои дела и проблемы. Валерку на совещание не пустили — маловат. Но все остальное на празднике он видел собственными глазами.

Поздней весной, когда апрельские снега впитают голубизну северного неба, оленеводы начинают дальние перекочевки, каслания, на обильные летние пастбища у берегов Карского моря. Пять месяцев они будут оторваны от всего на свете. А пока — праздник...

Свистит в воздухе тянзян, тонкий ремень, которым ловят ездовых оленей. Но сейчас пастухи просто соревнуются в меткости, вместо рогов хора они пытаются заарканить выставленный приз.

Упершись ступнями в ступни, покряхтывая и отдуваясь, два пастуха перетягивают крепкую оленью кость — ныдырчимбя. Они сидят прямо на снегу, благо меховые малицы позволяют не замечать ни холодного снега, ни крепкого мороза.

К вечеру начала заметать пурга, сдувая снег со взгорков. Но и метель не остановила праздника. Предстояло самое захватывающее зрелище — оленьи гонки. Крепкие быки несутся как ветер, в руках пастуха длинный и тонкий хорей:

— Э-эх-хэ-й!

Самым быстрым оказался Тибичи Амня. Скромный паренек, в длинной своей малице из оленьих шкур он кажется таким неуклюжим. Но это до тех нор, пока Амня не вскочит ловко на нарту:

— Э-эх-хэ-й!

Амня выиграл главный приз: ему подарили важенку — молодую оленуху.

Веселый был праздник, очень понравился Валерке. Жаль только, что Димка Салиндер не приехал. Хотя Димка не знает русского, а Валерка — ненецкого, они всегда находят общий язык. Сегодня с ним можно было бы поперетягивать оленью кость.

Так много людей на Мессовской фактории бывает раз в году. А то за всю неделю приедут три-четыре оленевода или охотника из близлежащих стойбищ. Берут они продуктов много, надолго — в тундре не любят разъезжать попусту. А когда задует пурга, остается на фактории всего три человека: папа и мама Пшеничниковы и их шестилетний сын Валерка. «Тундровые робинзоны» — так называет свою семью старший Пшеничников.

Факторию нигде, кроме как на Дальнем Севере, не увидишь. Это всего три домика. В одном — чайная (очень ненцы любят чай пить), магазин и квартира Пшеничниковых. Во втором доме пекарня, а в третьем — склад товаров. Директор совхоза называет факторию «универмагом в тундре». В магазине и вправду есть все — от иголки до первоклассного карабина, от пачки чая до костюма. Раньше, в прежние времена, оленеводам нужно было ехать за товарами за тысячу километров, в Обдорск, на ярмарку. А теперь фактория. Перед входом в склад деревянными баклушками выложен год строительства 1932-й.

Валерка живет здесь уже восемнадцать месяцев, но ему вовсе не хочется менять белоснежное приволье на далекую, хотя и солнечную Молдавию. Друзей, конечно, не густо. Зато не у каждого бывает четыре настоящих сибирских лайки. Они с Валеркой очень подружились, хотя характерами все разные. С Ладой и Томкой он ходит ставить петли на куропаток. С Джеком на охоту идти не резон — он только пугает осторожных птиц. Ну а Степка, тот форменный лентяй, больше дремлет у завалинки, с той стороны, где солнышко, чем бегает.

Только в пургу Валерке приходится сидеть в комнате, а так дел невпроворот. Надо помочь отцу носить воду из проруби. К весне лед на Мессо больше Валеркиного роста, к воде нужно спускаться как в шахту. Мать просит угля принести из сарайчика. Потом нужно собак кормить. Отец на охоту собирается, видел зайца неподалеку. Только к вечеру выпадает свободная минута, надо садиться за букварь, который мать привезла еще осенью из райцентра Тазовского. Через год в школу. Придется ехать в большой поселок, в интернат. Тогда прощай, свободная жизнь тундрового Робинзона!


## Трассовый командарм

(сценарий телефильма)


Видеоряд:

красивый, статный,

умудренный мужчина — Владимир Чирсков


проходка:

Красная площадь,

подходит к памятнику маршалу

Жукову — они, крупные

русские мужики, неуловимо

и осязаемо похожи


(фотомонтаж) лицо:

Чирсков — разный,

юный, молодой, зрелый,

тюменский, московский,

прораб, министр,

и сегодняшний — живой,

красивый

и мудрый мужчина.


черно-белая телехроника:

освоение Тюменского Севера,

ритм освоения, темп освоения,

движение времени архив:

лица эпохи — в живых эпизодах:

Юрий Эрвье

Фарман Салманов

Геннадий Шмаль

Геннадий Богомяков

Алексей Косыгин (на Медвежьем)

Владислав Стрижов

Виктор Муравленко —

современники, соратники


Ведущий (за кадром):

— Только сейчас, с высоты прожитого, оценивая и сравнивая, мы начинаем понимать, какой она была дерзкой — эпоха освоения. Великого Освоения. Главного освоения Сибири.

Настаиваю — дерзкой. Да, азартной, да, смелой, да, нестандартной, да, рисковой и рискованной. Но сначала — изначально: дерзкой.


Видеоряд:

черно-белая хроника:

работающие люди,

энтузиазм времени,

вдохновение труда, трасса:

Медвежье—Пунга

распутица

дождь, грязь

мороз


Ведущий (за кадром):

— Дерзкой мысли. Дерзкого действия. Дерзкого поступка.

Наперекор. Вопреки.

Союз (Страна Советов) вписывался в застой. Политический. В летаргический политический застой.

Но неистовая русская натура не могла смириться. И проявила, проявляла себя в другом. Альтернативно. Параллельно. Наперекор. Вызывающе. Истинно революционно.

Небольшая группа людей дерзкоперспективно потащила Россию в ее будущее. Провидчески.

Давайте не будем лукавить: освоение Сибири — спасение России.

На миг представим: не случилось. Не сложилось. Маловеры победили... Не пошла Россия в Сибирь — далекую, северную, суровую, край для преступников. Даже на миг трудно представить судьбу сегодняшней России — если бы не подвиг Великого Сибирского, Великого Северного освоения.

На самых первых порах Владимир Чирсков не принимал стратегических решений: Сибирь — осваивать. Но он был в числе первых, кто закладывал фундамент этого великого освоения, а потом — став руководителем мощнейшего строительного министерства — вошел в этот своеобразный генштаб сибирского освоения. Этот штаб генерировал стратегию и принципы освоения.


Видеоряд:

командиры освоения:

Алексей Косыгин

Николай Байбаков

Юрий Баталин

Борис Щербина

бюст Щербине

в Тюмени — церемония

открытия


молодой Чирсков —

знатный парубок

фотоэпизоды разных лет:

армия,

родной дом,

невесты,

институт


Москва,

знаменитое старое

министерство —

Мингазпром

на ул. Кирова


памятник

Жукову

у Красной площади


красный стык на трассе

«Медвежье — Пунга»,

трассовые будни


памятник Жукову:

посадка маршала

устремлен:

вперед и вверх


Кремлевская стена

Вечный огонь

в Москве —

«Алеша» в

Нижневартовске,

Самотлор


Синхрон.

Чирсков:      Поколение  маршала Жукова — они сделали свою работу, они выиграли войну с фашизмом, благодаря этому мы живем сегодня и радуемся жизни. После войны тоже была своеобразная война, война за восстановление народного хозяйства, все ведь было разрушено, это тоже подвиг людей. На нашу долю пришлась, конечно, мирная работа, но, надо сказать, очень нелегкая, мы создавали топливно-энергетический комплекс, мощный комплекс, в сложных климатических условиях Севера, болот, вечной мерзлоты. Но это надо было сделать. Люди моего поколения сделали свою работу честно.


Видеоряд:

Памятник в Салехарде:

«Романтикам 70-х»


Памятник строителям

в Надыме — открытие,

на трибуне

среди ветеранов —

Чирсков

Освоение Ямбурга,

современный вахтовый

комплекс — образец

полярного комфорта,

современный город

Новый Уренгой —

вид с виадука


Синхрон.

Чирсков: Северная трасса — почти военный быт, суровые условия — не для слабаков, работа, скорее, похожая на битву. Можно сказать, что для моего поколения это была своя — Великая Отечественная битва... за будущее России. Можно и так оценить. У каждого поколения в России — своя Великая Отечественная... война ли, работа. У кого-то Берлин, у кого-то Магнитка, у кого-то Уренгой, Ямбург. И трасса, как война. Трасса — как Победа.

Это по-русски. Мы — всегда на пределе. В России невозможное возможно.

Кто нам только ни говорил: разве такое возможно? Оказалось: Возможно! Сейчас даже этого не замечают и забывают тех, кто сделал, кому всё это оказалось по силам.

Конец синхрона.


Видеоряд:

старая газета

«Правда»

фото:

состав Политбюро

ЦК КПСС

выделяем — В. Долгих


Титр: В. Долгих — член Политбюро ЦК КПСС (80-е годы)


Синхрон.

Долгих: Для стратегических планов в Сибири нужно было найти ответственных исполнителей.

Чирсков из таких, кто ответственно выполнял на сибирских стройках державную линию.

Конец синхрона.


Видеоряд:

фото:

состав Совмина СССР

выделяем: Н. Рыжков


Титр: Н. Рыжков — председатель Совета Министров СССР (1985-1990 гг.)


работает северная трасса

новый сварочный аппарат

академика Патона

фейерверк работы


Синхрон.

Рыжков: Чирсков — министр. Не робкий. Дальновидный. Рисковый. Понимал суть событий. Видел неизбежность перемен, смело шел навстречу вызовам времени. Сделал много, успел создать фундамент надежности системы.

Конец синхрона.


Видеоряд:

молодой Юрий Баталин

в Сибири


старый Надым


Титр: Ю. Баталин — зам. председателя Совета Министров СССР (1987- 1989 гг.)


Синхрон.

Баталин: Он обсуждал приказы до их принятия, когда приказы приняты — он их выполнял. Добросовестно. Творчески. Профессионально. В каждом километре трассовой «нитки» — его пот, его нервы.

Конец синхрона.


Видеоряд:

офис современной

Тюменьгазмеханизации


телефонный разговор

в кабинете ген. директора

Басов по мобильному

разговаривает с Чирсковым


Титр: Евгений Басов — ген. директор компании «Тюменьгазмеханизация»


Синхрон.

Басов: Владимир Григорьевич, слушаю. Доброе, доброе. Дела хорошо, Владимир Григорьевич, да, уже думаю, в ближайшее время нужно отчет подготовить. Объемы на этот год мы набрали, да, гарантированно, выиграли восемь тендеров в Тюмени, объем набираем хороший. Всё, я вам перезвоню. Спасибо. До свидания.


Видеоряд:

старые фотографии,

архив строительного треста

молодой Чирсков —

руководитель треста


быт трассы

играющие дети

горка

трассовые собачки


Синхрон.

Басов: 38 лет назад трест «Тюменьгазмеханизация» был создан по приказу министерства, пять с половиной лет трестом руководил Владимир Григорьевич Чирсков. Есть, наверное, символические события в жизни каждого человека. Так вот, я 25 лет назад пришел в трест. Очень ярко в памяти сохранилась встреча с Чирсковым на первом активе, когда я, молодой комсомолец, делал доклад от своего подразделения, тогда Владимир Григорьевич был начальником главка, Главсибтрубы, это было первое мое рукопожатие, как потом окажется, с будущим министром Советского Союза. Владимир Григорьевич самое главное внимание уделял человеческому фактору.

Конец синхрона.


Титр: Валерий Калёнов — бригадир сварочно-монтажной бригады


Синхрон.

Калёнов: Раз он подходит к рабочему, не стесняется, это хорошая черта. Нам с ним в то время повезло. Ребята говорят, если уж управляющий поехал на встречу с Чирсковым, значит, мы будем с техникой.

Конец синхрона.


Видеоряд:

фейерверк

работающей сварочной

установки, симфония

искрящего огня,

морозно!!!


Титр: В. Долгих — член Политбюро ЦК КПСС


трасса

неулыбающийся

премьер Косыгин

сдержанно улыбается —

ему что-то темпераментно

рассказывает молодой

Чирсков


Москва

министр Чирсков

выступает

на правительстве


Синхрон.

Долгих: Чирсков является великолепным организатором производства, который умел вокруг себя объединить знающих людей, не боялся работать с умными людьми. Есть такие руководители, которые считают, что он самый умный, старший по уму. Чирсков всегда опирался на умных.

Конец синхрона.


Видеоряд:

мощная работающая

техника


книги Чирскова

обложки


Титр: Шаген Донгарян — зам. министра Нефтенрома Союза


Синхрон.

Донгарян: Были случаи, когда эшелон, скажем, тракторной техники, шел напрямую Виктору Ивановичу Муравленко. Чирсков мог остановить и передать нам муравленковскую технику, когда видел, что это крайне необходимо.

Он прошел все ступени от механика, мастера, по ступеням, не перепрыгивая ни одну ступеньку, до заместителя министра, до министра. У него большие способности к творческой работе. Он доктор наук, профессор, он написал много профессиональных книг по строительству, показывающих, что такое нефтегазовое строительство, что такое трубопроводное строительство. Сам занимался совершенствованием техники, созданием новой техники.

Конец синхрона.


Видеоряд:


фото:

Баталин и Чирсков в

Тюменской области


Титр: Юрий Баталин — зам. премьера правительства Союза


документальная хроника


Синхрон.

Баталин: Он талантливый инженер-строитель, профессор, академик многих академий, лауреат Ленинской и государственных премий. Одно из самых ценных и удивительных человеческих качеств Чирскова — святая вера в человека, благодарность души, умение беречь память о человеке и поддерживать людей в самые трудные минуты. Диапазон и масштаб его деятельности колоссален. К нему в полной мере относится народная поговорка: «Талантливый человек — талантлив во всем».

Конец синхрона.


Видеоряд:

запуск Медвежьего

митинг


архив

черно-белая телесъемка:

Чирсков на стройках

Сибири

хохочущий Борис Щербина


Диктор советского телевидения:

—  Сегодня состоялось совещание партийно-хозяйственного актива Тюменской и Томской областей, на котором обсуждены задачи дальнейшего развития Западно-Сибирского нефтегазового комплекса. На совещании выступили министр нефтяной промышленности товарищ Динков, министр газовой промышленности товарищ Черномырдин, министр строительства предприятий нефтяной и газовой промышленности товарищ Чирсков. Перед партийно-хозяйственным активом с речью выступил Михаил Сергеевич Горбачев. Речь была выслушана с большим вниманием.


Видеоряд:

портреты лидеров,

а лучше

съемки:

живые

герои


Новый Уренгой,

Сургут, Нижневартовск

Тюмень

встреча

М. Горбачева


Ведущий (за кадром):

—  Чирсков — командный человек.

Человек команды.

Но фигуры такого масштаба трудно вписываются в рамки даже великой команды.

Он — человек плеяды. Плеяды ярких личностей, которые составляли здоровое ядро нарождающейся новой системы. Алексей Косыгин. Алексей Кортунов. Виктор Муравленко. Алексей Барсуков. Юрий Баталин. Юрий Эрвье. Вениамин Дымшиц. Борис Щербина.

И он, их младший коллега, младший современник — Владимир Чирсков.


Видеоряд:

Титр: Г. Богомяков — руководитель Тюменской области (1973-1990 гг.)


меняющаяся Тюмень

строится главк —

Главнефтегазстрой


Синхрон.

Богомяков: Чирсков рос на глазах — как профессионал, как личность. Годы становились эпохой, и управляющий трестом вырос в могущественного влиятельного министра, одного из лучших министров Союза.

Конец синхрона.


Видеоряд:

Титр: Юрий Кильдюшов — сварщик, бригадир


работа на трассе


трассовый окоп

через всю страну


молодые освоители

Севера: девушки и парни


счастливая пара:

свадьба на болоте —

жених

в сапогах

несет невесту

из вертолета


Синхрон.

Кильдюшов: Как трассовики воспринимали трассовое явление Чирскова? Конечно, это был гром-молния, страх-ужас, но — полный профессионализм и громаднейшее уважение к рабочему классу.

Была авария в 81-м году, на 1 Мая, на праздник, два нефтепровода взорвались в районе Тобольска, недалеко от газокомпрессорной станции «Тобольск». Две очереди «Тобольска» монтировала моя бригада. Прискакиваю: надо сделать быстрее. Я подошел к Владимиру Георгиевичу и на ухо: «Надо быстро?» — «Надо!» Я говорю: «Уберите всю эту гвардию, которая сюда понаехала. Пусть они не мешают работать, пусть останется кто-то из вас один, кому я должен докладывать всё». Он так и сделал, увез всю эту армию ученых и руководящих новаторов. Мы начали работать. Это у меня с ним действительно, сколько? Семь — семь лет совместной работы и жизни.

Конец синхрона.


Видеоряд:

Титр: И. Мазур — председатель Совета Роснефтегазстроя


заседают ветераны


открытие в Тюмени

памятника Борису Щербине


ветераны:

сплоченно


Синхрон.

Мазур: Я начинал в Надыме, и уже тогда увидел — это настоящий профессионал. Его уважали, побаивались. Уважали прежде всего за то, что он умел рисковать, принимать ответственные решения.

Конец синхрона.


Видеоряд:

Титр: Г. Шмаль — президент Союза нефтегазопромышленников России


бригадиры


Чирсков с бригадирами


портрет Щербины

живопись


Синхрон.

Шмаль: Чирсков — практик. Шел от жизни. Всегда. Знает жизнь. Если не все трассы пешком прошел, то — солидные куски. Насыщен жизнью. Знаешь жизнь — знаешь резервы каждого человека. Потому, казалось бы, невозможное у него становилось возможным. Жизнь — лучшая фантастика. Мы это доказали.

Чирсков огромное внимание, да и мы все, уделял бригадирам. На Руси исконно повелось, артелью именно работать, поэтому бригадиры для нас — главное действующее звено. Сам министр Чирсков не только знал бригадиров по имени-отчеству, он знал, как говорится, какого цвета глаза у их жен. То же самое относилось к управляющим трестов, тресты наши были очень мощные. У нас были очень хорошие учителя. Здесь, в этом кабинете вы видите портрет одного из них — Бориса Евдокимовича Щербины. Он приучил нас дружить со всеми, опираться на науку, именно Миннефтегазстрой Чирскова одно из самых продвинутых министерств по внедрению достижений науки и новой техники.

Конец синхрона.


Видеоряд:

рабочая трасса


рабочие на трассе


провалился трубоукладчик


будни

трассы


трассовый поселок,

затерянный в сибирской тайге


памятник — труба


Синхрон.

Чирсков (на нынешнем рабочем месте):

— Мы вместе со Шмалем недавно были в Салехарде. Там стоит стела, нет фамилий, но написано: «Романтикам 70-х». Это приятно. Прилетаешь в Нижневартовск, стоит памятник «Покорителям Самотлора». Многих из них уже на Севере сегодня нет, они живут в разных местах, кто-то на Украине, кто в Белоруссии. Но память о них в наших сердцах жива и сегодня. Вы говорите о мужестве. Я неоднократно говорил и всегда повторяю: да, это был героизм людей. У нас работали люди, подвиг которых можно сравнить с подвигом Александра Матросова. Недалеко от Надыма, по трассе ниже сюда, к Белому Яру, стоит закопанная труба 1400, на ней написано: здесь похоронен бригадир Иван Васильевич Мартынов. Второй памятник стоит ближе к Надыму, на реке Надым. Надо было провезти последнюю плеть на трубоукладчике, у нас работали три брата Пивовары, отличные бригадиры — два, а он машинист-трубоукладчик. Надо было проехать. Они пошли обедать, а машинист поехал и утонул вместе с трубоукладчиком. Ему поставили памятник: трубу.


Видеоряд:

в трассовом поселке

симпатичная мама

прогуливается

с остроглазым сынком


рабочая гвардия трассы


вручают знамена

победителям


Кильдюшов


у памятника Жукову

лицо маршала

лицо Чирскова


Синхрон.

Чирсков Я вам скажу такую вещь про работу в Тюмени. Бывали ситуации, когда управляющий трестом говорит — невозможно! Начальник управления говорит — невозможно. У меня всегда под рукой вертолет Ми-8, я садился и летел на место. Просил: на такое-то время соберите бригадиров. Я им: ребята, если мы это не сделаем, страна не получит столько-то тонн нефти или столько-то кубометров газа, а это народное хозяйство страны. Мужики мне отвечали: езжай, все сделаем. Еще пример. Юрий Иванович Кильдюшов, бригадир Сибкомплектмонтажа. Была авария в 1981 году под Тобольском, лопнула сначала одна нитка газопровода, потом вторая, в болоте. Весь Урал остался без газа. Прилетели ученые, специалисты Газпрома, наши начальники Кизуб, Курбатов. Человек пятьдесят. Стали решать, каким путем сделать, восстановить эти нитки в болоте. Лежат разбросанные трубы. Бригада Кильдюшова прилетела. Он слушал-слушал: одни говорят так, другие — так, нужно сначала одну нитку пустить, потом вторую. Москва спрашивает каждый час — когда? когда? когда? Он мне говорит: «Владимир Григорьевич, можно вас на минутку». И в сторонку. Я подошел, он мне: «Владимир Григорьевич, самое главное, вы увезите всех отсюда. Утром я нитку пущу». Он ее пустил. Вот вам поступок.


Видеоряд:

лицо Чирскова:

глаза,

подбородок,

волевой взгляд,

воля во взгляде


северные трассы:

героически

ожесточенная работа


Ведущий (за кадром):

— Есть в этом мужчине что-то, что напоминает мне о маршале Жукове. В очередной раз встречаясь с ним, мне почему-то на ум приходит мысль: когда требует время — Россия всегда находит своих маршалов, своих Жуковых. Это его ситуация, Чирскова. Случись он в коллизиях маршала Жукова, мы бы имели еще одного великого Жукова.

Чирсков — это система. Он — человек системы. Он состоялся в строгоопределенной системе, и не стоит гадать, что бы он сумел сделать, будь иная эпоха на дворе. Не пропал бы — точно, но именно в ней, в советской социалистической системе состоялся. Шел слом эпох, времена рвались, и на руинах изжитого, избытого старого нарождалось новое. Новая система. Нарождалась. Зрела в старой. Но была новой по сути.

Он состоялся в этой нарождающейся системе, хотя многим это время видится привычным, привычно партийносоветским. Нет. Новое время зарождалось на сибирских пространствах. Полевые командармы реальной экономики готовили новое время.


Видеоряд:

«Даешь Медвежье!

сварка —

«красный стык»


рабочий митинг —

стройка закончена


освоение Ямбурга


современная работа

на Заполярном

И. Шаповалов

Ю. Баталин

Ю. Струбцов

В. Чернышов

В. Стрижов

рабочие


Чирсков (у здания старого Мингазпрома на ул. Кирова):

— В 1972 году Правительством Советского Союза была поставлена задача: ускоренное развитие добычи нефти и газа. Строители тогда находились в газовой промышленности. Они не могли уделять должного внимания нефтяной промышленности, а нужно сразу развивать и нефтяную промышленность, и газовую. Темпы строительные. Принято решение: создать специальную отрасль, специальное министерство — Миннефтегазстрой. Трудилось в нашей отрасли 550 тысяч человек, была своя промышленность, которая выполняла объем работ на полтора миллиарда долларов в год. Строймонтажных работ министерство делало в год на тринадцать с половиной миллиардов долларов. Крупнейшая строительная организация Советского Союза! Я бы вам честно сказал: и всего мира! Надо признаться, основные задачи, которые поставили перед Министерством, были выполнены.


Видеоряд:

Москва

старое Министерство

Газпрома

на ул. Кирова


официальная

кинохроника:

работа в Сибири


работает

Миннефтегазстрой


масштаб строек


трассы уложенных

трубопроводов


Медвежье

морозы

хлипкие вагон-городки


легендарное

овощехранилище


Чирсков Пример. Эпизод освоения Медвежьего. Зима 1972 года. Надо запускать первый газосборный пункт на Медвежьем месторождении. Мороз за 50-53. И так неделя, вторая. Чтобы выйти на ввод до весенней полярной распутицы, надо увеличить количество людей, работать в три смены. А людей поселить некуда. Нашли выход. Было недостроенное овощехранилище, туда можно поселить до четырехсот человек. Как поставить койки? Капает конденсат. Наши мудрецы определились: давайте поставим палатки. Поставили палатки, двухъярусные койки и поселили четыреста человек. Работа была организована, и первый газ в апреле 1972 года пошел в столицу нашей Родины. Я это к чему рассказываю? Я работал тогда управляющим трестом «Тюменьгазмеханизация», мне выделили семь правительственных наград за ввод первого газосборного пункта. Я не знал, кому их отдать. Очень тяжело решить. Надо бы спросить человека: «Ты жил в овощехранилище?» — «Да, жил». — «На тебе — медаль за труд и за отвагу». Или: «Ты работал в 50-градусные морозы?» — «Да». — «Давайте дадим орден». К сожалению, такого подхода не было. Этот эпизод говорит о том, что Крайний Север давался очень нелегко, сложно давался.


Видеоряд:

зимняя палатка

на 400 трассовиков


трассовые строители


уютная зима


мама с ребенком

трассовая баня


Тюмень —

завод БКУ


блоки плывут

на Ямбург

выгрузка на берег

монтаж блоков


речка

Монготоёпокояха

свадьба

жених несет невесту

на руках

по вездеходной колее

другой — снимает с катера


Чирсков Мы, строители трубопроводов, как цыгане. Построили один трубопровод, собираемся с вагончиками, со всем своим хламом, едем на другое место. А где-то жены, дети находятся в других городах. Конечно, большая сложность — по шесть, по семь месяцев муж не бывает в семье. Семьи распадались. Это социальное напряжение очень большое. Мы перешли на вахтовый метод. На трассе мы создавали условия, многие жены приезжали на трассу, особенно в летние периоды, кто без детей. Они приезжали, у нас на трассах были бани, красные уголки, столовые, в последние годы появились спортивные залы. Был обустроен трассовый быт, свадьбы играли, на вертолетах невест возили, на танкетках ездили — все было. Это жизнь наша.

Конец синхрона.


Видеоряд:

черно-белое

освоение

старый Надым

новый Надым


Кремль


Ведущий (за кадром):

— Ход времени не изменить. Кто сказал?

Личного, да, только личного времени.

Но разве то, что сделали они, не изменило ход времени России? Представима ли современная Россия без освоенной Сибири? Риторический вопрос. Они монтировали нефтяные парки, возводили газовые промыслы, прокладывали трассы и меняли ход времени. Ускоряли. Опережали.

Великое освоение — это прежде всего: открытие человека. Великого человека. Мощного сибиряка.

Великое освоение работало на российское опережение. Из века XX они смотрели в век XXI — наш, нынешний, текущий век.

А кажется — ничего дальновиднопровидческого.

Просто работа выпала такая. И время досталось такое. Вперед! Время — вперед.


Видеоряд:

вместе: в Тюмени

Ю. Баталин,

В. Чирсков,

И. Шаповалов,

завод БКУ


кабинет

Г. Шмаль

В. Чирсков


работа:

северная

стройка


«Губкинский» институт

студенты


Титр: Владимир Чирсков — студент, внук


В. Чирсков

на даче


внуки,

с внуками,

домашняя обстановка,

красивое дачное

Подмосковье.


Синхрон.

Чирсков: Первое слово в моей жизни — «дед», второе слово — «трубоукладчик». Надо сказать, с детства предопределено, что я пойду по стопам деда, его воспитание. Конечно же, только строительство. Интересное дело — строить. Нашей стране, безусловно, нужны новые молодые специалисты, я считаю, востребованность в них была и будет всегда.

Конец синхрона.


Видеоряд:

оживленная рабочая

столица


взгляд

бронзового маршала


северная жизнь

быт трассы

современный

Новый Уренгой

Надым

Ямбург


Синхрон.


Чирсков (на Красной площади):

—  Жизнь — благо вообще-то. Но, чтобы жизнью человек был доволен, я думаю, он должен быть одержимым прежде всего в труде. Жизнь без труда — бесцельная жизнь. А чтобы труд был вдохновением, для этого нужно, чтобы каждый имел любимый труд и отдавался ему до конца.

Конец сишрона.


Видеоряд:

улица Оптимистов

в Новом Уренгое


северный

быт — сегодня

налаженный,

ухоженный


играют

счастливые дети

в трассовом поселке


Ведущий (за кадром):

—  Это другой поэт написал.

Другого времени, другой эпохи.

Рядовой сподвижник маршала Жукова. До победы недокарабкавшийся.


...мы наших девушек любили,
ревнуя, мучась, горячась.
Мы были всякими — но, мучась,
мы понимали:
в наши дни
нам выпала такая участь —
что пусть завидуют они!


Видеоряд:

портрет поэта Павла Когана


молодые

Чирсковы


дедушка Чирсков


красивый

мудрый

мужчина

задумчиво

идет

по аллее

Красная площадь

Россия


Ведущий (за кадром):

— Это другой современник и, казалось бы, о другом времени.

Но очень чутко и очень точно: нам выпала такая участь

Чем хороши поэты: они вроде бы только о себе.

Но — навсегда и всем.

Это дополнительное счастье? — жить сразу на два века. Наверняка.

Владимир Чирсков честно это счастье заработал и заслужил: он в веке двадцатом — век XXI приближал.

Он — из плеяды неистовых.

Неистовой энергии человек.

Из элементарной физики мы помним:

энергия не исчезает...


## Полярная звезда парижского вертопраха


«С нетерпением ожидали у нас звездочета, посвященного в таинства богов: но вместо того к нам приехал в двух дрянных санях вертопрах в голубой шинели, худо скроенной и еще хуже отделанной; у него было два спутника: швейцарец и чухонец. Мы очень удивились, встретив, сверх нашего ожидания, человека, болтавшего без умолку и без толку, изрекавшего в одно и то же время приговоры и о звездах Млечного Пути, и о том, как следует наряжаться, твердившего о политике и предлагавшего всякие преобразования во всем, что попадалось ему на глаза... Вероятно, он рассчитывал на наше совершенное невежество и на пословицу: «Кривой — царь между слепцами. Когда ему принесли книги и уличили в ошибках, он не мог надивиться, что в Тобольске есть книги, и был вне себя, узнав, что к нам доходят даже и сочинения, которые запрещены Сорбонною и Папою: и Бэль, и Орлеанская дева, и Дух законов, Вольтер и Корнель. Каково чудо, такие книги в Сибири, а во Франции их читают украдкою. Если бы господин аббат не слишком торопился и постарался узнать в России людей порядочных, то Сибирь не так бы удивила его».

Так писал безымянный тобольский интеллигент своему знакомому в Санкт-Петербурге. Из корреспонденции видно, что сибиряки не очень почтили европейца «в дрянной шинели». Кто же это был и каким попутным ветром занесло в Сибирь парижского вертопраха?

Во всем виновата Венера...

В 1761 году эта планета должна была пройти в очередной раз через диск Солнца. Оказалось, что наиболее благоприятные условия для наблюдения редкого астрономического явления — в Сибири. Российская Академия поторопилась снарядить экспедицию. Профессор Никита Попов отправился в Иркутск, а адъюнкт (впоследствии академик) Степан Румовский — в Селенгинск. Русские ученые внесли серьезный вклад в европейскую программу наблюдений над Венериным затмением Солнца.

Когда подготовка к экспедиции приближалась к завершению, из канцелярии французского короля поступил неожиданный запрос: не мог ли в исследованиях принять участие и королевский астроном? Президент Петербургской академии наук граф Кирилл Разумовский вежливо отказал, однако, как выяснилось, королевский посланник уже находился в пути. Как потом выяснилось, Шаппа д’Отероша пригласил известный Г.Ф. Миллер. Делать нечего, канцлер М.И. Воронцов посодействовал, чтобы астроном (это как раз и был аббат Шапп д’Отерош) попал в Сибирь. До Иркутска аббат доехать уже не успел, ему пришлось монтировать свой девятнадцатифутовый телескоп в Тобольске.

О том, как велось наблюдение знаменательного астрономического явления, тот же тоболяк сообщал столичному корреспонденту:

«Обсерватория его помещалась на одной из крепостных стен, он пригласил туда и город, и слободы, и действительно к нему приходило так много народу, что было бы чудом, ежели бы сто наблюдения оказались точны: потому что во все время аббат наблюдал, кричал писцу, пускался в рассуждения с присутствующими, хохотал с весельчаками, любезничал с дамами и спорил насчет Апокалипсиса и скончания мира. Ему не было человеческой возможности наблюдать как следует даже и несколько секунд».

Надо полагать, аббатские наблюдения не слишком обогатили астрономию. «Всеобъемлющий» звездочет на поверку оказался обыкновенным невеждой. Повар тобольского губернского прокурора Пушкина выходец из Гаскони Шабер продал королевскому астроному две дюжины тараканов по пятаку за штуку, убедив просвещенного земляка, что сибирские тараканы «летом поют на деревьях, как кузнечики, и что они так же опасны, как скорпионы». Шапп д’Отерош принял кухарскую шутку за чистую монету и «тщательно сберегал» необыкновенных тараканов в подарок королевской Академии. В другой раз повар удружил аббату (за два с полтиной) утку, убедив астронома, «будто у этой утки змеиная голова».

Наверное, большой беды от французского легковерия не случается. Но, вернувшись в Париж, аббат через несколько лет, в 1768 году, издал толстую книгу, которая катастрофически быстро (интерес к Сибири!) была переведена на английский и голландский, и с его легкой, точнее поверхностной, руки по Европе начали гулять слухи-анекдоты о Сибири. Книга эта имеет длинное название: «Путешествие в Сибирь по приказанию короля в 1761 году, содержащее в себе нравы, обычаи русских и теперешнее состояние этой державы: географическое описание и нивелировку дороги от Парижа до Тобольска; единственную историю оной дороги; астрономические наблюдения и опыты над естественным электричеством, украшенное географическими картами, планами, съемками местности, гравюрами, представляющими обычаи русских, их нравы, их одежды, божества калмыков и многие предметы естественной истории. С королевским одобрением и привилегиею». Кратко книгу называют «Вояж в Сибирь».

Надо представить, что нагородил легковерный «энциклопедист». Помимо всего прочего, книга д’Отероша была выдержана в высокомерных тонах, аббат почти на каждой странице высказывал пренебрежительное отношение к русскому народу. «Мне приходилось опасаться суеверия невежественного народа», «они признают господина лишь по его жестокому с ними обращению» — такими фразами пестрит псевдоученый труд. Конечно, в чем-то аббат был несомненно прав, когда обличал деспотические порядки (чем заслужил позднее несколько комплиментов Георгия Плеханова), но свое неуважительное отношение он чаще всего демонстрировал не к угнетателям, а к простому русскому человеку.

За оскорбленное национальное чувство вступилась императрица Екатерина Вторая. Она написала полемическое сочинение «Антидот» (противоядие). Историки признают за великой Екатериной литературное дарование, которое, кстати, особенно ярко проявилось в ее пьесе «Сибирский шаман». Полемическое сочинение ядовито и едко высмеивает звездочета-вертопраха. «Высочайший» автор уличает его во всех нелепостях и глупостях, отмечает напраслину, которую легкомысленный французишко возводил на русский народ.

Приведу пример полемики из «Антидота».

«Он говорит, — пишет Екатерина Вторая об аббате, — что жители Тобольска по случаю его астрономических наблюдений приняли его за колдуна; однако он не был первым, кто производил в Сибири астрономические наблюдения: в разное время их производили также обе Камчатские экспедиции. Он прибавляет: «Наименее невежественные распускали об этом наблюдении самые нелепые толки, между тем как остальные ожидали этого момента с таким же страхом, как светопреставления! Господин аббат, если тобольские кумушки так смотрели на дело, то они в этом сходятся с кумушками парижскими и многих иных мест, где кометы и прочие небесные явления заставляли дрожать немало людей». Екатерина не преминула заметить едко: «Ваши королевы в течение долгих времен не могли родить без того, чтобы в гардеробной не был спрятан астролог».

При жизни императрица почему-то не удосужилась издать свой незаурядный литературный труд, вероятнее всего, ее устроило, что приближенные смогли прочесть «Противоядие» в списках. «Антидот» издан в 1869 году в историческом сборнике «Осмнадцатый век». Издатель, известный русский историк и архивист Павел Бартенев, писал по этому поводу: «Оборона русского народа от навета иностранцев должна быть известна в России».

С присущей сибирякам объективностью отнесся к произведению королевского аббата великий тоболяк, знаменитый историк Петр Словцов. В «Историческом обозрении Сибири» он аргументированно опровергает д’Отероша, но словцовское резюме выглядит так: «Мы с негодованием пропускаем колкие высказывания о наших обычаях и свадебных обрядах, общих в то время с Россиею и притом представленных Шаппом без целомудрия и даже без благопристойности. Ни звание астронома, ни имя аббата не попрепятствовали ему принять роль дружки на одной русской свадьбе, чтобы после выдать бесстыдное описание старинного обычая и обесславить свое творение скаредною картинкою. По заслуге достойный Паллас назвал ученого аббата вертопрахом, и этот вертопрах в последней половине XVIII века был один из безнравственных французских ученых».

Словцова, впрочем, привлекли такие высказывания ученого аббата, с которыми он, скорее всего, сам соглашался.

«Сибиряки рослы, плотны и статны. Они любят женщин и напитки до излишества».

«Женщины тобольские красивы, белотельны, с тихою и приятною физиономией, с глазами черными, томными и всегда потупленными. Головной убор их состоит в искусном переплете черных волос с разноцветными платками, чем дают себе вид прелестный. Все румянятся, даже служанки и простонародные женщины. Вообще, женщины статны от 18 до 28 лет. Ноги и ступни у них толсты, как бы для поддержки естественного их дородства».

«Мужчины в Сибири дотоле не будут чинны и благонравны, доколе не начнут уважать своих жен и доколе женщины по праву красоты и воспитания не станут содействовать приятностям общежития».

«В Пасхальную неделю чиновники ездят друг к другу с поздравлениями и после взаимных обниманий пьют в каждом доме. Простой народ в праздники предается пьянству и разврату».

Понятно, что даже предельная объективность не могла заставить Петра Словцова принять основное направление книги французского вояжера.

«Шапп был тех мыслей о русских, что они, рождаясь с грубым строением, будто бы не способны вмещать ни воображения, ни гения, и верил в язвительное слово известного Монтескье, что для возбуждения в русском чувства надобно ободрать его. Прилично ли так говорить гению, если Монтескье был в самом деле гений?».

У антироссийских традиций Европы давние корни, но, как и в случае с парижским вертопрахом аббатского звания в дрянной шинели, это явно идет не от большого ума.


## Сослан по императорскому недоразумению


В БСЭ (образца 1953 года) о немецком драматурге Августе Коцебу написано: «В кругах передовых русских писателей, начиная с Пушкина, имя Коцебу стало нарицательным для обозначения реакционного и пошлого писателя».

«Тайный агент русского царя» в 1819 году был убит «прогрессивным» студентом Карлом Зандом (если убийца бывает прогрессивным).

БСЭ ничего не сообщает о том, что немецкий подданный Август Коцебу высылался русским царем в Сибирь — Тобольск и Курган. Самое странное — Коцебу так и не понял, за что и почему он сослан. Во времена императора Павла I, а это произошло на исходе его царствования, такие странные вещи случались сплошь и рядом. Тобольский губернатор Кушелев, благорасположенный к Коцебу, получив сопроводительные бумаги, тоже не мог объяснить причину ссылки и только разводил руками.

В 1816 году в университетской типографии Москвы вышла двухтомная книга «Достопамятный год жизни Августа Коцебу, или Заточение его в Сибирь и возвращение оттуда, описанное им самим». Исходя из того, что Коцебу реакционно пошлейший писатель, вообще агент русского царя, может быть, не стоило и брать этот фолиант в руки?

Стиль, конечно, ужасный. Возможно, в этом повинен переводчик В. Кряжев. Коцебу, понятно, страдал гипертрофированным эгоизмом, судьбой был заброшен в экзотический, неведомый для европейцев край, но умудрился, сосредоточившись на своих переживаниях, ничего о Сибири по существу не рассказать. Но мимо чего трудно пройти и ради чего я начал рассказывать об этой странной ссылке, Коцебу в своем длинном писании сумел проникновенно рассказать о доброте сибиряков. Он встречал ее, хотя сибирское пребывание его было скоротечным — с мая по август, и за это время ссыльный имел возможность познакомиться с нравами Тобольска, Тюмени, Кургана.

У сибиряков имелось свое отношение к ссыльным, к ссылочным, как обозначает их Коцебу. В свойственном ему велеречивом тоне он просвещает своего читателя: «Вообще казалось, как будто нещастие быть в ссылке доставляло в Сибири право на общее уважение и помощь. Само название, которым означали всегда сосланных, изъявляло нежное сожаление или уверенность в невинности их, ибо их называли нещастные. «Кто там идет по улице?»

— «Нещастный». — Никогда я не слыхал другого, по меньшей мере унизительного, преступления означающего наименования ссылочных».

Самого лучшего мнения Коцебу о тобольском губернаторе Кушелеве:

«Где вообще найти мне достаточных слов, чтобы по достоинству изобразить оказанное мне сим мужем благодушие! В его воле было сослать меня и в Березов, на берегу Ледовитого моря, где в самые жаркие летние дни земля едва на пол-аршина в глубину оттаивает, а он выбрал мне самый теплый климат своей губернии, и такой город, где он знал, что добрые обыватели живут. В Тобольске мог бы он предоставить меня уединенной горести и недостатку, но он почти всякий день приглашал меня к столу своему».

По ходу повествования о Кушелеве идет сноска:

«Благородный муж сей теперь литовским гражданским губернатором и пребывает в Гродне».

Замечательных людей Коцебу встречает повсюду. Вон один из товарищей его по несчастью:

«Киндяков, сын достаточного симбирского дворянина, сослан был с двумя своими братьями и еще тремя офицерами сюда по доносу предателя за некоторые вольные шутки на веселом пиру... Тем приятнее было мое обрадование, когда я скоро после того в г. Киндякове нашел молодого, самого образованного человека. Для меня немалое утешение было найти человека, имевшего благородные мысли и нежнейшие чувствования, с которым я уже в первую четверть часа свел некоторую дружбу. Он упомянул, что у него есть маленькая библиотека: какое известие! Он обещал мне книг: какое щастие! Он же рассказал мне, что многие из моих пиэс играются на Тобольском театре, конечно, очень плохо, но с великою похвалою».

Это не преувеличение: имя Августа Коцебу в Тобольске было известно. В местном театре шли его пьесы «Ненависть к людям и раскаяние», «Сын любви» (все это игралось «с великим одобрением»), Когда сам Коцебу находился в Тобольске, там «учили» (репетировали?) его очередной опус — «Деву Солнца». Драматург сообщает, что из-за «великих издержек» пришлось делать «сбор между почетных обывателей».

В связи с постановкой произошел случай, который Коцебу назвал смешным, хотя смешного в нем незаметно. Даже благожелательный Кушелев не смог ссыльного Коцебу оставить в губернском центре и отправил его в Курган. На берегу Иртыша и произошел «смешной эпизод».

«Кибитка моя была уже на судне... — рассказывает Коцебу. - Русская, изрядно одетая женщина остановила меня и насказала премножество похвал комедиям моим. Мне показалось это очень не вовремя, и я хотел пройти, отблагодарив коротко. Но она объявила мне тогда, что принадлежит к отменной тобольской труппе, и сказала, что ей досталась роль верховной жрицы в «Деве Солнца», а она не знает, как ей для этой роли одеться должно, и для этого просила меня описать ей костюм. Во всяком другом положении я бы насмеялся ей в глаза, но теперь, в досаде нахмурясь, сказал ей, что она видит, что я, будучи в Сибири, не могу быть не в духе заниматься перуанскими одеждами, и потому просил ее, чтоб она по своему вкусу сама выбрала костюм, и с тем ее оставил».

Такую непочтительность можно объяснить только расстроенными чувствами «ссылочного» драматурга. Но ведь он описывает этот эпизод спустя годы (когда у него все благополучно утряслось), сохраняя былую неуважительность к русской даме, граничащую со злобой. Видимо, это признак отмеченного Пушкиным «пошлейшего» писателя.

Редкий из нас не помнит о подвиге декабристских жен. Но тот, кто занимается историей Сибири, знает, что следование за опальным мужем в Сибирь было практической нормой женского поведения, начиная с протопопицы — жены достославного Аввакума. Такой пример женского героизма приводит и Коцебу. «Барон Соммаруга, из Вены родом, по словам его, полковник в австрийской службе и кавалер ордена Марии Терезии, имевший в Риге любовное приключение и поединок и, как он утверждал, за то сосланный. Неблагоприятствуемый, но сильный соперник у его любезной и теперешней жены приготовил ему эту участь, но сам никакой пользы от того не получил, ибо молодая, едва осьмнадцатилетняя жена через две недели после отправления своего мужа, оставя свою родину, родителей и друзей, одна-одинехонька, не разумея ни слова по-русски, с одним только извощиком последовала к мужу своему в заточение... Я сам ее видал и дивился твердой любви ее. Она и мне доказала доброе свое сердце, ибо как я сначала ничего не едал, кроме сухого хлеба, то она часто присылала мне супу и жаркого со стола своего».

Но за что же попал в опалу правоверный реакционер и плодовитый драматург? Мы узнаем об этом на последних страницах второго тома его сибирских мемуаров. Уже после смерти Павла I в Кенигсберге доверенное лицо императора, его камердинер и фаворит граф Иван Кугайсов поведал тайные причины странного заточения. Граф «с неложною откровенностью отвечал мне, — сообщает Коцебу, — что совсем никакой настоящей причины не было, кроме того, что я, как писатель, был подозрителен государю. Но вы видели, присовокупил он, как скоро и охотно он поправлял свои ошибки. Он вас любил, доказывал вам это всякий день и далее бы еще более доказал».

Возвращением из сибирской ссылки Август Коцебу был обязан самому себе, точнее своему творчеству. Павел I прочел «пиесу» Коцебу «Лейб-кучер Петра Третьего», был очень растроган и велел незамедлительно вернуть немецкого подданного из Сибири.

Кутайсову император признавался:

— Он теперь из лучших моих подданных.

На что Коцебу резонно спрашивал самого себя:

— Не знаю, почему государь почитал меня теперь лучшим подданным, нежели до поездки моей в Сибирь?

После этого, или по каким-то другим причинам, обласканный высочайшим русским самодуром немецкий драматург Август Коцебу и вошел в историю и в БСЭ как «агент русского царя».

Подконвойная «командировка» в Сибирь, однако, не самое комфортное путешествие, важно и то, что Коцебу сумел увидеть в Сибири много добрых людей, что явно делает ему честь, как реакционному инженеру человеческих душ.


## Сибирские встречи великого Гумбольдта

Мы живем в Азии.

Вы знаете, что из всех шести материков планеты Азия — самый высокий континент, и мы живем на самом возвышенном континенте, хотя и на Западно-Сибирской низменности?

А помните, кто задался вопросом о средней высоте континентов и вывел Азию вперед?

Когда произносят имя Александра Гумбольдта, чаще всего добавляют эпитет «великий». Великий Гумбольдт.

Как все деятельные мудрецы, он жил долго — 90 лет. Для современников он был чем-то вроде первого космонавта, и не только потому, что написал капитальную монографию «Космос», но открывал для земляков и землян планету, умел смотреть на нее как бы сверху и, даже путешествуя на телеге, обозревал Землю как с космического корабля. Видел то, замечал то, что не замечали ездящие на привычных телегах. Тогда космонавтов не было, подобный взгляд оставался прерогативой Бога.

На его счету отважные, непривычные для осторожного немца путешествия-исследования в Южной и Северной Америках, на Урале, в Сибири и Алтае. Он принадлежит к числу универсальных гениев человечества, умел эмпирические наблюдения превращать в стройные теории, иногда опережающие время, иногда проверку времени не выдерживавшие. Но бесспорные и спорные гумбольдтовские теории организации планеты Земля толкали науку на плодотворное движение вперед.

Российский интерес Гумбольдта, скорее всего, формировал приятель его молодости русский студент Фрейбергской горной академии с очень знаменитой фамилией Соймонов, потомок выдающегося сибирского губернатора с «драными ноздрями» Федора Соймонова. Сохранилось письмо молодого Гумбольдта русскому знакомцу Владимиру Соймонову, в котором уже проклевывается его страстный интерес к неведомой стране Сибири.

«Я становлюсь дерзким, дорогой друг, — писал Гумбольдт Соймонову, — но я должен обратиться к Вам с одной-единственной просьбой: если в течение 20 лет Вы будете иметь возможность или сами по себе, или в связи с уважаемым семейством, из которого Вы происходите, послать кого-нибудь в экспедицию или даже на постоянную должность в Сибирь для работы по геогнозии или ботанике, не забудьте о своем старом друге в Фихтельгеберге».

— Я с юных лет мечтал об Иртыше и Тобольске, — так признавался маститый ученый, стоя на «диком бреге», своему влиятельному собеседнику тобольскому генерал-губернатору Ивану Александровичу Вельяминову.

Гумбольдт не кривил душой и говорил эти слова не ради гостевого приличия. Сибирь действительно манила и притягивала его. «Не можете ли вы дать мне точные сведения о том, под какой широтой лежит самое северное и обитаемое зимой селение в Сибири? Было бы очень интересно узнать также часовые колебания магнитной стрелки и силу магнетизма во время северного сияния среди полярной ночи», — так в январе 1812 года писал высокопоставленному соотечественнику на русской службе Раннекампфу Александр Фридрих Гумбольдт. Тогда он намеревался пересечь Азию через Екатеринбург, Тобольск, Енисейск и Якутск до вулканов Камчатки.

В планы естествоиспытателя, однако, вторгся Наполеон, развязанные европейские войны отодвинули осуществление заманчивой для Гумбольдта идеи на целых 17 лет. Великого немецкого натуралиста-философа за разносторонность научных интересов и глубину исследований современники называли «Аристотелем XIX века».


В преклонном возрасте — ему пошел уже шестидесятый год — ученый все-таки предпринял довольно трудное и столь желанное, долгожданное путешествие в Сибирь и на Алтай. Результатом стала капитальная многотомная монография «Центральная Азия». Азиатский маршрут Гумбольдта отмечен вехами: Екатеринбург, Камышлов, Тюмень, Тара, Барнаул, Семипалатинск, Усть-Каменогорск, Омск, Оренбург.

Император Николай I принял горячее участие в организации этого исследовательского вояжа по сибирским просторам. Принял участие как понимал, по-императорски: в пути следования Гумбольдту губернские чины оказывали почтение не как простому путешественнику: это была своего рода официальная экспедиция. Что, впрочем, иногда мешало, иногда помогало.

В 1829 году почетный член Петербургской академии наук прибыл в губернский Тобольск — самый северный пункт своего путешествия. Видимо, любопытному естествоиспытателю очень хотелось попасть на Северный полярный круг, но осторожные спутники отговорили немолодого академика от рискованного предприятия. Однако сохранилось свидетельство того, что интересы ученого барона распространялись гораздо севернее.

В губернском центре Гумбольдт познакомился с инспектором местной врачебной управы доктором Альбертом, который совершал регулярные поездки в Березов и Обдорск. Ему-то и отправил уже из Берлина свое письмо любознательный натуралист. Письмо не длинно, но хорошо характеризует интересы ученого. Приведу его с небольшими купюрами:

«Если уже и в отсутствии моем должен я обеспокоить господина статского советника Альберта, то откровенно выскажу свои желания. Первое. В июне в ближайших к Северу местах, везде или только в болотистых лесах, под растаявшим слоем А находится замерзший слой Б, лежащий, вероятно, не на замерзшей земле С. Должно думать, что слой Б с каждым летним месяцем становится постепенно тоннее? Вообще весьма бы любопытно было посредством выкапывания колодезей это узнать.

Второе. Измерить на льду ширину Иртыша при Тобольске и Омске, ширину Оби при Березове и Обдорске.

Третье. Перевести на остяцкий язык некоторые фразы, чтобы иметь понятие о грамматическом изменении слов в сем языке. Например, молитву «Отче наш!» (и перевод написать русскими буквами). Далее, например: «Я имею большого оленя, а маленькие олени принадлежат моему брату», «Моя жена ест большую рыбу, а маленькие будет есть завтра», «Олени моего брата крупнее, нежели олени моего отца».

С благодарностью вспоминая о приятных днях, проведенных мною с друзьями моими в гостеприимном доме господина статского советника Альберта, остаюсь и прочая Александр Гумбольдт».

В постскриптуме ученый добавлял: «Толстоту льда в Березове и Обдорске нельзя ли будет измерить в конце нынешнего лета, то есть в начале сентября сего 1829 года?».

Инспектор врачебной управы доктор Альберт, по воспоминаниям современников, определялся «опытным и искусным врачом». Его национальности, судя по фамилии, свойственна педантичность и в немалой степени тщеславие. По всей видимости, тобольский доктор не без гордости исполнил просьбу великого ученого. К сожалению, труд Гумбольдта о Сибири не переведен на русский язык. Книга — большой библиографический раритет, и мне не удалось проверить, сообщал ли Гумбольдт о вечной мерзлоте Березова и Обдорска, о ширине здешней Оби и «толстоте» ее льда на ширине Полярного круга.

Несколько слов хочется сказать о тобольском корреспонденте Александра Гумбольдта. Член Тобольской врачебной управы Франц Белявский писал о своем коллеге: «После поездки инспектора Альберта (в Березовский уезд) началась деятельная переписка с высшим начальством, и с этого времени почти ежегодно на несколько месяцев отправлялся туда инспектор Альберт и по мере возможности подавал помощь инородцам».

По тем временам подобная забота была делом немалым. И еще одну сторону биографии доктора Альберта небезынтересно отметить. Доктор, часто наезжавший в Обдорск, был родным племянником Шарлотты Буфф, той самой, которую в 23 года безнадежно любил великий Гёте и которая осталась в истории мировой литературы под именем Лотты из «Страданий молодого Вертера». Беседовал прославленный гость и со знаменитым тоболяком Петром Андреевичем Словцовым, который в то время уже занимался своим «Историческим обозрением Сибири». Собеседники не оставили мемуаров этой встречи. Скорее всего, беседа касалась мысли тобольского историографа: с присущей ему страстью он доказывал, проверяя на знаменитом собеседнике, свою идею: человеческая история должна вписываться в естественно-природный ландшафт. Словцов позднее выписывал парижские издания Гумбольдта и корректно ссылался на них.

Надо сказать еще об одном тобольском знакомстве великого немца.

О сибирской экспедиции Гумбольдта есть хорошая книжка Игоря Забелина «Возвращение к потомкам». Одна цитата из забелинского эссе: «Первоначально предполагалось, что конечным восточным пунктом путешествия Гумбольдта будет Тобольск, но в Тобольске Гумбольдт посчитал, что по времени (до зимы) он еще успеет посетить южный Алтай и получил согласие властей на продолжение путешествия. В Тобольске к Гумбольдту и присоединился «долговременный» попутчик Ермолов, племянник «покорителя Кавказа и сам на Кавказе бывавший».

Вместе с Гумбольдтом сибирскими исследованиями занимались его авторитетные спутники: профессор минералогии Густав Розе и ботаник Христиан Эренберг. Это были истые подвижники науки.

Плодовитый Розе уже в 1842 году издал два тома описаний сибирского маршрута.

Хотя экспедиция Гумбольдта официально конвоировалась, все же Сибирь предоставила знаменитому путешественнику немало приключений. Своему не менее знаменитому брату Вильгельму Гумбольдт писал: «Мы ехали день и ночь и утром 20 июля в целости и сохранности добрались до алтайского города Барнаула на берегу извилистой Оби. Однако тут нас застала буря, она бушевала более семнадцати часов, ветер налетал с юго-запада, из киргизских степей, волны на Оби были, как на море, о переправе нечего было и думать. Пришлось расположиться па ночь биваком на берегу. Пылающий костер в лесу напомнил мне Ориноко. Едва стихал ветер, принимался лить дождь, и так до бесконечности, но в общем для нас это было благодеяние, так как комары наконец-то дали нам передышку, и мы сбросили удушливые маски». Через Обь экспедиция Гумбольдта переправилась, как только буря стихла, и вполне благополучно.

Русский спутник Гумбольдта Николай Степанович Меншенин в своем отчете подсчитал, что за двадцать три недели путешественники проехали 14500 верст, в том числе 690 верст водою и, кроме того, около 100 верст по Каспийскому морю. Они побывали на 568 станциях и «привели в движение» 12 тысяч с лишним лошадей. Путешественники 53 раза переправлялись через разные реки, в том числе 10 раз через Волгу, два раза через Каму, восемь — через Иртыш и два раза через Обь... Перечисление деловито-сухо, но в нем угадывается меншенинское неприятие подобного галопирования как способа исследования.

Отметим, кстати, подводит итог более благожелательный Забелин, что азиатское путешествие Гумбольдта способствовало утверждению им таких понятий, как средняя высота материков (математические прикидки осуществил Лаплас) — Азия по всем показателям оказалась самым высоким материком, средняя высота горных хребтов, представления о зависимости распределения растительности и ледников в горах от средних годовых температур. Окончательно сложились у Гумбольдта взгляды на морской и континентальный климат. Этими, теперь всем известными понятиями мы также обязаны ему. И ему мы обязаны принятым в современной науке не только широтным, но и меридиональным (по секторам) районированием земного шара.

Гумбольдгова «Центральная Азия» стала еще одним камнем в основании его мировосприятия планеты Земля. Как всегда, в его трудах спорное соседствовало с бесспорным, но у Гумбольдта бесспорно одно — его стремление к постижению истины.

Среди своих современников он был чрезвычайно знаменит и почти по-императорски почитаем. Но... Transit mundii... Хотя проходит шум мирской славы, остается постигнутая истина. И сибиряки, как могли, помогли автору «Космоса» Земли.


## Александр Филипенко: «Да, Север — честная вещь»


Нобелевский лауреат и невольный северянин Иосиф Бродский если и останется в истории русской литературы, то, пожалуй, единственно гениальной фразой «Север — честная вещь!» Сказано красиво, честно и определяюще. Наверное, в природе, в сути и сущности Севера заложена внутренняя притягательная честность.

У него был выбор. Возможно, за него выбрала жизнь. Обстоятельства жизни. Может, теща.

Но, если задаваться сакраментальным вопросом, кто в России сегодня главный северянин, думаю, имя Александр Филипенко будет стоять одним из первых. Губернатор Югры вот уже честных два века (XX-XXI) руководит «нефтяной житницей» России. Югра во времена Александра Филипенко преобразилась.

Иногда серьезный, солидный, влиятельный губернатор может согласиться по-сибирски посудачить. На досужие темы. Скажем, тема — Север. Филипенко — человек не пафосный.

Омельчук: Александр Васильевич, Север для Вас где и как начинался?

Филипенко: Конечно, в Сургуте. Я появился там в 1973 году. Прилетел 17-го, помнится, сентября на работу. Дипломированный выпускник вуза: с женой, с детьми и даже тещей. Наш обоз прибыл из Омска, где я учился в знаменитом САДИ. Понятно, легко одеты, особенно и денег-то на тот момент не имелось, чтобы потеплее приодеться. В Сургуте уже лежит первый снег. 17 сентября, 73-й год. И первый снежок, по которому мы чапаем в своих штиблетиках, туфельках, плащищечках. Полное ощущение, что мы приехали на Север. Конечно, снег вскоре растает, но тем не менее.

Если же отвечать, где в России начинается Север — согласись, Анатолий, за исключением Северного Кавказа и немножко средней России — все остальное-то в России — Север. Та же Сибирь — Северная Азия. Не Севера в России немного. Но реально Север надо разделить на жесткий (по-научному — Крайний) и не очень (научно определяется — «приравненный к районам Крайнего Севера»), Этакое размытое понятие. Совершенно осязаема очевидная граница между как раз Крайним Севером и Севером «приравненным». Я появился, скажем, впервые в Новом Уренгое, прилетел после долгих лет жизни в Ханты-Мансийске и Березово. Какое у меня первое желание? Сократить поскорее свое пребывание, быстрехонько улететь. Разные вещи! Сама природа там намного суровее, менее привычна для глаза человеческого, тундра прежде всего. Лесотундры немного в тех местах. Для нас, югорчан — тоже Север разный. Есть Урай — юг нашего Севера. Безусловно, Когалым, Радужный, Березово — совершенно разные по климатическим условиям. Мой Север, для человека, работающего на очень конкретном месте, в Югре, начинается в Салыме.

—  Нестандартная ситуация — на Север с тещей? Кто еще таким может похвастать? Не хотела отпускать? Железная леди?

—  Железная. Святое дело — семейный коллектив. Я — молодая семья, в молодой семье было нечто и называлось «Василий Александрович». От роду несколько месяцев. Теща появилась в семье в тот же день, когда родился наш первый ребенок. Неразрывные вещи.

—  Главой-то молодой семьи был Александр Васильевич?

—  Ну, что Вы? Нет, конечно. Жена, везде и всегда жена.

—  Ее команда: дан приказ — ему на Север!?

—  Если серьезно: на Север мы попали, как и большинство, скорее случайно. У вас есть время? Могу рассказать. Я распределялся, заканчивая вуз, так случилось — первым. У меня мощный выбор. Предлагали — это, это, это. Не особенно представляя то, куда мне ткнули пальцем, поинтересовался: будет ли работа мне, жене, естественно, квартира и детский садик нашему ребенку. Вот сколько молодых претензий и условий. Мне ответили: да! Всё будет. А куда? Город Абакан. Именно Хакасская степь, соседство с ленинским Шушенским — наш выбор. Но всего, что обещалось на бумаге, в действительности не оказалось. Уехав отрабатывать свои первые погоны и сдавать офицерский экзамен, я вскоре получил письмо от жены. Она уже прибыла строить хакасский железнодорожный коммунизм, но сообщала, что ее отправили за сто с лишним километров за Абакан — в Аскиз. Они втроем уже живут в общежитии, а я, естественно, работая в Абакане, где меня ждут как крупного специалиста, буду регулярно навещать ее. С молодым нетерпением мы с такими встречами-разлуками не могли согласиться. Разрешения проблемы на месте не нашли, поэтому я и вернулся к моему главному работодателю в Мостостройтрест № 2, который в то время возводил мосты от Урала приблизительно до Японии. Я строптиво посердился: ну так же не бывает. Они ответили: действительно, так не может быть. Давай выбирай. У нас есть два места, где вас всех ждут. Станция Зима...

—  Легендарное название...

—  ...и город Сургут. Над столом в очередном кабинете висела большая карта Советского Союза. Я прикинул, где же легендарная станция Зима, если лаптями считать от своей родины, и где Сургут. Он оказался к родине поближе, рядом. Так я оказался в Сургуте.

—  Приютил Сургут, жилье сразу дали?

—  Да. Это наша удача. Мы месяца три пожили совсем комфортно, нас гостеприимно привечали заезжие комнаты для приезжих — там было тепло, светло и кусали исключительно редкие комары. Месяца через три мы получили маленькую квартирку в поселке мостостроителей. Особенность мобильных советских мостовиков — у них обязательно натуральное хозяйство. Обоз. Все свое — жилье, туалеты, бани. Рассчитывали только на себя. По-китайски: опора на собственные силы. Семья росла, за время работы на стройке в одном предприятии мостостроитель Филипенко даже умудрился получить еще одну квартиру, побольше. Правда, в деревянном домике, четырехквартирном, но побольше.

—  Первый мост, который самостоятельно построил?

—  Что запомнилось? — железнодорожный мост через Обь. В 75-м году мы завершили строительство. Я в разных ипостасях участвовал. Отдельный эпизод этой стройки хорошо ложится на лист — интересная, захватывающая история, тоже про любовь, про жизнь, почти детектив. Самое главное — это атмосфера, в которой все делалось, азарт, желание сделать быстрее и лучше.

—  Что за история с любовью на мосту?

—  Привет, привет! Это вселенская любовь, о которой мы говорили. Меня жена теряла пару раз из виду, но это было связано не с любовью к другой, а с любовью к...

—  Женщину называли — Работа?

—  Именно. Как Вы угадали?

—  Не редкое имя.

—  Да, да, да. Действительно были случаи, когда жизнь заставляла переходить на круглосуточный режим.

—  Теряла не на одну ночь?

—  Не на неделю, поменьше, но не всегда связь срабатывала.

—  Знала, где искать?

—  Направление знала.

—  Не ревновала?

—  Это ее проблема.

—  К работе ревнует до сих пор?

—  Уже смирилась.

—  Александр Васильевич, это правда, что Север проверяет человека?

—  Любые сложные условия проверяют человека. Простая вещь, арифметика. Когда шла самая активная стадия освоения Югры — в год новых югорчан добавлялось по 70-80-90 тысяч человек.

—  Сейчас неактивная стадия?

—  Вы задали вопрос, я на него конкретно отвечаю. Сотни тысяч приезжающих, и только тысячи оставшихся. Не более 20 процентов из тех, кто приезжал работать в Сургуте, в Вартовске, в Березово оставались, четверо из пяти — уезжали. Кто через два дня, кто через два месяца, через год. Очень жесткий отбор.

Легенды о том, что приезжаешь и начинаешь «грабастать», золото загребать в мешок, нагребаешь, сколько надо: на машину, дачу, женщин и вино — это мифы. Человек сюда приезжал — проблемы устроиться: никакой. Но после этого он обязательно обнаруживает, что здесь надо работать. Нонсенс какой-то! Приехал на Север, а еще надобно работать в очень суровых условиях, и много работать. Когда ты заработаешь конкретно много — никто гарантий не дает. Воз золота никто не обещает. Очень многим это начинало не нравиться. Активно, сразу не устраивало. Конечно, неуютно. Очень неуютно — необустроенность бытовая, житейская. Мостовики еще хорошо — самоорганизованны. Мне обижаться грех. Ведь многие вообще не имели никакого угла. В Березово, помню, когда мы активно штурмовали трассы газопроводов и за короткий сезон (семь, максимум — восемь месяцев) строили полторы тысячи километров трубопровода большого диаметра, на сезонную работу приезжало огромное количество людей. Очень многие и жили, и ночевали в кабинах своих трубовозов. Слава богу, кабины большие. Единственное жилье. Многие уезжали. Оставались только те, кто смог, кого влекло. Очень много и таких людей. Наши легенды. Действительно, без пафоса. Походите по городам, которые и названы-то именами тех, кто остался, которые здесь когда-то начинали, дерзали и творили. Улицы, месторождения, площади, самолеты, пароходы. Югра помнит. Конкретные люди, которые по сути оставили долгую память о себе.

—  Сургут остудил пыл и энтузиазм филипенковской теще?

— Нет. Моя теща, царство ей небесное, Софья Федоровна, пережила блокаду ленинградскую, поэтому Сургут, я думаю, ее не сильно напугал. Она благополучно помогала нам жить, абсолютно. Мы подрастали в этой жизни, и она сама наконец-то стала нормально жить. У нее достаточно сложная, тяжелая жизнь. Она с нами вот так «мигрировала» по поручениям партии и правительства, из Сургута в Ханты-Мансийск, из Ханты-Мансийска в Березово, из Березово снова в Ханты-Мансийск. Здесь мы как-то уже зафиксировались, не реагируя на иные зовы судьбы и лестные предложения.

—  По Вашим детям географию Югры можно изучать?

—  Относительно. Старшая — это Омск. С этим приданым мы уже сюда ехали, увеличив тогдашнее сургутское народонаселение существенным образом. Еще одна дочь — это Ханты-Мансийск. Единственное место, где не успели отметиться — Березово. Впрочем, еще не вечер.

—  У вас были поводы изменить Северу?

— Много. Было много предложений лестных, с точки зрения карьеры. Но внутренних поводов не случилось. Всякие были моменты в жизни, но никогда не возникало мысли: надо мотать, уезжать, бежать на юг. Нет, слава богу, нет. Постучим по столу. Сначала конкретная работа. Парадокс некий: карьерный рост. Чем выше ты растешь, тем более абстрактен становишься: увеличивается масштаб решений, за которые ты отвечаешь. Понятно, меньше собственной работы, которая приносит максимальное удовлетворение. Положил кирпичик к кирпичу — получился домик. Слепил этот мостик — мост есть. Может, это нефтяной промысел, больница, трубопровод. Все, что создаешь — твое. Мне больше нравятся проекты, микро они или макро, но — реальные. Они появились, заработали, и это очевидно для всех. Когда же создаешь документы, программы, проекты, когда работаешь с огромным количеством людей, принимаешь решения, то объективно понимаешь — это существенно, важно, эффективно. Работа делается грамотно. Но по сравнению с домиком, мостиком, промыслом, реальной больницей — все же не так трепетно. Для души-то всегда важно как бы некое конкретное достижение.

—  Скажем, губернатор Югры не изначальный мостовик, интересно, в округе бы появились эти замечательные гиганты — автомост через Обь, автомост через Иртыш?

—  Они бы появились, конечно. Вопрос — когда?

—  Честный лоббист и не стесняюсь?..

—  Я объективен. Мы у себя, в Югре, не создаем сооружений только потому, что они нравятся кому-то. Они функциональны. Нам надо было соединить правобережье и левобережье Оби.

—  Никаких личных пристрастий, приоритетов?

—  Подождите, разберемся принципиально.

—  Объективно?

—  Да, объективно и принципиально. Эти коммуникации должны были появиться. Существовало огромное неудобство. Кто помнит, например...

—  Паромную переправу у Сургута?

—  Да. И не только ее. Их существовало огромное количество этих переправ, плюс непристойное количество барыг, которые шкуру драли со всех, кто собрался на другой берег реки. Экономика не могла терпеть этот тромб, надо было решать. Сколько было недоуменных вопросов «зачем?», когда провозглашенный проект начал реализовываться. Сегодня перспективный проект уже оказался тесноват. Речь в Сургуте идет о формировании второго мостового перехода, мост солидный, а не справляется. Времени-то минуло немного, а уже не справляется. Напомню, на всем протяжении от Новосибирска до Ледовитого океана это единственный автодорожный переход через великую Обь. То же самое мост через Иртыш в Ханты-Мансийске. В газетах самая пристойная из расхожих была фраза: «Филипенко строит себе на дачу мост через Иртыш».

—  У Вас что, дача на заливной стороне?

—  Нет, нет, на этой. На высокой. Но полет журналистской пиар-фантазии неостановим. А как звучит красиво!

—  Красивая идея!

—  Сегодня никто не может себе представить, как жили без самаровского моста. Огромное количество наших территорий получило круглогодовой выход на «землю». Прежде всего это Белоярского района касается, Октябрьского, Нягани, Советского. Когда мой большой друг, коллега Эдуард Эдгартович Россель достроит свой участочек дороги в сторону Екатеринбурга, то рассчитанный поток составит минимум 12 тысяч единиц автомашин в сутки.

—  Большой росселевский кусочек остается?

—  Немного. Порядка сотни километров. Речь не о километрах, а о финансировании, но Екатеринбург в любом случае обещает его закончить. Тогда округ решает очень важные проблемы. Мы на 750 километров сокращаем существующую трассу через Тюмень. Свердловчане посчитали: для них это составит 7,5 миллиарда рублей экономии. А если добавить Пермь, Челябинск? Выход на Большую, как мы привыкли говорить, землю, в Европейскую Россию — самый короткий, дешевая доставка грузов для Севера — только часть эффекта, который мы получаем. Попутно мы разгружаем то направление, что сегодня идет огромным заворотом (в полтора раза дольше) через Екатеринбург и Тюмень. Ехали кругом — поедем по диагонали. Не будем напрасно разрушать коммуникации и толкаться на перегруженных перекрестках.

—  Чего не хватает у Эдуарда Эдгартовича — энтузиазма или денег?

—  По его словам — денег. Энтузиазма не занимать, он ретивый сторонник, регулярно мне звонит, при встрече — обязательная информация, как Урал активно движется к Югре.

—  Реальный финиш как видится?

—  Абсолютно точно — 2010-й. Абсолютно. Я подчеркну, что трасса уже работает и сегодня, особенно в зимнюю пору. Когда все это произойдет в асфальтобетоне — начнется сплошная песня.

—  На этой трассе больших мостов много?

—  Самаровский — самый большой.

—  Мосты важнее, чем дороги?

—  Так элементарно не бывает. Это магистраль. На большой магистрали все важно — трубопроводы, мосты, тоннели, развязки. Когда я учился в институте, может быть, мне льстило... Я поступил в САДИ, не доехав одной трамвайной остановки до того института, в который я на самом деле намеревался поступить.

—  Денег на билет не хватило?

— Вылез раньше. А льстило, что мостовики — это все-таки...

—  ...элита?

—  Голубая кровь дорожных строителей. Так было в советской, так было еще и в царской России. И не только в России.

—  До какого же института молодой Филипенко не доехал?

—  Да много их там, господи... Я в Омске заканчивал Сибирский автодорожный, САДИ, а факультет — мостовой.

—  Скажите, Александр Васильевич, бывает положение хуже губернаторского?

—  Должен вас разочаровать. Нет большой разницы: губернатор или ответственный водопроводчик. Банально скажу, во многом все определяется позицией человека. Все-таки твоя позиция, твое умение, твое желание делать дело, оно определяет — тяжело это или сложно. Военные говорят: «полежать на должности можно везде». Вопрос — сколь долго? «Приснуть» можно на любой должности, люди не сразу обязательно заметят. Но уверен — на губернаторском посту это замечается сразу: ага, улегся...

—  За годы губернаторства Филипенко — чего добилась Югра?

—  Если говорить совокупно и живописно как о полотне, каких-то красок было меньше (или больше!), но удачно совпало, действительно совпало, что мои, для ровного счета — 35 лет работы в Югре, совпали с принципиальными переменами, инфраструктурными изменениями. Город Сургут, в котором я начинал, — небольшой городишко, весь в цементной пыли, в грязи, но активно растущий, очень быстро. Сегодня это трехсоттысячный город. Ханты-Мансийск по-прежнему — уютный, зеленый, не тронутый нефтяными богами, не оставленный природой. Здесь можно достроить город симпатичный, удобный для жизни. Он постепенно превращается именно в такое уютное обиталище. Абсолютно все города Югры за последние 15 лет сделали существенный не шажок даже, а рывок в своем развитии, в обустройстве, в обретении нормальных городских черт. Они действительно похожи на города, а не на промышленные общежития. Появились наконец-то нормальные дороги, вместо тех, что регулярно тонули в грязи. В Нижневартовске, в том же Сургуте — по три плиты одну на одну укладывали, чтобы проезд обеспечить. Появились тротуары. Появилась мода на качественное благоустройство, а она же не просто так появилась, начали делать и заметили, ах, да это ж хорошо. Появилась зеленая мода, не просто озеленять, высаживать деревья или кусты, но (на Севере диком!) делать газоны, клумбы. Я счастлив, что эта мода быстро заразила всех.

—  Азарт соревнования?

—  Стала гордостью для многих. Мы действительно получаем прекрасные города. Скажем, Лангепас. Заехавший москвич, большой специалист в этих делах, проехался по округу, пришел ко мне и выдает: «Я придумал новую единицу измерения городского благополучия — с точки зрения комфорта, уюта, обустройства городской среды». Спрашиваю: «Что за единица?» —«Лангепас». «Один лангепас».

—  Классно!

—  Продолжает: «После того, как проехал ваше всё, остальные города меряю по Лангепасу: два лангепаса, три лангепаса, или ноль целых шесть десятых лангепаса». Вот что важно! Самое важное, на мой взгляд, что произошло: мы, пройдя через многие сложности экономического и социального становления, получили систему взаимоотношений: власти—бизнеса—социума—общества, базирующуюся, понятно, на совершенно материальных вещах, мощном экономическом комплексе. Это очень стойкая система, которая доказала свою устойчивость, как минимум пройдя два мощнейших кризиса, которые связаны со стремительным падением цены на мировых рынках на нашу главную продукцию — нефть: первый кризис был связан с дефолтом. Но сформировавшаяся устойчивая система помогла выстоять и продолжать начатое. Сегодня наша Югра, я не стесняюсь, я горжусь — это новое лицо нового Севера. Севера Российского. Оно прекрасно, это лицо: прекрасная природа, хорошее настроение, хороший рабочий аппетит. Оно наполнилось новыми возможностями, которые получил для себя югорский северянин: учиться, лечиться, прикоснуться к прекрасному — необязательно для этого ехать в Москву, в Париж или в Питер. Местные аналоги всего этого и достаточно хорошего уровня уже существуют. В Нижневартовске, в Сургуте, в том же Когалыме или Лангепасе и, конечно, в Ханты-Мансийске. Современные медицинские комплексы, музеи, галереи, театры. Это здорово! И самое главное. О Большой земле. Я, говоря о дорогах, вскользь вспомнил Большую землю. Этот старый привычный для северян термин сегодня — рудимент. Выйдите на улицу, подойдите к любому пацану, спросите: я думаю, он будет долго соображать, а что же это такое и где она, Большая земля. Здесь она, настоящая Большая земля.

—  Как в лангепасах определите города Югры?

—  По оценкам специалистов, а они объективны, столица Ханты-Мансийск по необходимым показателям занимает пятое место в округе.

—  А первый, первый по комфорту?

—  Как раз, наверное, Лангепас. Дальше идут Когалым, Сургут, Югорск.

—  Ведь Лангепас долгое время этакий задрипанный был?

— Вы там давно не бывали. Явно.

—  Долгое время он пребывал в прозябающем состоянии, приблизительно, как и У рай?

—  Я о себе не скажу нескромно, что являюсь окончательным специалистом, но Лангепас сегодня обладает практически всей необходимой инфраструктурой, которая нужна для города и для горожан.

—  Грамотный город?

—  Основа, база была заложена. Раньше это формировалось градообразующим предприятием. Безусловно, спасибо ЛУКойлу. Для его городов это особенно характерно. Столица ЛУКойла, Когалым — первенец городского комфорта и в этом смысле исторически значим. Подрастающий город Покачи по многим позициям догнал и где-то перегоняет «коллег». Урай — мы дружно и совместно, с существенным участием окружного бюджета буквально за 2-3 года изменили ситуацию. Вечно, постоянно умирающий Урай превратился в цветущий, комфортабельный, приятный для жизни город. Тот же Нефтеюганск...

—  На котором поставили крест?

—  Со вздохом говорили — да, мол, Нефтеюганск... Безнадежен, мол, переформируем. Территория ЮКОСа. Последние пару лет Нефтеюганск разительно меняется, меняется на глазах. Сегодня главный градообразующий фактор — окружной бюджет.

—  Ханты-Мансийск не стремится стать большим?

—  Мне думается, он таким будет. Какую роль ему отведет судьба? Здесь будет жить тысяч 150 жителей. Или 200. Я не знаю точно, но порядок цифр такой. В первом приближении — 130 тысяч жителей. Как пойдет дальше — покажет жизнь.

—  Поместимся? Остаться уютным — цель?

—  Сама среда здесь не позволит формировать уродливый город, неуютный. Простору достаточно.

—  Александр Васильевич, система сменилась, строй сменился. Может быть, капитализм, может быть, нечто другое. Был в России и такой диковатый период. Губернатором работать опасно?

—  Опасно. Хотел бы заметить, правда, равным образом ходить по улице тоже опасно, можно попасть под автобус, кирпич свалится. Уровень ответственности, с одной стороны, а с другой — уровень внимания всех, начиная apriori с предвзятого отношения каждого человека к губернатору. Почему предвзятого? Потому что любой житель кровно заинтересован и поэтому очень внимательно следит. Для всех губернатор должен быть идеальным, как это представляется каждому человеку. Все знают, что начальники плохи apriori, а уж губернаторы — тем более. Помните? Грибоедов, Гоголь, Салтыков-Шедрин. Самые противные: нечестны, порочны. Мы же воспитаны на классике русской словесности. В художественной литературе: да, хуже губернаторского — положения нет. С первого класса. С другой стороны, у тех людей, что ярусом, эшелоном выше, у них свое представление, каков должен быть губернатор. Мягко говоря, иной раз значительная разница. Может, самая главная задача губернатора: не задавать лишних вопросов.

—  Других опасностей не было? Все-таки Югра — жирный кусок, нефтяной Клондайк, дикий российский капитализм, постоянные переделы?

—  Мне думается, опасность заключается в том, чтоб преодолеть все и всякие соблазны, в том числе те, о которых Вы напоминаете. Когда примешивается нечто лично корыстное, тогда возникает очень серьезная опасность увлечься этим процессом. Тогда, конечно, может возникнуть в две тысячи раз больше вопросов, в том числе и криминального характера, потому что ты ставишь себя на одну досочку с теми людьми, для которых образ жизни — кого-нибудь обмануть, смошенничать, что-то стырить. Единственной защитой (нет, не 28 охранников) может быть твое последовательное поведение. Это, понятно, не гарантирует от посягательств. Но заставляет уважать.

—  Легенда о том, что Филипенко ходит по городу всегда один, без охраны, грустный и озабоченный...

—  Неправда, неправда.

—  Ни одного скрытно-секретного охранника?

—  Абсолютно неправда. Когда я хожу по городу, гуляю всегда не один. Я всегда хожу с женой.

—  Самая честная телохранительница?

—  Абсолютно. Надежная.

—  Александр Васильевич, Вы принимаете у себя гостей...

—  Я извиняюсь, я Вам тут не мешаю?

—  ...самого большого ранга, значения и интереса. Они приезжают из южных мест, не из таких суровых. Кто-то проявляет пиетет: это Север! Может быть, трепет? Искренний пиетет?

—  Мои гости, как правило, культурные, воспитанные люди. Они, конечно, высказывают слова восхищения: смотрите, а в Ханты-Мансийске дороги асфальтированные. Архитектура современная. Не ожидали. Реакция разная. Реакции, на мой взгляд, искренние.

—  Медведев прилетал на Евросаммит-2008, заметил в деловой спешке — прилетел на Север?

—  Мне думается, этого не заметить нельзя.

—  Путин в Сургут приезжал.

—  Достаточно давно. Мы уже заканчивали работу, сидели за столом, пили чай большим коллективом, я ему: «А города-то так и не увидели, Владимир Владимирович». Надо отдать должное, он сразу: «Да, действительно. Иди, скажи вон тому генералу, идите, скажите, что мы сейчас поедем город смотреть, чтобы с ним инфаркт не случился».Мы действительно сели в машину, проехали по Сургуту: поздний вечер, людей много, поздняя весна, прохладно, даже морозец, снежок, заехали в «Ледовый городок», зашли в «Старый Сургут», нам там даже налили чего-то. Не помню, но не чай, точно.

—  Покрепче?

—  Девчонки наливали в сарафанчиках, не потому что мы там появились. Вы знаете это местечко в «Старом Сургуте»?

—  Выпить — святое?

—  Да. С блинчиками, по-моему.

—  Тогдашний президент пригубил?

—  А как же, он воспитанный человек. У него хорошие ощущения остались от этой вечерней прогулки. Сургутского общения он не избежал, кто-то: ах— ах! это же наш президент! Он здоровался, фотографировался, отвечал на вопросы.

У Дмитрия Анатольевича при жестком еврографике тоже выкроилось время, чтобы посмотреть Ханты-Мансийск. Человек профессиональный, он видит огромное количество работающих кранов, движется техника, активная жизнь, видно движение, видно — вперед, есть перспектива...

—  Норман Фостер не приезжал сюда?

—  Норман Фостер дважды.

—  Произвел на него впечатление Югорский Север?

—  Конечно. Иначе он не стал бы здесь работать. Первый раз он приезжал просто посмотреть северный город, мы сели в вертолет, полетали над Хантами, для него это было чрезвычайно важно, он задавал очень много вопросов.

—  Филипенко гордость распирала, когда он показывал мощный красивый край?

— Несколько. Несколько распирала. Есть что показать и посмотреть. Естественное желание действительно показать живой город, какой он есть. И попытаться нарисовать, а что же будет, какой будет, каким должен быть.

—  Филипенко до сих пор не удовлетворен, как выглядит Ханты-Мансийск?

—  Я говорю о другом.

—  О чем?

—  Я говорю о дискуссии, которая шла с маэстро архитектуры в вертолете. Жаркая беседа. Заинтересованная. Второй раз Фостер приезжал более готовым, профессиональный разговор, мы смотрели и снизу, и сверху, и отовсюду. Я веря — не веря, зная его работы, абсолютно убежден, что он большой мастер, это правда, и архитектор, и что очень важно — очень талантливый инженер. Инженер с большой буквы.

—  Коллега?

—  Когда он привез свои предложения, это было не совсем то, что я предполагал. Я предполагал набор нескольких зданий, пытался мыслимо и зрительно какой-то высотный айсберг изладить. Фостер выразил свое видение совсем по-другому, причем образ намного более точный, чем я пытался себе представить, когда показывал это место. Я ему подсказал такую вещь: Ханты-Мансийск — это угол поворота на международной авиационной трассе Америка — Европа — Азия, и над этим местом каждые сутки пролетает несколько сотен самолетов. Они над этим местом разворачиваются. Фостер в основание своей высотной башни «Югра» (самой высокой в Сибири) заложил как бы два лепестка, которые сверху очень похожи на стрелки часов. Угол поворота. Югорский поворот на планете Земля.

—  В Вашем дипломе Ваша профессия — «инженер»?

—  Да, инженер. Строитель мостов и тоннелей.

—  Степень талантливости инженера определяете как коллега? То, что Фостер инженер — для Вас неслучайно?

—  Конечно. И почему только для меня? Фостер в десятке мировых лидеров архитекторов-инженеров, а в иерархии десятки — ближе к верху.

—  Александр Васильевич, можете вспомнить, за что Вас пилила (наверное же, пилила!)родная теща Софья Федоровна? Были у нее претензии к зятю?

—  Наверно, были. Наверное, были. Но...

—  Не помните?

—  Но моя теща — хороший мужик. Мы успешно существовали. Не хочу употреблять слово «пилила», скорее, наоборот, она пыталась воспитывать свою дочь, чтобы та правильно вела себя по отношению к мужу.

—  Бывают же святые тещи!

—  Хорошее к хорошему.

—  Главная удача Вашей жизни?

—  Это как?

—  Может быть, главная удача личности — лишь в том, что родился. Удача?

—  Конечно, семья. Семья. Это ли не удача — уже шестеро внуков. Когда они все вместе, дедский час — сплошное счастье.

—  Подсказывают деду по губернаторскому делу?

—  На втором часу, конечно, хочется перейти в более камерные формы. Конечно же, подсказывают. Наблюдая за детьми, они у меня все растущие, но в основном еще мелкие, я лишний раз для себя обнаруживаю: насколько они более счастливы, насколько имеют больше возможностей и как же они быстро развиваются. С точки зрения информационного развития сегодняшний пятилетний ребенок и выпускник школы...

—  ...советской?

—  Да, советской школы, вполне адекватен. Сама среда настолько пропитана информацией, сегодня эта информация вокруг нас, в нас, она так легко входит в сознание, в подсознание этих маленьких людей, и они столь восприимчивы в свои 3, 4, 5 лет, а то и раньше. То, что для нас в свое время было большой сложностью, для этих пацанят происходит как бы само собой. Вот вы спрашиваете, что самое главное, что произошло? Сегодняшние ребятишки, когда с ними разговариваешь: вот ваша школа, как вам она? они недоуменно смотрят, почему спрашивают? какого ждут ответа? они привыкли к школе, где все сделано функционально, где не только хороший интерьер, но классные комнаты оснащены необходимым современным оборудованием. Отвечают — нормально. Нормальная школа. Для них уровень и планка заданы, это для них — нормально. Им незачем знать, в каких школах учились мы. Они воспринимают это все как...

—  ...естественную среду?

—  Базовую, стартовую вещь. Если станет еще лучше, тогда, пожалуй, начнут удивляться: смотри-ка, стало лучше. Для меня — это самое главное достижение. Высокая норма. Высокие планки. Наша гордость: мы — самоотверженные в своих котлованах, с кувалдами и в кирзовых сапогах, если к чему-то их и подвигает — но не воспринимается и не вдохновляет. Нормально то, что есть сегодня. Это самое главное в психологии сегодняшних людей. А наша гордость: мы это для них всё создали.

—  Скажите, можно выделить человеческую касту — северяне?

—  Громко.

—  Раса северян?

— Тип людей. Это симбиоз. Когда мы говорим о Югорском Севере, о Ямальском Севере, это люди — в большинстве своем приехавшие. Нас уже почти два миллиона, а когда-то насчитывалось сто с небольшим тысяч. Конечно, огромное количество приехало, третье поколение — здесь родившихся, потомки тех, кто ехал первым. То есть ментально, в характере: вроде так и должно быть. Но это гремучая смесь. Для того, чтобы сюда рвануть откуда-то, надо уже было быть авантюристом. Немножко авантюристом, потому что едешь, не очень зная куда. Это смелость уметь принимать решения, это особое человеческое качество. Представляете, когда именно таких людей съезжается, собирается вместе много, они обживаются, осаживаются. Уже интересно. Чем этот цимус-то определяется? Во-первых, это Сибирь. И если мы начнем искать первичные определения: а кто такой сибиряк? А, да это тот надежный мужик, что Москву отстоял, родину спас. Он солиден, надежен, он... сибиряк. Иногда мы добавляем — северянин: тогда к этому еще добавляется: он еще и обязательный экстремал, немножко авантюрист, немножко тра-та-та. Но в любом случае он надежен, потому что куда здесь без этого? Когда нет чувства плеча... В экстремальных условиях такого просто не бывает. Естественная селекция.

—  Супер?

—  Консистенция. Сибирское начало...

—  Умноженное?

—  Да, и преумноженное на северное желание что-то найти, кого-то превзойти и сделать лучше, чем есть.

—  Вы же не заядлый охотник, не заядлый рыбак?

—  Нет, как? Я замечен.

—  По первому зову?

—  С огромным удовольствием все свободное время отдать рыбалке, причем, рыбалке с удочкой. Правда, с трудом вспоминаю, когда был последний раз на охоте, но ружье у меня есть, а еще не так давно я хаживал на охоту регулярно.

—  Царская рыба перепадала?

—  Нет.

—  А самую большую?

—  Ну не хватит, не хватит размаха рук.

—  Не хватит?

—  И моего размаха, и Вашего.

—  А как называлась?

—  Щука. Просто щука.

—  Сколько же?

—  Дюжина где-то килограммов. Хорошая щука. Но до пуда не дотянула.

—  Что сделала хозяйка?

—  При чем здесь хозяйка?

—  Домой принес?

—  Нет, как такие тяжести носить. На берегу у костра с аппетитом съедается...

—  Не донес до дому?

—  Съедается сразу, в большом ведре варится и съедается.

—  И все-таки, что хозяйка из филипенковского улова лучше всего готовит?

—  Она научилась все. Лучше всего, понятно, пирог из рыбы. Где Вы видели на Севере человека, который не любит и не умеет готовить: а — уху, б — рыбу, в — рыбный пирог?

—  Из какой рыбы лучший пирог? Галина Васильевна?

—  Владимировна. Конечно, муксун. Если быть честным, только муксун.

—  Югорский муксун?

—  Может быть, нельма. Есть энтузиасты. Они конкурируют. Хотя великолепен пирог из язя. Язь жирный. Если говорить об ухе, некоторые утверждают, мол, первоначальна стерлядь.

—  Неужели — ерш?

—  На мой вкус — окунь. Ерш — да! Но окунь — аристократ ухи, для жирности можно немножко того же язя, бог с ним — налима, в крайнем случае. Только обязательно, чтобы рыбы было много и тогда это все... Уха!

—  Александр Васильевич, заповедное местечко есть в округе, без которого: не побывал там — сложно жить дальше и осуществлять свои государственные функции?

—  Не могу сказать. Нравится очень много мест, но чтобы было особое, куда я приходил поклониться: вспомнить про вчера и подумать про завтра, нет, такого нет. Пока. Не достиг. А мест великолепных в Югре очень много.

—  В окрестностях Хантов?

—  Не только. Хотя для меня особо в памяти остались, конечно, места березовские.

—  Северный Урал?

—  Приуралье. Северное Приуралье и низовья Оби. Богатейшие места. Всё, что хочешь — и для добытчика, и для глаза. Со всякими душевными восприятиями.

Омельчук: Спасибо.

Филипенко: Всегда пожалуйста.


P.S. В феврале 2010 года Александр Филипенко сдал полномочия губернатора Югры.

Губернатором Югры стала Наталья Комарова.


## Зимнее исследование сургутских тундр

«Вечером выбрали ночлег на болоте около леса, укрываясь от сильного ветра. Едва я успел напиться чаю, как остячка Сеу-ко начала просить, чтобы все мы вышли из чума. Она почувствовала приближение родов. Я давно заметил ее беременность, однако не думал, чтобы роды случились на пути в Сургут, так как она все время усиленно работала, распрягая оленей, устанавливая чум, приготавливая всем постели, набирая топливо, занимаясь стряпнёю. Мы поспешили уйти и расположились в нартах. Остяк Хы-ню, выслушав исповедь жены, присоединился к нам. Подле страждущей остались в чуме самоедка Сармик-а-не и маленькая Ня-я. Ребенок родился скоро. Хы-ню убил оленя, вошел в чум и помазал оленьей кровью лоб жены. Это означало, что дитя рождено от него. Сеу-ко лежала с осунувшимся бледным лицом, очень ослабевшая. Появившаяся на свет 18 марта 1879 года крошечная девочка помещалась в ногах у матери, завернутая в оленью шкуру. Оставив Сеу-ко с детьми, самоедкой, самоедом, остяком и несколькими оленями, мы отправились в путь без чума».

Этот эпизод приводит в описании своего путешествия Никанор Капитонович Хондажевский, «классный топограф», чиновник военно-топографического корпуса, член-сотрудник Западно- Сибирского отдела Русского географического общества, которому принадлежит честь первого научного путешествия по району в междуречье Оби и Пура, между мысом Ныда на севере и Сургутом на юге. Военно-топографическим корпусом на него возложена задача исследовать возможности прокладки колёсной дороги от Тобольска до Самарова (железная дорога и сегодня актуальна!), а также телеграфной линии по маршруту. Географический отдел, узнав о поездке члена-сотрудника, выразил желание, чтобы Хондажевский продолжил путешествие на север, до Обской губы. Интерес географов естествен: к концу XIX века огромное пространство к северу от Сургута на картах рисовалось «белым пятном». Одни слухи (точных данных не имелось) утверждали, что вся территория занята сплошным болотом, другие — что здесь непроходимые лесные дебри. В этих местах практически не ступала нога ни одного ученого, даже купцы и их приказчики обходили стороной этот район, хотя богатством Бог труднодоступный край не обидел. Хондажевскому необходимо выяснить, «удобно ли проходимо» пространство, где расположены селения аборигенов, каково положение самих аборигенов.

В Обдорске путешественнику повезло с проводником. Ему удалось быстро найти хорошего спутника. Большой знаток родных краев, приказчик рыбопромышленника Трофимова Мамеев (его имя, к сожалению, неизвестно) согласился за сто рублей серебром сопровождать «классного топографа». Вместе с собой он прихватил четырнадцатилетнего племянника Алешку. В инородческое стойбище ученых подрядился доставить оленный казак, взяв за это десять рублей — крупную по тем временам сумму. 15 февраля небольшой аргиш из четырех ездовых и четырех грузовых нарт двинулся на восток по Полую. В грузовых нартах каравана Хондажевского, кроме хлеба, чая, сухарей, сахара и тогдашнего дорожного деликатеса — мороженых щей, находились «подарки», которыми путешественник намеревался рассчитываться с каюрами. Руководствуясь указаниями бывалых людей, прежде всего Мамеева, путешественник взял самое ходовое в тундре: порох, свинец, кремни, бусы, кольца, листовой табак, десяток недорогих винтовок и, естественно, спирт. Немного — всего пять ведер. Купцы брали куда больше. На дорогу до Ныды, где тогда располагалось большое оленеводческое стойбище, путешественникам потребовалось восемь суток. На этом маршруте они встретили всего два жилья: пустые избы на рыбных промыслах тобольских купцов — Корнилова на Ален-Югане и Корякина на Харовой. Редки были встречи и с местными жителями. В еловом лесу на Полуе Хондажевский встретил три чума тазовских оленеводов и четыре, прикочевавших из-за Полярного Урала. На Надыме он насчитал всего 22 остяцких семейства, осевших на рыбных промыслах. Зато низовья Ныды были заселены погуще. Самоедские чумы располагались отдельными стойбищами на расстоянии нескольких верст одно от другого. Между ними наезжены дороги, и паслись оленьи стада. В каждом стойбище было по 3, по 4 и по б чумов.


Здесь, чтобы вернуться в Сургут, Хондажевский и нанял оленей остяка Хы-ню, который прихватил в дальнее кочевье всю свою семью вместе с Сеу-ко, которой и предстояло на исследовательской стезе благополучно разродиться. Обоз путешественника увеличился до 24 нарт, в упряжку запрягали более двух сотен езжалых быков. На оплату Никанор Капитонович выделил шесть ведер спирта, но обещал отдать их лишь в Сургуте, присовокупив к этому 7 рублей. Каюры сразу предупредили, что поедут не по реке Надым, а по тундре: надо было сообразовываться с кормовыми манерами оленей, которые держались на подножном корме. Тундра вскоре сменилась тайгой, а в этой глухомани немудрено заблудиться.

«Компас не мог облегчить наших недоумений относительно дорог, — вспоминал Хондажевский самый трудный участок пути. - Прорубать просеки по его указанию было бы невыполнимой работой при одной пиле и двух топорах, при небольшом числе сопровождавших меня инородцев. Напрасные разъезды по глубокому снегу утомляли оленей и наводили скуку на людей. В самом деле, невесело было смотреть, как длинная вереница нарт или едва тащилась вперед, или совсем останавливалась, выжидая, чем кончатся поиски вожаков. Только маленькая остячка Ня-я, шестилетняя дочь Хы-ню, и Алешка не унывали».

Медленно, но неуклонно аргиш двигался на юг. 20 марта Хондажевский услышал возгласы своих каюров: «Церковь! Церковь!»

Это был Сургут. 33-дневное путешествие по малоисследованному краю было завершено. Из Сургута топограф направился в Тобольск, а оттуда в Омск. Он вез в музей географического общества образцы надымской растительности, оленью сбрую, самоедские украшения, курительную трубку из мамонтовой кости, образцы крапивной пряжи и даже платье остячки из крапивного холста. А предмет особой гордости — снимок самого Хондажевского в оленьей малице — документальное подтверждение поездки по дальним тундрам.

В отчете Западно-Сибирского отдела географического общества результаты его путешествия были оценены объективно, по достаточно высоко: «Быстрота езды, холод, глубина снега и множество других неудобств, встреченных путешественником на его пути, конечно, не дали ему возможности провести строгие исследования пройденного им пути. Нужно тем не менее сознаться, что он дал гораздо более того, что можно было от него ожидать, при тех затруднениях, которые ему пришлось встретить. Составленная им карта несет большой вклад в географическую науку и хотя отчасти заполнит то пустое пространство, которое мы до сих пор встречали на картах, начиная почти от Обдорска до Ныды и на юг от нее до Оби».

На карту, которая действительно стирала многие белые пятна, сегодня смотреть очень интересно. Чаще всего здесь встречается слово «тундра», которое Хондажевский уважительно писал с заглавной буквы и обозначал им все пространства, которые остались вне маршрута. Но Полуй, надымское устье, Ныда, междуречье Ныды и Агана, включая левобережные притоки Пура и Сибирские Увалы, нанесены на карту достаточно подробно. На Надыме обозначены только два населенных пункта: избы Корнилова и Корякина. Хорош населенный пункт — изба! Большой интерес в «Зимнем исследовании северных тундр между Обскою губою и Сургутом» (так Хондажевский назвал свое описание) представляют его заметки, посвященные быту инородцев Надыма. Автор внимательно рассмотрел взаимоотношения аборигенов между собой, их отношения к местной власти. Он отмечал, что тундровики страдают от многих болезней, в особенности от оспы и сифилиса. Часто случались в тундре эпидемии среди оленей. «Возможно ли в дальних пустынях отвращать это бедствие посредством ветеринарных пособий, — задавался вопросом «классный топограф», — когда там мудрено лечить людей, я не берусь».

Говоря о неприхотливой жизни инородцев и их непроходимой бедности, Хондажевский указывает, что им «не по карману» покупать даже порох и ружья, хотя сузгунская винтовка стоила чуть больше трех рублей. В ходу в основном оставались луки со стрелами, кустарного производства примитивные копья, ножи, топоры. Да купцы и не старались везти хорошие товары в тундру, хотя оплачивали их полноценными мехами песца, лисицы, белки, медведя. Тундровые продавцы знали, что прямую выгоду, причем моментальную, здесь приносит единственный товар, ибо здесь «водку пьют все без изъятия».

Вдуматься только: после покорения Сибири Ермаком в местах, где сейчас разведаны крупнейшие кладовые газа и нефти, в течение почти трех столетий так и не удосужился побывать ни один сколько-нибудь образованный представитель власти. Надо ли говорить, что этот глухой и казавшийся ранее забытым всеми край был пробужден к жизни только во второй половине XX века, и наши современники создали ему славу одного из самых ключевых регионов страны. Совершенно другие темпы и ритмы.


## Тундровый импрессионизм

Вертолетные пассажи

Моне отдыхает. Мане присоединяется.

Изумительно изумрудна желтеющая зелень трав. Елочная зелень на благородной серебряной подкладке мхов и ягельников. Нежная тонкая детская зелень августовских болот.

Я уже старый, а меня все еще почему-то волнует это зеленое пространство и зигзаг простора.

С вертолета особенно четко просматривается, что мир извилист, плавен, в нем главенствует круг. Петля, поворот. Изысканный эллипс простора. Все замыкается или стремится замкнуться. Не только река невероятно петляет, даже леса растут кругами.

Многоцветье вод таежных речек. Особенно таинственны мелкие речушки — темной загадочной воды. Темно-фиолетовые пятна спелых брусничников выглядят как след недавней кровавой драмы, след преступления.

Чаши, петли, извивы, блюдца, изгибы, эллипсы, холмы. Природа извилиста, закруглена и стремится к округлостям и лекалам. Женственна.


Чего здесь больше: тверди или влаги? Здесь, в обской дельте?

Внизу проплывают отмели, грозящие стать островами. И острова, выросшие из отмелей, поросшие неприхотливым вездесущим тальником.

Скорее дельта Оби, чем губа.

Отмели грозят стать островами.

Уже не вода, еще не земля.

Ярсалинская сторона — бедная сторона. На надымской почти классическая сибирская тайга. Матерый берег. Здесь хило и жидко. Сосна плохо, даже высаженная, приживается.

Уже не вода — еще не земля.


Серая вода.

Что я мучаюсь?

Что выдумываю?

Зачем ищу, подыскиваю эпитеты?Вода — серая.

Да, непривычно, может — неприлично звучит — серая вода.

Но она — серая.

Всех оттенков:

от радостного серого

солнечно лунно блестяще тускло нежно серого

спело изжелта песочно до пасмурно серого, как небо.

И сталь. И серебро.

И серый день — серебряный день.


Надым. Луна светила нам над четвертым микрорайоном.

Сегодня состоявшийся город повернут к воде, к большому красивому озеру, он стремится к нему, кажется, хочет обнять.

Героическое время прошло, город рождался как мечта, а состоялся еще несбыточнее.


Я вспоминаю сауну Стрижова, его самого с полотенцем на мокрых чреслах и прижимающего к мокрому пузу гитару. Хрипловатый голос.

Думаю, зачем им позарез — больше жизни нужны были: газ Медвежьего, светлый город Надым, выход на Уренгой, десант на Ямбург? И обязательно — всё сделать быстрее и получше? Этим пузатым мужикам?

На человеческом уровне, на персональном — какие стимулы вели?


Хэ. Хэнская сторона.

Южное «дно» Обской губы.

Граница обитаемого мира. Хе-хе...

Здесь сначала обосновались купцы-промысловики, промышленники, все, что добывали — продавали, обменивались с ханскими остяками и самоедами.

Несостоявшийся православный патриарх, сталинский пленник Петр Полянский — не неистовый, но последовательный борец против «проекта НКВД» — державных «обновленцев».

Старое знамя старой веры (или старой эры) на иконе в здешней одинокой часовне — суровый старец с безбоязненным богобоязненным взглядом.

Здесь когда-то стояла большая солидная основательная Никольская церковь. Ее разрушали долго, разрушили, но до сих пор в болотине валяются куски ржавого купеческого железа с Никольских куполов старого храма.

Племянник единственного здешнего обитателя, местоблюстителя Сергея Валеева — невозмутимый неразговорчивый экзистенциальный эпикуреец.

По дороге к Валееву обочь трудной тропинки редкая ягодка - княженика.

А в огороде у Валеева — грядка с навозом от лошади из соседнего Кутопьюгана. В Кутопьюгане еще есть конь. Держат.

Радостные бодрые зеленые холмы хэнской стороны. Хэнской сторонушки.

И речка интересная, и название выразительное. Коляда придумал: Ахуйеёзнает.


Ярсалинская сторона — бедная сторона. На хэнской — надымской наряжаются веселой зеленью полноценные елочки, а здесь только простецкий тальник. Там веселые зеленые задорные берега, здесь унылые бесконечные равнины и даже небо ниже. Все чуточку пожиже.

Хэнская сторона — матерый берег, полярная, но почти классическая тайга.

Яр-Сале — отрезанный остров.

Все улицы-дороги за околицу не выходят и за селитебной частью заканчиваются. Дальше... океан. Тундры. Вправо-влево, вдаль-вбок.

Но в поселке уже — 300 авто, больше иномарок, и первое серьезное ДТП с жертвой: пьяный парень врезался в столб и убил свою девушку. Он пока на свободе и пришел на богослужение владыки — истово отмаливает свой страшный грех.

Яр-Сале напомнило Гренландию. Хотя там камень, а здесь тундровая жижа — строят на сваях. Школа, интернат, жилье.

Жилье очень дорогое, как в Тюмени. Коттедж меньше чем за 5 миллионов не построишь. Но строят.

Ни одной дороги вдаль. Некуда.

Отрезано. Как отрезала. Куцая дорожка к причалу на Юмбе.

Яр-Сале замкнут на себе.


А если бы он вез патроны? Самое сложное у Нака было провезти пиротехнику на двух самолетах. 10 опасных ящиков. Провез. Ухитрился. Сейчас сам удивляется. Фейерверк получился незабываемый.

— Бледновато, — переживает Нак. — Надо было бы дождаться ночи потемнее. Но — дети... Спать пора...

В эту ночь, в это начало ночи стояла полная луна, она то пряталась в тучки, то снова любопытно выглядывала: рассматривала конкурентов в небе. Лагерь Анны Неркаги «Остров надежды».


Может быть — в последний раз?

Давненько не бывал я на Бованенково.

Меня уже нередко озадачивает мысль: не в последний ли раз я здесь? Езжу много, всегда ездил много, никогда не возникало мысли, что больше сюда не вернусь. Но сегодня уже никогда не зарекаюсь, что увижу снова, что еще разок выпадет счастье.

Нет, надо помнить, что это, возможно, последний шанс — увидеть Бованенково.

Серебряный день Севера.


## Операция «Ямал»

Ледовый дневник


Однажды мне посчастливилось поплавать в Северном Ледовитом океане. Занятие интересное, но время на уютном корабле тягуче-замедленно. Волей-неволей тянет к ежедневным записям.


15 февраля. Мурманск

Атомоход «Сибирь» готов к своему первому рабочему рейсу — выходу к берегам Харасавэя. Готов к арктическому рейсу и другой ледокол — «Капитан Сорокин». На дизель-электроходе «Наварин» загружают последние бочки с бензином — последние тонны из 8274 тонн, которые необходимо погрузить в трюмы. Кроме топлива «Наварин» — ветеран харасавэйских рейдов — доставит в этот раз различные строительные материалы, буровые конструкции, технику.

Отход авангардного отряда — завтра, а сегодня для трех десятков журналистов, которые будут освещать операцию «Ямал», начальник Мурманского морского пароходства Владимир Игнатюк и главный государственный инспектор администрации Северного морского пути ММФ СССР Герман Бурков провели пресс-конференцию.

В навигацию планируется перевезти свыше семидесяти тысяч тонн грузов для двух получателей — Главтюменьгеологии и Комигазпрома. В операции задействовано три пароходства — кроме Мурманского — Латвийское и Дальневосточное. Три порта: Мурманск, Архангельск и Венсиилс на Балтике, откуда танкер «Самбург» доставит на Харасавэй топливо. Суда будут выходить на курс к западному берегу Ямала с интервалом через шесть суток.

24-го февраля к операции подключается Архангельск. Атомоход «Ленин», в 1976 году открывший путь к Харасавэю, поведет «Капитана Мышевского» (дизель-электроход Дальневосточного пароходства) к ледовому причалу ямальских геологов.

Ледовую обстановку анализируют, изучают и обобщают сотрудники трех ведомств — гидрологи Министерства морского флота СССР, Амдерминского управления гидрометеослужбы и Ленинградского института Арктики и Антарктики. Ледовая разведка — задача красноярских пилотов-полярников и экипажа Мн-2 на борту «Сибири».

Первое сообщение метеорологов вряд ли кого обрадовало: в районе мыса Харасавэй (этот район — Байдарацкий залив и взморье на западном берегу Ямала — моряки не зря называют «ямальской полыньей») оторвало припайный лед и отнесло в открытое море. На ледяном острове остались два бульдозера и тракторист, который занимался прокладкой ледовой трассы.

— Ведутся спасательные работы, — так закончил сообщение Назарюк.

Да, Арктика с первых шагов преподносит неприятные сюрпризы, и первое событие явно настраивает всех на то, что легкой операция «Ямал» не будет.


16 февраля. Борт атомохода «Сибирь»

Они стоят рядом, как два побратима: старший — прошедший испытание высокими широтами атомоход «Арктика» и только начинающий свой путь в Полярном бассейне атомный ледокол «Сибирь». И символ напрашивается сам собой — арктический «ветеран» передает рабочую эстафету полярному «неофиту».

В час после полудня капитан «Сибири» Кочетков отдает приказ: «Отдать швартовы!» Ледокол-исполин прощается с родной гаванью, берет курс на север из Кольского залива в Баренцево море. Это не просто его первый рабочий рейс — открыта новая арктическая навигация. Столь рано она в студеных морях советского сектора Арктики не начиналась. По сравнению с прошлогодней ямальской экспедицией рейс начался на двенадцать дней раньше. Сейчас транспорты и ледоколы мурманской приписки трудятся без перерыва «на зиму». В этом году «окно» между окончанием зимнего сезона и началом весеннего составило всего пять дней: дизель-электроход «Капитан Мышевский», доставивший норильский концентрат, еще разгружается в торговом порту.

«Выталкивают» на рейд громаду ледокола два мощных буксира — «Таймыр» и «Колгуев». Эти сильные суда кажутся с палубы атомохода не больше, чем шлюпками. Какими же хрупкими могли показаться с высоты девятого этажа ходовой рубки поморские кочи и карбасы!

Через два часа, пробравшись меж узких скалистых берегов Кольского залива, «Сибирь» выходит на просторы Баренцева моря. Цвет моря в свете пасмурного февральского дня — угольночерный. Только там, где судно, как плуг, вспарывает эту целину, вода — настоящего, черноморского светло-зеленого цвета. Идущий неподалеку от нас «моряк» — небольшой по размерам, зарывается в волну. Для махины-ледокола три балла почти не ощущаются. Но только почти: три балла в союзе с вибрацией мощных судовых турбин сразу заставляют вспомнить о морской болезни.

«Наварин», у которого мощности и скорость поскромнее, взял курс к острову Колгуеву ранним утром. Линейный ледокол «Капитан Сорокин» отойдет от мурманского причала. Место встречи — кромка ледового поля, которая, как говорят, находится в районе за островом Колгуевым.

Очередное сообщение синоптиков снова не особо приятно — они обещают усиление волнения моря.


17 февраля. Борт «Сибири». Баренцево море

На исходе первых рабочих суток атомоход вошел во льды. Сначала на воде появились ледышки — смерзшиеся куски морской воды, потом пошел нилас — так моряки называют свежий лед. Он напоминает как бы замерзший на поверхности моря туман. Потом и судно вошло в некрупные поля мелкобитого льда, а дальше всторошенные сплошные поля, от одного края горизонта до другого, без всякого просвета.

В корреспондентском корпусе волнение: не появится ли где хозяин льдов— белый медведь? Это воспринималось бы как премия — рейс ведь проходит нормально, без сенсаций.

Из ходовой рубки — а это высота девятого этажа — интересно наблюдать, как спокойно, не напрягаясь, не меняя скорости, режет толстые льды утюг «Сибири». Мощные льдины трескаются легко, как слабые скорлупки, паутинка трещин быстро расширяется, отламываются большие куски, встают на дыбы, уходят под воду. Все это легко, словно играючи. А сколько судов такие льды сжали в свое время, сколь жестоки были эти опасные объятия.

Да, «Сибирь» — гигант, который на равных может бороться со стихией Арктики. Его параметры — характеристики самого мощного судна в мире. Два атомных реактора сообщают двум турбинам мощность в семьдесят пять тысяч лошадиных сил. Только четыре вспомогательные электростанции, дающие ток для бытовых нужд экипажа, вырабатывают десять мегаватт — это больше, чем сегодня нужно всему Салехарду. Всех же энергетических мощностей «Сибири» хватит, чтобы обеспечить вечерний Ленинград, правда, без промышленных предприятий. О размерах корабля: на нем насчитывается 1286 различных помещений, его высота от киля до клотика — пятьдесят шесть метров, длина — 148 метров, ширина — тридцать, рабочая осадка — одиннадцать метров. Рабочий экипаж судна — 158 человек. По запасам топлива «Сибирь» может находиться в автономном плавании до трех лет, однако запас свежих продуктов рассчитан на меньший срок — семь с половиной месяцев.

Мы идем с рабочей скоростью двенадцать узлов и уже преодолели более половины 740-мильной трассы. «Капитан Сорокин» и «Наварин» позади — в ста восьмидесяти милях. Поэтому к вечеру остановились, поджидая караван, который только подходит к ледовой кромке.

Мои соседи по каюте — сотрудники Центрального научно-исследовательского института морского флота имени академика Крылова — все еще не приступают к исследованиям: они считают льды, в которых идет «Сибирь», скромными, им нужны помощнее, которые дают дополнительные нагрузки на три винта атомохода.


18 февраля. Борт «Сибири». Карские Ворота

Постепенно втягиваешься в размеренный, строго организованный быт корабля, привыкаешь к моряцкой терминологии и уже сам стесняешься, когда произнесешь «лестница», а не «трап», «смена», а не «вахта», «этаж», а не «мостик», незаметно начинаешь играть свою судовую роль.

После ночной стоянки атомоход повернул назад, к каравану, корабли которого встретили затруднение в ледовых полях. В начале одиннадцатого, блестяще и легко проведя маневр во льдах, «Сибирь» встала во главе вытянувшейся в цепочку кильватерной колонны. Как все же желанны эти встречи в ледяном море, как вглядываются все в черные точки, показавшиеся вдали на горизонте прямо по курсу! И как тепло, по-приятельски гудят суда, приветствуя друг друга. В пяти кабельтовых за нами шел «Капитан Сорокин», а на расстоянии мили — «Наварин». Лед становится все мощнее. В один момент «швы» ледового канала сошлись так быстро, что достаточно мощная машина «Наварина», работая в полную силу, не могла продвинуть судно ни на метр. «Сибирь» дала задний ход, приблизилась к дизель-электроходу и начала его окалывать.

— Начали работать, — сказал в этот момент капитан атомохода Кочетков.

Да, ведь служба ледокола начинается именно тогда, когда другие суда не могут продвинуться вперед.

Мы идем в так называемом «белом льду» — сморози, толщина которой достигает метра. То, что лед становится все тяжелее, говорит усилившаяся вибрация. Начались поля торосов. Специалисты проводки сочли за необходимость взять транспорт на буксир. Сначала «Наварин» пропустили в середину колонны; а потом «Сибирь» взяла его в «усы». Нос транспорта уперся в корму ледокола, и его намертво прикрепили трехдюймовыми тросами. Однако операция удалась не сразу. Первый «ус» лопнул. Это и немудрено. Ведь впереди атомохода льды, он берет рывком, а движительное усилие трех его винтов триста шестьдесят тонн — сколь прочен должен быть «ус», чтобы выдержать такое напряжение! Сейчас атомоход и дизель-электроход идут «в связке», «Капитан Сорокин» бережет свои силы для заключительного маневра на траверзе Харасавэя.

Беседовал сегодня с третьим штурманом судна, тридцатипятилетним Николаем Буховцом. На атомоходе, судя по этому разговору, не просто знающие и умные специалисты, а люди, глубоко любящие и море, и Арктику, я бы сказал, сердечно осознавшие важность задач корабля, на котором им выпало счастье трудиться. Атомные мореходы!

Вечером — моцион в плавательном бассейне. Вода в него подается прямо из-за борта и подогревается. В этот момент мы проходили пролив Карские Ворота, соединяющий два моря — можно смело говорить, что мы купались сразу в водах двух морей — Баренцева и Карского.


19  февраля. Борт «Сибири». Траверз Харасавэя

Прошлой ночью наши штурманы миновали самый трудный участок ледовой трассы — выход в Карское море. Карские Ворота — широкие двери в Студеное море — всегда отличались норовистым характером, ведь здесь сходятся даже не два моря, а два океана, как известно, Баренцево море «подогревает» теплый атлантический Гольфстрим. На траверзе Болванского Носа снова, не выдержав нагрузку, а машины «Сибири» выдавали в этот момент почти стопроцентную мощность, лопнул «ус», скреплявший атомоход с транспортом. С «усами» получаются неувязки, но дальше все шло нормально. Правда, штурманы проложили курс не по прямой к Харасавэю, а сначала на юго-восток, к Амдерме, а уж потом на северо-восток — к ледовым причалам. Невидимая нам действует ледовая разведка, которая указывает наиболее приемлемый, правда, не самый прямой, маршрут. Удлинив свой путь, караван миновал поля мощных льдов, в которых можно было «биться» больше, чем сэкономить. Производится и регулярная гидрологическая разведка с борта атомохода на турбовинтовом винтокрыле Ми-2. Гидролог с двадцатилетним стажем, почетный полярник Руслан Борисов и командир «двойки», пилот, которого можно назвать «ювелиром», ведь он поднимается и приземляется (присудняется) на движущийся корабль, Евгений Миронов ведут разведку, указывая караванам наиболее удобный путь в разводьях.

Льды в Карском море оказались слабыми, но, должен отметить как патриот этого моря, более красивыми. Они зеленоватопрозрачные на изломе, светятся гранями. В этих льдах караван развивал скорость до пятнадцати узлов, и к вечеру на горизонте мы увидели факел Харасавэя. В сумерках капитаны решили не испытывать судьбу, и самый сложный свой маневр —постановку «Наварина» к ледовому причалу — оставили на утро. Атомоход прорубит коридор в припайном льде, а «Капитан Сорокин» поставит транспорт под разгрузку.

На траверзе Харасавэя стоят ярко расцвеченные огнями три корабля. Необычно? Да нет, уже вполне привычная картина. Только харасавэйцы видят ее все раньше и раньше: в нынешнем году на две недели, чем в прошлом.

Корабли в Харасавэе — начало самой ранней в истории арктических мореплаваний планеты навигации.


20  февраля. Харасавэй

С рассветом на траверзе Харасавэя начались большие ледовые маневры «Сибири» и «Капитана Сорокина». Судам необходимо пробиться в сильно всторошенных льдах, которые моряки так и называют — ледовым барьером. Искусство судовождения во льдах, естественно, отличается от маневров в открытом море. Но исполин-атомоход демонстрировал отличную маневренность, круша льды, прорабатывая канал. Сильный ветер и дрейф забивали пробитую «колею», и «Наварин» не один раз вяз в густой каше мелкобитого льда.

Неоценимую роль сыграл в этот момент бортовой вертолет «Сибири», пилот которого — Евгений Миронов — еще раз продемонстрировал свое незаурядное искусство. Вертолет барражировал надо льдами, гидролог Руслан Борисов выбирал среди полей и торосов разводья, «речки», одним словом — выступал в роли проводника каравана. Над ледовой эскадрой кружил Ил-14, ледовый разведчик из Амдермы, с борта которого поступали необходимые сводки о погоде в районе.

Подлинно ювелирное мастерство проводки показали навигаторы «Сибири». Они прорубились в припай, пока позволяла глубина, затем пропустили вперед «Капитана Сорокина», у которого рабочая осадка поменьше. Сложность задачи «Капитана Сорокина» заключалась в том, чтобы точно выйти к вешке, врезаться в узкий промежуток между двух проложенных ледовых дорог. Это ему удалось блестяще, затем, дав обратный ход, он отработал назад, а капитану «Наварина» ничего не оставалось, как только войти в эту ледовую гавань.

Морская часть операции завершена. 740-мильный путь от Мурманска до Харасавэя преодолен за семьдесят шесть часов. «Наварин» стоит у ледового причала. Сейчас слово за «берегом», за теми, кто должен разгружать восемь с лишним тысяч тонн из трюмов «Наварина».

Когда мы летели на Ми-2 к берегу, в глаза бросились ровные строчки ледовых трасс: их четыре, правда, на последней еще работают бульдозеры. А по главной дороге уже двигалась первая автомашина навстречу «Наварину».

Разгрузка началась.


Мыс Харасавэй, Ямал. 1977 г.

P.S. К этим давним заметкам хотел бы добавить еще одно воспоминание. Пока мои товарищи по журналистскому корпусу на судне приходили в себя от восторга от харасавэйского факела, я умудрился пробиться на мироновский вертолет, и первым смотался на берег. На берегу тоже было густо от журналистской братии. Помню собкора ТАСС Виктора Жилякова, представителя ЦТ Виктора Горбачева. Так как разгрузку мне уже приходилось наблюдать, я решил не мешаться у ног крупной прессы, а поспешил на вахтовый аэродром Харасавэя. Как оказалось, «грузовик» Ан-26, на котором я благополучно улетел, был последним. А потом ударила жестокая февральская пурга, и на добрую неделю аэропорт закрылся. Так что оперативные новости, кажется чуток подзадержались. Но что поделаешь? Арктика!


## Столичные забавы


Как известно, Петровская эпоха особой изысканностью чувств не отличалась. Грубоватый народ требовался для крутых реформ российского самодержца. Да и сам он особой нравственностью не страдал.

На обширных окраинах империи проживали «инородцы», которых в ту пору каждый российский обыватель именовал не иначе как «дикарями». Понятно, что и отношение к «дикарям» более чем дикое. Сохранился один из императорских указов, датированный 11 января 1717 года. Петр I в то время был в Амстердаме. И архангельский вице-губернатор, получив пакет из европейской столицы, подумал, что пишет ему любознательный амстердамский бургомистр Николас Витсен. Но подпись была петровской. Указ гласил: «Господин вице-губернатор. По получении сего указа сыщите двух человек самоедов молодых ребят, которые б были дурная рожием и смешное. Летами от пятнадцати до восемнадцати, в их платьях и уборах, как они ходят по своему обыкновению, которых надобно послать в подарок грандуке Флоренскому, и как их сыщете, то немедленно отдайте их тому, кто вам сие наше письмо объявит».

Петр I, кажется, вообще питал слабость к своим северным «инородцам». Но если два парня из Большеземельских тундр дурные рожами ему понадобились для, так сказать, дипломатического «подарка» флорентийскому «дуче», то еще раньше он приказал вывезти с Кольского полуострова несколько семей самоедов прямо с оленями и чумами. На петровском острове, неподалеку от новоявленной столицы императорской, были построены жилища. Просвещенная публика, включая дипломатический корпус, ходила любоваться «дикарями».

Петровские времена кончились. Но «дикие» забавы еще долго не выходили из моды. Николай Алексеевич Некрасов в стихотворении «Крещенские морозы» описывает одну из примет «северной Пальмиры» — самоеда, который катает но замерзшей Неве седоков на оленьей упряжке:

Там, где строй заготовленных льдин
Возвышается синею клеткою,
Ходит он со своей самоедкою,
Песни родины дальней поет,
Седока-благодетеля ждет.

А «Ведомости Санкт-Петербургской полиции» за 1848 год поместили объявление одного из предприимчивых обывателей Якова Окладникова: «Имею честь известить почтенную публику, что я, по примеру прежних лет, показываю в национальном виде кочевых жителей из полудикого народа: самоеда, самоедку и их дитя — на реке Неве против главного Адмиралтейства, где произвожу катание и гонку на оленях, привезенных Архангельской губернии из Мезенского уезда, за самую умеренную плату».

Расторопный Окладников устроил небывалую забаву: он пустил оленью упряжку наперегонки с паровозом на единственной тогда в России железной дороге Петербург—Детское Село. Упряжка на три минуты опередила поезд. Публика, уплатившая «умеренную плату», чувствовала удовлетворение.

Один из первых студентов советского Института народов Севера Выучейский, проходя по Невскому проспекту, сказал: «Я слышал о Невском от своего дедушки. Он возил по нему на оленях знатных ездоков».

Иные времена, иные цели приезда в «северную Пальмиру», которая стала советской кузницей образованных «дикарей» для просвещения Севера.


## Северные ревнители

На реке Таз, в среднем ее течении, есть небольшой поселочек Сидоровск, где расположено отделение совхоза «Полярный». Рядом, в дюжине километров от него, городище знаменитой Мангазеи. Раньше это место имело другое название — Сидоровская пристань. Сейчас мало кто даже из старожилов помнит, почему так назван населенный пункт.

— Сидоров какой-то здесь, наверно, жил. Мало ли в России Сидоровых?

Но Сидоровы в поселке никогда не числились. А связано это название с большим северным патриотом, который в свое время предрекал пристани на реке Таз будущность промежуточной станции на великой «транссеверной сухопутно-водной магистрали».

Удивительнейшим человеком был Михаил Константинович Сидоров! Купеческий сын, северянин по рождению и духу, бывший учитель сказочно быстро стал «миллионщиком», разбогатев на открытых в Восточной Сибири золотых приисках. Миллионеры чурались удачливого коллеги, и не за тот скоротечный фарт, который привалил сыну разорившегося купца, а за то, что свои миллионы Сидоров, по их разумению, тратил более чем безрассудно. Он отваливал рубли и золотые самородки на учреждение первого университета в Сибири, организацию Всемирной Северной выставки, на призы для отважных полярных капитанов, на экспедиции ученых. Его знаменитые «северные вечера», которые он устраивал в роскошных ресторанах Петербурга и на которых гостям подавались только северные деликатесы, вызвали ажиотаж газетчиков и пересуды столичной знати, называвшей его «подгулявшим купчишкой».


Умирал Сидоров почти разоренным. Разорил его Север...

Сложной натурой он был, человеком среды, из которой вышел, сыном своего времени. Но если характеризовать его и его многогранную деятельность, то не подобрать лучшего слова, чем старинное — «ревнитель». Серьезнейший, влиятельнейший ревнитель Севера. Столько, сколько он отдал энергии для развития северных окраин России, пожалуй, в то время не отдал никто. Ревностный поборник освоения морской трассы по арктическим российским морям, это он организовал экспедиции Павла Крузенштерна, Иосифа Виггинса, Давыда Шваненберга.

Рейс шхуны «Утренняя заря», видимо, можно назвать его «звездным» часом.

...Российский шкипер Давыд Шваненберг энтузиазмом не уступал своему патрону. Его не обескуражила первая неудачная попытка, когда клипер «Северное сияние» потерпел бедствие у безлюдных берегов северного Енисея и на зимовке погибло три члена экипажа. На деньги Сидорова шкипер купил баржу, которую, как мог, переделал в мореходное судно, дал ей имя «Утренняя заря», подобрал не совсем умелых, но верных товарищей. Один из матросов — Андрей Цыбуленко был политическим ссыльным.

В августе 1877 года льды не особенно загромождали Карское море. Но почти каждый ходовой день превращался в нескончаемую вахту, когда приходилось искать хотя бы самый узкий проход, чтобы не забраться в ледовый тупик. Пролив Маточкин Шар оказался забаррикадирован торосами. Шхуна спустилась южнее, к Карским Воротам. Но здесь бывшая баржа попала в столь ужасающий шторм, что, казалось, пришел ее последний час. В один из моментов, когда волны несли суденышко на скалы новоземельского острова, только счастье спасло отважных мореходов от неминуемой смерти в пучине холодных вод. Несколько долгих суток не открывались «ворота» в Европу. Надежда сменилась отчаянием. Но из рубки доносился уверенный бас Давыда Ивановича, и команда не теряла присутствия духа даже в самые критические моменты.

С полями льда «Утренняя заря» вошла в Баренцево море. Плавание вокруг Скандинавии в Балтийское море тоже не напоминало прогулку, но это уже были «цветочки». В ноябре, после ста штормовых дней, шхуна бросила якорь на Неве, у Васильевского острова.

Не скрывая восторга, прославленный Норденшельд телеграфировал Сидорову: «Сердечно поздравляю со смелым подвигом, который всегда будет вспоминаем в летописях русского мореходства. Да рассеет «Утренняя заря» мрак, который до сих пор препятствовал верному суждению о состоянии судоходства в Сибири!

Реакция русской общественности была столь восторженной, что самодержец принужден был наградить весь экипаж шхуны и Сидорова, которого весьма недолюбливал. Сосланному в Восточную Сибирь Цыбуленко «всемилостивейше» даровались помилование и серебряная медаль «За усердие».

Но легче было пробить вековые льды полярных морей, чем растопить равнодушие чиновников. Колоссальные средства «неистового ревнителя» оказывались бессильны перед бюрократами в ранге от титулярного советника до министра.

Проект транссеверного пути — наглядный пример этого. Сидоров имел крупные графитовые рудники на енисейской Курейке. Он надеялся вывозить руду по сухопутной дороге Туруханск — Обдорск — Полярный Урал — Печора, используя реки, где это представлялось возможным. Его изыскательские партии начали работать еще в 1860 году.

Вся магистраль по суше была провешана, Сидоров в 1864 году сам проревизовал западный фланг этой трассы, от Печорского порта через реки Полярного Урала до Обдорска.

И вот с Курейки тронулся первый караван с графитом. Обоз с пятьюстами пудами сырья успешно преодолел препятствия дикой селькупской тайги, преграды рек Таза, Пура, Надыма, Полуя. Из Обдорска обоз по зимней дороге прошел Полярный Урал. Осилив более чем тысячеверстный путь, караван оказался бессильным преодолеть чиновничьи рогатки. На конечном пункте сидоровских приказчиков ждали полицейские чины с предписанием Архангельской палаты государственных имуществ и таможенного начальства. Была найдена зацепка, по которой вывоз графита за пределы империи воспрещался. После многих мытарств и длительных хлопот, когда влиятельные и увешанные орденами сановники сочувственно качали головами, но ничего не хотели предпринимать, часть груза все же была доставлена в Лондон, но четыре с половиной тысячи пудов так и застряли в Обской губе. Сидоров принужден был выплатить своим английским партнерам солидную неустойку.

Немудрено, что налаженный с таким трудом и огромными средствами транссеверный путь прекратил свое существование, так по существу и не начавшись.

Сидоровск. Крохотная точка на карте. Памятник большому человеку, горячему патриоту Севера, который мечтал о том, что во «льдах пустыни смерти» забьется жизнь, что руки человека доберутся до щедрых богатств этого обширного края.

...Недавно мне довелось встретиться с одним геологом, долго работавшим на Северном и Полярном Урале. В его речи не раз слышалось: «Сибиряковский тракт».

Известно, что тракта — проезжей дороги — в болотистых долинах Приполярного Урала не существует, есть лишь означенный вешками маршрут, по которому около ста лет тому назад пробирались караваны, снаряженные купцом Сибиряковым. С притоков Оби они выходили к Печоре. Там товары грузились на баржи. Таким же манером шел и обратный грузопоток. Позднее этим путем, за которым так и закрепилось имя Сибирякова, пользовались геологи, изыскатели, охотники, промышляющие в здешней тайге.

Александр Михайлович Сибиряков. Купеческая окладистая борода и взгляд умных глаз из-под интеллигентских очков. Как и Сидоров, он разбогател на восточно-сибирских приисках. История забыла немало богатых воротил, его же, однако, запомнила. Ибо многие тысячи золотых рублей он потратил на то, чтобы «развить будущность Сибири». Словом и делом он ратовал за освоение Севера. Понятно, он никогда не забывал своих выгод.

Кто из интересующихся историей освоения Севера не знает знаменитого полярника Норденшельда, прославленный рейд его «Веги»? Но далеко бы уплыл этот пароход, если бы не деньги Сибирякова? То же самое можно сказать и о многих других плаваниях в полярных морях и путешествиях по суше, чеки на расходы которых подписывал иркутский богач.

Желая привлечь внимание общественности к трассе во льдах полярного океана, Александр Михайлович (а он был страстным путешественником и много странствовал по Северному Уралу и Печорскому краю) сам отправился в рейс Варей (Норвегия) — Енисей на пароходе «Оскар Диксон». Капитан Эмиль Нильсен уверенно вел судно в Баренцевом и Карском морях. Однако цели достичь не удалось: у входа в Гыданский залив корабль попал в ледовый плен и сел на мель у мыса Мочуй-Сале. Льды грозили раздавить судно, но дело обошлось лишь приметными вмятинами. Подождав, моряки сочли за самое благоразумное готовиться к зимовке. Сопровождавший шхуну угольщик «Нордланд» стали утеплять, устраивая из кают зимние квартиры. Двигатели «Диксона» разобрали для ремонта. Провиант перенесли на «Нордланд». Группа моряков по окрепшему льду отправилась на берег, чтобы встретить тундровиков и наладить с ними контакты. Вдруг 12 октября разразился ледовый шторм. Нильсон позднее так описывал драматическую ночь:

«Беспомощные суда, сжатые ледяными клещами, вскоре из-за снежной бури были разлучены друг с другом... Были приготовлены лодки, чтобы в случае ночной катастрофы прибегнуть к этим средствам спасения».

Льды затащили почти неуправляемое судно в залив Гыдаямо. (Команда «Нордланда» перешла на пароход.) Началась зимовка. Вскоре Сибирякову удалось уговорить местных оленеводов, которые согласились довезти его до Обдорска, где он намеревался развернуть работы по спасению людей. Аргиш помчался на юг.

Моряки строго разделили провиант, утеплили свои жилища. Так они встретили новый, 1881 год. От Сибирякова не поступало никаких сведений. Надо полагать, в его адрес было сказано немало нелестных слов. Но скандинавы поторопились усомниться в порядочности русского богача.

Вскоре к необычной зимовке подошел большой оленный караван, доставивший продовольствие, теплую одежду, а в обратный путь захватил с собой больных моряков и почту. Чуть позже прибыло еще два оленных аргиша. Кроме продуктов на нартах также был доставлен уголь для «диксоновских» тонок.

25 июля пароход запустил машины, но, когда казалось, что самое тяжелое уже позади, в штормовую ночь громадная льдина пробила корпус парохода, и тот почти моментально затонул. Сибирякову еще раз пришлось снаряжать спасательные отряды.

Мне хочется поспорить с высказыванием историка прошлого века Д. Иловайского о Сибирякове: «Все труды этого почтенного предпринимателя оказались напрасными».

Не бывает напрасным доброе дело, пусть оно даже и складывается не совсем удачно.

Такие люди, как Сидоров и Сибиряков, образно говоря, были ледоколами во льдах царского безразличия к судьбам развития окраин Российского государства. Они прокладывали проход идущему за ними каравану.


## Наблюдательный ботаник

Если я назову имя — Николай Кузнецов, полагаю, большинство читателей сразу определит, что имеется в виду легендарный наш земляк, человек большого мужества, ибо работал в логове врага — Герой Советского Союза.

Наше сознание милитаризировано: мы долго помним ратновоенные подвиги и забываем мужество, скажем, людей науки. Сегодня мне захотелось вспомнить скромного ботаника, поневоле ставшего этнографом, тоже Николая Кузнецова.

Мне посчастливилось недавно полетать над самыми красивыми тюменскими местами — это восточные склоны Северного Урала, Березовский и Советский районы, их запад, красивые горы, твердая возвышенность, почти неистребимая тайга, истоки горных рек, множество озер и «туманов». Праздник, когда это видишь. Но красивейшие места долгое время считались самыми труднодоступными. Даже хозяева этих мест — манси и ханты — не всегда смели поискать тропу. Известен случай, когда этнограф Валерий Чернецов вынужден был уже в советские годы в одиночку, без проводника одолевать таежные буреломы в междуречье Сосьвы и Конды: среди местных жителей проводника не сыскалось.

Когда я летал над Пятиречьем, над Турсунтским туманом, над озером Арантур, я почему-то и вспомнил незнаменитого Николая Кузнецова, который не побоялся сто лет назад рискнуть попутешествовать в почти нехоженых местах.

По нынешним временам не всякий примется за такую роскошь, как рыться, копаться в старинных ведомственных, профессиональных журналах типа «Горное дело», «Вестник естествознания» или «Журнал МВД». А там попадается масса интересного. Рассказы об экспедиции ботаника Кузнецова рассыпаны по изданиям и бюллетеням Русского императорского географического общества конца XIX века.

«Я провел минувшее лето в тех трущобах и дебрях восточного склона Северного Урала, которые... не только никогда не вкушали от плодов цивилизации, но даже почти совсем не населены, так как трудно признать за население какие-нибудь два-три десятка вогульских семей, занявших обширные болотистые леса верховьев Лозьвы и Сосьвы и, можно сказать, доживающих здесь последние дни своего существования».

Так чуть-чуть напыщенно, а в общем-то горько начинал свой отчет в общем собрании Императорского географического общества на заседании в октябре 1887 года член-сотрудник общества Н.И. Кузнецов. Ботаник по специальности, он был прикомандирован но ходатайству общества к Северной экспедиции Горного департамента. Вместе с начальником экспедиции горным инженером Л.А. Лебедзинским и знаменитым уральским геологом А.С. Федоровым Кузнецов в 1886 г. проделал большой маршрут от Никито-Ивделя до Няксимволя. Он поднимался на Яль-Пинг-Нёр, исследовал вершины рек Печоры и Сосьвы, пересек Уральский водораздел, спускался на Западно-Сибирскую низменность. Флористические исследования, сборы и гербарии существенно дополняли и уточняли ботаническую картину района.


«Вы вздумали пробраться в глубь страны, — живописал свои экскурсии член-сотрудник РГО, — разнообразна флора увалистой полосы, это, пожалуй, самая интересная часть во всем Урале».

Результаты ботанических исследований Кузнецова оказались обширны. Ему удалось доказать, что границы многих растений уходят гораздо дальше на север, нежели это считалось ранее. На Урале как бы «сталкиваются» две флоры — европейская и сибирская. Кузнецов подтвердил основное утверждение академика, своего предшественника Франца Рупрехта, который считал, что флора Урала сравнительно молода. «Флора Северного Урала, - писал Кузнецов, — еще далеко не выработалась; отношения одних форм к другим не установились».

Опубликованные материалы Кузнецова «умерили преувеличенное мнение о чрезвычайной бедности флоры Урала».

Однако не только ботаническими исследованиями ограничился деятельный член-сотрудник Географического общества. Его заметки, понятно, не могут претендовать на полноту и фундаментальность, по все же весьма интересны, так как описывают и население горного, труднодоступного края, где всякий ученый был редчайшим гостем. Берега Лозьвы, Большой и Малой Сосьвы, верховья Печоры и Малой Путырньи населяли манси.

Заметки дают наглядное представление о быте коренного населения Северного Урала. Самыми большими в бассейне Сосьвы были Искарские юрты (Яна-пауль).

«В этом поселке есть некоторая претензия на улицу, — рассказывает ботаник, — хотя сами юрты расположены беспорядочно и фасадами обращены во все стороны. Дикий и печальный вид представляла летом эта вогульская деревня. Летом вогулы редко живут в своих зимних хоромах — они или переселяются в летние юрты, построенные на самом берегу реки, или отправляются кочевать. Когда я пришел в эти Искарские юрты, расположенные среди болотистого леса в версте от речки, то я почувствовал себя точно в царстве мертвых».

Ни лай собак, ни пение петуха, ни даже приветливый дымок, ничто не встретило утомленного путника...

На основе своих наблюдений Кузнецов пришел к выводу, «что вогулы в их первобытной простоте исчезают». Для него этот факт очевидный: «на Лозьве есть несколько юрт, ныне пустых, в которых еще недавно жили люди».

Как и положено ботанику, Кузнецов был наблюдательным человеком. Одним из первых он отмечает зачатки письменности у народа, на землях которого ему пришлось путешествовать.

«Раз я ехал на двух лодках по реке. Со мной было пять работников, из которых двое — вогулы. Мы остановились ночевать, и я попросил вогула написать на дереве, что мы здесь ночевали; и что же — он сумел и это событие передать письменно: он начертил на первом месте 6 горизонтальных черточек, что означает 6 мужчин, 3 косых черты сбоку — 3 собаки и две больших косых черты — 2 лодки. Все это значило: 6 человек с тремя собаками приехали на двух лодках и ночевали в этом месте».

До этого случая Кузнецову приходилось встречать на деревьях различные засечки, смысл которых разъяснили местные проводники: обычно зарубки рассказывали о том, что на этом месте охотник убил лося, медведя, соболя, росомаху. У каждого зверя было свое символическое изображение, так что любой вогул мог читать таежную топорную «грамоту», охотничью летопись.

Кузнецов добросовестно перерисовал лесные письмена и демонстрировал их на заседании Географического общества.

Вывод ученого был безрадостен: он считал, что манси доживают «последние дни своего существования».

Этого, к счастью, не произошло. Но если сегодняшние ботаники столь же дотошно, как их дореволюционный коллега, начнут наблюдать жизнь сибирских аборигенов, они найдут немало горького и противоестественного в жизни «детей природы».


## Сосна на веранде

Аккуратный двухэтажный домик я обошел несколько раз, но никак не мог уразуметь, что же в нем странного.

Домик, окруженный соснами... А вот одна опрятная, стройная сосна поднималась... над балконом-верандой второго этажа, тянула вверх курчавую крону. Дерево росло прямо из дома, поднимаясь над ним. Я присмотрелся. Когда хозяева начали пристраивать веранду, сосну следовало срубить, но ее вписали в веранду столь аккуратно, что дерево продолжает расти, не испытывая, пожалуй, особых неудобств. Сделать так, конечно, мог только человек, который любит построенный собственными руками дом.

Город Ноябрьск — самый северный форпост тюменских нефтяников, до Полярного круга от него рукой подать. Город юный, ребенок почти. Есть в нем особый микрорайон. Как бы его назвать поточнее? Не традиционный «Шанхай» из балков и вагончиков, а единый микрорайон, по официальной архитектурной терминологии «индивидуальной застройки». Законный жилой квартал, плановый, занесенный в проектные решения и утвержденный городскими властями.

Как объяснить читателю, не особо сведущему в проблемах северных новостроек, свои восторги по поводу частного микрорайона? Ни в других приполярных нефтегородах, ни в Надыме, ни в Новом Уренгое подобного я не встречал, там и речи об этом не ведется: жилищная проблема решается единственным государственноотраслевым порядком. Только с надеждой на государство, на отраслевые министерства, в крайнем случае на хозспособ (но деньги те же — отраслевые). Сам северянин к жилищным, домовым решениям не подключен.

Дом - это корень, не так ли? Напомню, что Надым, Ноябрьск, Новый Уренгой на тех же широтах, что и, скажем, Архангельск, Мезень, тот Русский Север, который славится своей основательной домовитостью.

Вот почему и впал я, может быть, в преувеличенный восторг, узнав об этом микрорайоне. Сельский-то северянин, понятно, строится далеко за Полярным кругом. В Ноябрьске же случай особый: на современной новостройке начал строиться горожанин, тот человек, который всегда предпочитал казенные коммунальные удобства. Вот в чем новизна, может быть, даже новая тенденция в очень неровном, социально несбалансированном освоении сибирской нефтегазовой целины.

...Из трубы вьется уютный дымок, и, предположив, что даже незваный гость не особо обеспокоит хозяев, смело толкаю калитку. Хотя в воскресенье у них немало забот: отделка дома внутри еще не завершена. Однако и Раиса, и Николай Куликовы приветливы, кажется, им доставляют удовольствие мои расспросы о доме. Они молоды и горды, что свое счастье устраивают сами, хотя Рая сразу признается:

—  Это Николай у меня домовитый. Вся работа на его плечах. Я его, понятно, поддерживаю.

—  Наверное, появление детей способствовало стройке?

—  Естественно. Их у нас уже двое, бабушку пришлось вызвать.


Когда мы для такой оравы жилье дождемся? А здесь на велосипеде можно разъезжать. Николай качельки повесил — простор!

Водитель Николай селился в крохотном, тесном балочке, услышал, что можно взять участок земли, построить дом.

—  Так холостяком еще надумал строиться?

—  Еще холостяком, — Николай не особо словоохотлив. — Но уже собирался жениться.

Он сибиряк, только из мест поюжнее, жил в селе, но домов никогда не строил. Первый опыт.

—  Слушай, — удивляюсь я. — Как вот так взять да и решиться? Как стены держатся? Захочешь, да не получится.

— Получится, — убежденно отвечает Куликов. — Я вот печку четвертую кладу. Пойдешь у соседа посмотришь, на стройку забежишь, приглядишься. Так и со стенами — не сразу они прямо выложились, но умение-то в работе приходит.

Что поражает в здешних домовладельцах — они в основном строятся впервые. Но первые их «блины» вовсе не комом: микрорайон производит благоприятное впечатление, а некоторые домики поражают искусностью работы.

Слесарь Виктор Деске соорудил дом со встроенным гаражом, с остроумной системой водообеспечения, емкостями для воды невероятной собственной конструкции. А тоже ведь впервые за это дело взялся. Но, видно, уже во вкус вошел. При мне убеждает жену Лену, которая, видимо, все никак не может смириться с мыслью, что придется отказываться от обычной городской квартиры.

—  Зачем? Баньку я построю — без нее здесь трудно. Тепличку соорудим, газончик разобьем. Да тебе все хозяйки завидовать будут!

—  Тяжело дома даются, Виктор Иванович?

—  У меня кто-нибудь на работе спросит: «Телевизор смотрел?» Я смеюсь: «Слушал». Нет времени засесть в кресло. Мастеришь да краем уха слушаешь.

По соседству с Деске строится врач. Я его дома не застал, а Виктор о нем с большим почтением рассказывал.

— Помню, крышу уже стелили. Он ведь раньше начал, у него каркас был, а я только за фундамент принимался. Сидим на коньке, я ему рукой машу, догоняю, мол. Он смеется: «Тебе проще, ты привычный». Ему, понятно, тяжелее. Нынешней зимой уж вовсе решил бросить: куда, говорит, ни сунешься, везде тяжело. Но все-таки достроил. Для полного счастья в жизни, говорит, надо дом построить, деревце вырастить, троих детей воспитать. Основательный мужчина.

Мне подумалось: если интеллигенция начинает на Севере собственные дома строить, освоение, надо понимать, входит в новую стадию.

Чего греха таить, у каждого из этих домов (а строится их уже около сотни, да еще на 200 участков оформлены документы) предыстория в общем-то грустная. Негде жить. Но что подкупает: не в казенную очередь спешит человек, а просит дела для собственных рук, не в обузу хочет быть государству, а помочь ему. Официально этих людей именуют — домохозяева. Какие прекрасные русские корни: дом и хозяин!

Честно говоря, когда я увидел опрятные, любовно построенные дома и умилился: нет, не повывелся еще умелый, хозяйственный мужик, то, естественно, и разговор вроде напрашивался на вечные темы — любви к северной земле, семейного счастья в трудных условиях... Но очень скоро разговор перебрасывался на злобу дня: как достать материал, как доставить, а доставивши, как оформить? В один голос все утверждали, что проще дом поставить, чем его законно оформить. Новое дело всегда чиновнику в обузу, без инструкций он теряется и предпочитает испытанный и безопасный метод — волокиту.

Основательный дом Виктора Деске, он же построен чуть ли не из дров, из всяческих отходов, подобранных на свалках и давно покинутых стройплощадках. Николай Куликов вытащил буквально из-под бульдозера доски и старые бревна: эксплуатационный «куст» закончил свой срок существования, богатые нефтяники решили времени на разборку не тратить, бульдозерами спихивали отслужившее старье в болотину, жгли. Николай материал, считай, спас, а получается — наворовал, потому что не мог получить на него никакой справки. Пятый круг ходит по инстанциям: боится — обвинят в нетрудовых доходах.

Все домохозяева столь же единодушно утверждают, что строилось бы куда больше народа, если бы не эта волокита...

Беседуем с Анатолием Тернавским. Он — секретарь Ноябрьского горкома КПСС, до недавнего времени в горисполкоме занимался индивидуальными застройщиками.

— Трудно эти дома даются, — вздыхает он. — Как снабженец я бегал: тому тысячу кирпичей требуется, тому куб досок. Но надо не по бумаге, а по логике жизни действовать.

Тернавский рассказывает, что открыт магазин «Строитель», большой склад стройматериалов для индивидуальных застройщиков. Разработаны чертежи типовых домов на одну, две, три комнаты. Комплекты взялся изготавливать местный строительный трест: будущему энтузиасту уже не придется рыскать по строительным свалкам.

Я слушал собеседника и думал о том, что речь шла не о частном секторе, об индивидуальном доме, а о любви, о любви семейной. Будет ли строить добротный дом нелюбящий муж? Речь о любви к детям, о воспитании их. Хороша и удобная казенная квартира, но кто из нас назовет ее «отчим домом»?

И речь о сибирских корнях, о разумной стратегии освоения Севера. Если сегодня мы можем делать ставку на временного рабочего и тактически это еще как-то можно оправдать, то разумная стратегия должна опираться на человека, не просто осваивающего Север, но и обживающего его.

...Как было не познакомиться с хозяином дома, в котором на веранде растет сосна! Водитель Константин Жучков оказался молодым и симпатичным парнем, и — это сразу бросалось в глаза — хозяйственным и домовитым. Правда, опрятную двухэтажку он строил не сам, а как только заработал денег — купил собственный дом. Кстати, был тогда холостяком. А вот веранду пристраивал уже сам. И аккуратно обошел сосенку. Пусть растет, заглядывает в окно, шумит зеленой кроной.

А еще перед этим домом — просто крохотная тепличка. Хозяин выращивает в ней гладиолусы. Сначала-то Константин хотел сделать подарок невесте, удивить, а сейчас к концу приполярного лета радует свою законную жену.

Сосна на веранде мне показалась символом крепнущей любви к северному краю, они действительно приходят сюда «всерьез и надолго».


## Бегство в Азию

Бегство состоялось.

Сам-то побег не удался. Реальное бегство было бесцеремонно пресечено. Но «Азия» состоялась как прямое следствие несостоявшегося, пресеченного реального бегства. Кара за попытку — стала осуществлением задуманного, но неосуществленного бегства. Стоит задуматься: у этого человека часто случалось — поставленную цель он осуществить не может, лишь настигающая кара становится воплощением.

По в ту пору Мише еще только дюжина лет, и это осуществленно-неосуществленное бегство — лишь первое звенышко в дальнейшей жизненной цепи. Кащеевой цепи. Может быть, «Кащеевой цепи».

Три недоросля, три начинающих гимназиста решили бежать. У каждого был собственный весомый повод — одним махом разделаться с надоевшими проблемами. Одного угнетает неразделенная любовь, другого — тяга к перманентному бунту, третьему опостылел неизбежный Закон Божий, учительские порядки и осточертевшая латынь. Заурядная история. Но так как среди трех типичных беглецов находился будущий писатель — традиционная эта история не канула, не пропала, окончательно не затерялась.

Замечательно, что адресатом бегства выбрана именно Азия.

—  «Почему ты себе выбрал Азию, а не Америку? — спросил очень удивленный картой учитель.

— Америка открыта, — ответил Курымушка, — а в Азии, мне кажется, много неоткрытого. Правда это?

— Нет, в Азии все открыто, — сказал Козел, — но там много забыто, и надо это вновь открывать».

Пацаний побег длится недолго. Современный биограф писателя укладывает событие всего в пару абзацев.

«В первую же ночь беглецы замерзают, потому что, опасаясь погони, договариваются не разводить костра и даже не выходить на берег, и тот, кто бежит от несчастной любви, уже готов покаяться и вернуться домой.

Но вот светает, мальчики начинают охотиться, проходит день свободы, за ним еще один, а на третий путешественники слышат на дороге звон колокольчика. Они быстро причаливают к берегу, залезают на дерево и видят погоню. Хитроумному Курымушке приходит в голову отличная идея: мальчишки вытаскивают лодку на берег, переворачивают вверх днищем и под нее залезают, но за поиск взялся не простой полицейский, а знаменитый на всю округу становой и истребитель конокрадов, которого на мякине не проведешь. «Ночью дождя не было, а лодка мокрая», — соображает наблюдательный полицейский, переворачивает ее и обнаруживает беглецов».

Беглец Костя Голофеев показывает: «Первая мысль о путешествии была подана Пришвиным, которому сообщил о ней проживавший с ним летом кадет Хрущов, а Пришвин передал об этом Чертову, а затем мне. Устроил же побег Чертов».

Приговор малолетним беглецам озвучен постановлением гимназического совета — 16 сентября 1885 года.

«...Педагогический совет, рассмотрев все вышеизложенные обстоятельства, постановил: ученика II класса Николая Чертова уволить из гимназии... а остальных, Пришвина, Тирмана и Голофеева, подвергнуть продолжительному аресту с понижением отметки поведения за 1-ю четверть учебного года».

Репрессии, кары, наказания.

Азия недостижима?

История запутанная.

Больше всех ее, кстати, запутывал сам он, Михаил Михайлович Пришвин.

«Я, как многие гимназисты того времени, пытаюсь убежать от латыни в «Азию». На лодке по Сосне я удираю в неведомую страну и, конечно, имею судьбу всех убегающих. Насмешкам гимназистов нет конца: «Поехал в Азию, приехал в гимназию». Всех этих балбесов, издевающихся над моей мечтой, помню, сразу унял Розанов: он заявил и учителям, и ученикам, что побег этот не простая глупость, напротив, показывает признаки особой высшей жизни в душе мальчика. Я сохранил навсегда благодарность к Розанову за его смелую по тому времени необыкновенную защиту».


Я примечаний к книгам не читаю, но в «Кащеевой цепи» была какая-то неясность, и пришлось заглянуть в конец томика. Заглянул и сделал... грандиозное открытие. Преподавал в гимназии в провициальном Ельце географию... Василий Васильевич Розанов. Да, большой русский мудрец, грандиозный философ и великий русский писатель среди елецких гимназистов был известен как Козел, кстати, и он косвенно поспособствовал тому, чтобы Мишу Пришвина исключили из гимназии с последующими репрессиями.

Что здесь можно сказать? — мудрецы необязательно однозначно положительные люди. Несмотря на неприятный гимназический эпизод зрелый Пришвин вспомнит: «Завет В.В. Розанова мне: — Поближе к лесам, подальше от редакций». В сентябре 1922 года Пришвин в письме к издателю Ященко вспоминал: «Учиться я начал в Елецкой гимназии, и такой она мне на первых порах показалась ужасной, что из первого класса я попытался с тремя товарищами убежать на лодке по реке Сосне в какую-то Азию (не Америку). Розанов, Василий Васильевич (писатель), был тогда у нас учителем географии и спас меня от исключения, но сам же йотом из четвертого класса меня исключил за пустяковину. Нанес он мне этим исключением рану такую, что носил я ее незажитой до тех пор, пока Василий Васильевич, прочитав мою одну книгу, признал во мне талант и при многих свидетелях каялся и просил прощение (“Впрочем, — сказал, — это Вам, голубчик Пришвин, на пользу пошло”)». Пришвин напишет также, что Розанов «вдохнул» в него «священное благоговение к тайнам человеческого рода».

Их обнаружили, поймали, вернули. Наказали. Казалось бы, прощай Азия!

Как ни странно, «бегство в Азию» получилось только у Миши. Наказание для Миши Пришвина и оказалось как раз той целью, к которой он столь безудержно стремился. Из тихого Ельца его отправили к дяде, в Сибирь, в дальнюю Тюмень. Бегство не удалось. «Азия» состоялась.

Не знаю, как вы, а я откладываю некоторые книги на потом. Знаешь — книга хорошая, но откладываешь. Что-то подсказывает: не время, не дозрел, мироощущение не то. А заставишь себя — прочитаешь, и все испорчено: не легла на душу. Хотя сама но себе как была хороша, так хорошей и осталась. Но — не для тебя.

Михаила Пришвина я читал давно: в отрочестве. Но немного, какие-то необходимые детско-отроческие вещи. И впечатление отложилось: писатель хороший, очень точный, пристальный, глазастый, с хорошим слухом, чуткий. Но — скромный. Чего-то ему недостает, чтобы барьер писательского величия преодолеть. И, наверное, уже в отрочестве что-то подсказало: отложи.

Недавно прохожу мимо главного корпуса Тюменского сельхозинститута, бывшего Александровского реального училища, в котором несколько лет, с 1889 по 1894 годы, учился Михаил Пришвин, племянник тюменского пароходовладельца Ивана Игнатова, и что-то подсказало: не пора ли уж и взяться за «Кащееву цепь»?

Хотя бы потому, что только в «Кащеевой цепи» Пришвин описывает свои тюменские годы, но еще и нечто другое подталкивало и неспроста.

Пришвин — большой писатель, матерый, глыба, много больше иных признанных его современников. И не потому, что мастер слововязи, но умен и честен, честен, потому что умен, а умен, потому что честен. Никогда себе не лгал, а потому — и другим. Он и эпоху завирального соцреализма победил своей умной честностью и честным умом.

Он «Кащееву цепь» писал в два присеста, по существу тридцать лет, с 1926 года по год — 1954-й — смерти. Уже сама эта продолжительная манера делает из романа вещь для Пришвина принципиальной, ключевой, книгой о жизни и книгой жизни. Главной Книгой.

Писал свой роман Михаил Пришвин «звеньями».

Меня больше всего в «Кащеевой цепи» интересует пришвинское «звено» «Золотые горы». Это как раз о тюменском периоде — маленькой сибирской ссылке будущего писателя. Что бы я хотел посоветовать:


покупайте книги впрок,

им,

как и

драгоценным винам,

приходит, придет свой черед.


Итак, мы в Сибири. В Азии. Азия — это Тюмень. В романном Иване Астахове прозрачно угадывается родной пришвинский дядюшка — Иван Игнатов.

«Выстроил себе пароходчик Иван Астахов, командир сибирской шпаны, двухэтажный дом с вышкой, огромный, неуклюжий и мрачный, ни на что не похоже: ни дом, ни корабль. Для чего, одинокий, холостой, устроил себе такое большое жилье с танцевальной залой, люстрами и канделябрами на стенах? Видно, в свое время у него тоже был свой расчет на хозяйку, на женское приличное общество, но могучий человек на сибирских реках не справился с таким, казалось бы, маленьким делом — разыскать себе подходящую женщину, и от всей этой мечты остался только нелепый дом, похожий на речной пароход.

Внизу двенадцать комнат и вверху столько же, на вышке подзорная труба — смотреть в степь, на пароходы и на пожары; Иван Астахов — создатель и до сих пор начальник вольно-пожарной дружины. Тут же, на вышке, знаменитая лейденская банка, от которой в городе началось просвещение.

Много лет тому назад вместе с солнечными часами и кучей разных разностей Астахов привез ее, как диво, из России, и долго весь город ходил смотреть удивительную лейденскую банку и пробовать своим пальцем силу электрической искры. Случались такие разряды, что у любопытного палец надолго оставался крючком, но хоть умри, а, если уж зашел посмотреть лейденскую банку, Астахов непременно заставит на себе испытать силу разряда. Река вина была выпита за столом и лейденской банкой, горы пельменей были съедены — в уксусе, вареных в молоке и дорожных, сушеных, прямо из мешков. За сибирскими разговорами — кедровыми орешками — и родилась от лейденской банки и от одного ссыльного естествоиспытателя Барабина мысль открыть гимназию и так начать просвещение города, наполненного баранами и верблюдами кочующих народов».

А вот, по Пришвину, тот тюменский бомонд, который гостюет у богатого хлебосола пароходчика Ивана. Дядюшки.

«Гости начали звонить один за другим. Сначала шли все больше капитаны и управляющие пристанями, с сибирскими фамилиями — Россошных, Беспалых, Долгих. Потом начались учителя. Саратовский немец Яков Иванович Мюллер в форменном вицмундире; учитель словесности, тоже в форме, тонкий, как игла, с двоящимся взглядом, с кривыми губами и с рябою, похожей на картошку женой; инспектор, молодой, ловкий, кругленький украинец Косач-Щученко; чахоточный учитель математики, чех Никель; лохматый бурсак, учитель истории Смирнов. Роскошным явился уездный начальник, гигант с отрытым лицом и двойной бородой.

—  Дядя извиняется, — сказал уездному начальнику Алпатов (главный герой «Кащеевой цепи» подозрительно схож с автором, автогерой, романный псевдоним Пришвина. — А.О.).

Все курили и постепенно скрывались в облаках вместе с бочкой икры. Но это было только началом пира — в это время Марья Людвиговна в другой комнате готовила другой стол для ужина в стиле сибирских степей, вкладывая в рот целому жареному барану букет с ковылем. Тут пир открыл Яков Иванович Мюллер своей маленькой речью о значении предстоящего проезда наследника по Сибири и связанной с этим железной дорогой.

— Сибирь тогда будет, — говорил Яков Иванович, — совершенно как Америка.

Директор громко хрюкнул и пробормотал:

—  Что, к нам Америка из Петербурга приедет?

— Ну, конечно, — ответил Яков Иванович, — из Петербурга. Сибирь-колония совершенно соединится с метрополией, и всем будет хорошо, очень даже хорошо».

Еще один тюменский эпизод из пришвинской «Кащеевой цепи».

«Возле кабинета он слышит возню.

—  Это ты, Александр? Чего ты кряхтишь?

—  Помогите, — просит лакей Александр, — директора вынести, вот только ноги маленечко попридержите.

Тяжелы ноги директора, но Алпатову очень хорошо, он рад помогать ему, директор очень хороший, и много хороших неведомых тайн, кажется ему, скрыто в его огромной, волнистой, волочащейся теперь внизу бороде.

По винтовой лестнице они спускаются вниз, и там на помощь приходит еще желтый капитан с сумкой за плечами и нагайкой в руке; все вместе переносят директора на пролетку, и Александр, даже без шапки, садится проводить его на квартиру.

— Директор, должно быть, хороший человек, — говорит Алпатов. — Только почему он напился?

—  Умный человек любит выкинуть штуку. А вы видели хороших людей? — спрашивает желтый капитан.

—  Раньше их было много, — ответил Алпатов.

—  Их и теперь довольно, только все они несчастные. Вот и директор такой».

В примечаниях к роману «Кащеева цепь» личность директора Тюменского реального училища не раскрывается. Но простая биографическая сводка подскажет, что директорствовал тогда знаменитый Иван Яковлевич Словцов — основатель первого и главного тюменского музея. Следовало ли приводить этот эпизод? Полагаю, по долгим размышлениям, что ничего прискорбного для репутации Словцова он не несет, только делает фигуру почтенного ученого более человечной, что ли, вполне извинительный человеческий грешок: перебрал умный и деятельный директор. К сожалению, Пришвин не очень много помнит — рассказывая о Словцове.

«Проходит и год, и два. Наступает последний сибирский год. Прекрасно, первым идет Алпатов в гимназии, но все учителя и ученики в один голос говорят про него: «У него слишком большое самолюбие». Сам Алпатов тоже хорошо знает, что причина его одиночества — самолюбие, но как же быть иначе, если задался целью всем доказать самого себя».

Поразился очень четкой и, на мой взгляд, мудросправедливой формуле: «Революция — это грабеж личной судьбы человека». Так определился писатель, о котором энциклопедия официально утверждает, что его талант расцвел после ВОР (Великой Октябрьской революции). К счастью, что касается автора формулы, он сумел противостоять революционному грабежу и спас свою судьбу. Автор мудрой формулы все тот же Михаил Пришвин.

...Сибирь скукоживается. Когда-то она была куда больше, просторнее, обширнее. Границы ее терялись из виду.

У Пришвина всего одна чисто сибирская вещь. Она так и называется: «Сибирские впечатления». Точнее — это подзаголовок документального повествования «Новые места», опубликованного в 1909 году в «Русских ведомостях».

Но это впечатление не о нынешней, а о тогдашней — Большой Сибири, которая включала в себя и солидную часть современного Казахстана. Несколько прекрасных пришвинских строк. По Пришвину: Сибирь — космическое явление. «Беда тому, кто приедет в Сибирь с обычным представлением о пространстве, с привычными мерами его и, значит, времени».

Хороших слов о Сибири Пришвин не жалеет.

«Сибирь — богатейшая страна. Сибирь — необъятное пространство. Сибирь — золотое дно, страна обетованная».

Судьбы Сибири — судьбы России. Знаковый эпизод:

«Да вот же оно: это — та же Россия, это — она, от нее не уедешь никуда, это — тоже свое, близкое.

Бесформенность, хаос и все-таки лик.

Вот-вот потонем.

Но плот все плывет».

Пришвинских следов в Тюмени осталось немного. Молоденькая архивистка достанет тонюсенькую папку: журнал успеваемости, точнее — отчетную ведомость об учениках IV класса за третью четверть 1889/90 учебного года и четыре листика: пришвинское сочинение. Первый литературный опыт. Может быть, дебют. Семнадцатилетний Пришвин выбирает непростую тему для размышлений: «Гулявши много смолоду — умрешь под старость с голоду».

«Вырос мальчик, возмужал, из маленького Андрюшки сделался уже Андрей Иванович. Стал он от матери потихоньку деньги воровать да вино попивать. Заметила это мать, хотела побить его, да ничего не вышло из этого: сын так ей ответил, что мать в другой раз и подступиться-то боялась. Но вот мать начала болеть; грубость сына еще больше усилила болезнь, и скоро она умерла. Похоронил ее Андрей, да после похорон он напился, что на другой день едва вспомнил, что похоронил мать. А когда вспомнил, так призадумался. Не над смертью матери он задумался — ничуть ему не жалко было ее, и думал он только, как будет заниматься хозяйством. На другой день пошел он на поле, и сам овса от пшеницы отличить не мог. Стали над ним мужики смеяться, а он их пороть, да так изрядно, что одного или двух до смерти запорол».

Серьезный студент. Серьезное сочинение. Серьезная заявка. Серьезный сочинитель.

Михаил Пришвин получил за это сочинение три тройки. Тогда ставили три оценки. Строгие учителя! Выхода не оставляли — надо было подаваться в классики.

Тюмень в биографии русского классика — не пустое место. Но — незаполненное пространство. Однако нуль событий всегда подразумевает иную насыщенность. Замещающую. И даже если — текущая жизнь не самого яркого, незаметного гимназиста — что-то зрело, нечто вызревало.

Может, вовсе не случайно, что в Тюмени работает одна из лучших, если не лучшая — ученая пришвинистка Наталья Дворцова. Она — дама серьезная, концептуалистка, почти постмодернистка, пустяками не занимается, но о роли Сибири в развитии личности Михаила Пришвина готова поразмышлять.

— Тюмень, конечно, сыграла важную роль в жизни и творчестве Пришвина. Он сюда приехал в 16 лет, после ссоры с Василием Розановым, исключенный из гимназии с «волчьим билетом». Благодаря протекции дяди Игнатова, учился в Александровском реальном училище. Хотела бы сказать о внутреннем смысле этого события. 16-летний мальчишка исключается из гимназии с «волчьим билетом». Что он такое? Неудачник? Человек, потерпевший крушение? Человек теряет себя, ломается как личность или же утверждается в главном в себе? С Пришвиным в Тюмени произошло как раз второе: он утвердился в чем-то принципиально важном для себя, утвердился в том, что, пожалуй, самое увлекательное занятие человека в этой жизни — это создавать самого себя, преодолеть внутренний кризис, победить в себе неудачника и утвердиться в самом себе, открыв самого себя. С этого момента, с жизни в Тюмени начинается обращение Пришвина к самому себе, к собственной жизни, как, по сути дела, к главному делу человека на земле. Более того, с тюменского периода он начинает создавать свою жизнь как замечательное, увлекательнейшее художественное произведение, которое не менее, а даже более значимо, чем те непосредственно художественные произведения, которые он создает.

Скорее всего, заметного следа в объеме пришвинского творчества сибирская территория не оставила. Америки для себя в тюменской Азии он не открыл. По Сибири, скорее, не скучал, не тосковал. Не рвался. У него есть замечательный образ — переправа через Иртыш. Пришвин несколько раз пишет об Иртыше, возникает образ: «Россия — бесформенность, хаос, и все-таки — лик. Вот-вот потонем, но плот все плывет». Потрясающий образ, символический, в нем раскрывается, как мне кажется, сущность русской жизни для Пришвина. Она и в начале века была такая: вот-вот потонем, но плот все плывет, она была такой, безусловно, в советские времена, когда жил Пришвин, и она уж точно такой является и сегодня. Для Пришвина важно это открытие в Сибири сути России, как непостижимой страны, когда: вот-вот потонем, т.е. чрезвычайно важны саморазрушительные силы в русском человеке, но они каждый раз уравновешиваются, или побеждаются самоустроительными, самосозидательными силами. Может быть, это формула России, а?

Пришвин всегда пытался понять, за счет чего же русский человек вот так не тонет. За счет чего он существует в своей замечательной истории? Главное, плывем, плывем радостно — это тоже очень важно у Пришвина: несмотря на все трагедии, все-таки плывем радостно. Нас осенило пришвинское крыло, Тюмень задета этим глубочайшим пониманием осмысления жизни, и мы должны задумываться над теми вещами, над которыми так глубоко и так страстно задумывался почти наш земляк Михаил Михайлович Пришвин. Пришвин, кстати, закончил агрономическое отделение философского факультета Лейпцигского университета после того, как отсидел в тюрьме за свой превентивный марксизм. Это потрясающее сочетание: вслушайтесь — агрономическое отделение философского факультета. Для Пришвина тема — земля и русское крестьянство, земля и власть — важнейшая в творчестве. В 1909 г. по заданию целого ряда газет он отправляется изучать ход Столыпинской реформы в Сибири. Он совершает большое путешествие от Урала через Сибирь в нынешний Казахстан. В результате возник пришвинский шедевр — книжка «Заворошка» — часть этой книжки посвящена как раз Сибири. Тема Сибири вышла из его детских игр, в 13 лет вместе со своими друзьями, такими же мальчишками отъявленными, он совершил побег в Азию. Сибирь представлялась ему как Америка в России. Потом, когда он оказался здесь в 1889, когда он приехал сюда в 1909 г., над ним как бы довлело ребячье представление: Сибирь — Русская Америка. Имеется в виду: это неоткрытая или вновь открываемая земля, куда попадают люди, которые так или иначе не ужились в Старом Свете, они дерзнули бросить эту жизнь и начать все заново, на свободной земле, это люди, которые внутренне свободны, обладают даром творческого преображения жизни или просто хотят обустраивать землю, жить на этой земле. Пришвин приехал в Сибирь с таким представлением. Он укрепился в нем, когда жил в Тюмени и учился в Александровском реальном училище. По сути дела происходит то, что в этой мысли Пришвин разочаровывается: Сибирь — никакая не Русская Америка. В Сибири он узнает, по-моему, более важные вещи — почему Россия? Почему русская душа?

Тюмень сыграла решающую роль в становлении его личности. Он сам утверждал, что в Тюмени он родился как художник. Что я имею в виду? В дневниках последних лет — Пришвин уже достаточно пожилой человек — он очень часто обращается к событию, которое, знаете, в обыденной жизни просто пустяковое. Но в этом проявляется Пришвин. Он умел видеть чудесные, потрясающие, необыкновенные вещи в повседневном, в житейском, в каждодневном. Событие такое. Пришвин жил в Тюмени у дяди Игнатова («дом, похожий на корабль»), однажды к нему на подоконник прилетела и села обыкновенная синичка. Ну что произошло? Ничего не произошло! Но как он говорит, произошло что-то такое, что заставило его осознать эту синичку, как всю природу, а себя, как всего человека. Вот этот момент встречи — всей природы и всего человека, понять как загадку и задачу, выразить в этой загадке себя самого — это одна из важнейших тем его творчества, тема человека и природы. Эта тема рождается в Тюмени. Пришвин называл себя человеком, смысл пребывания которого на земле - в скромной должности хранителя «ризы Земли».


Пришвин — эгоист № 1 советской литературы

все наши классики писатели

гении

не большие альтруисты, но М.М. по праву первый

и главный эгоист отечественной литературы.

Пришвин — апостол русской словесности.


Однажды и мне довелось произнести речь. На ученом собрании. Умных людей. Любящих Пришвина, изучающих его. Я произнес.

«Исследователю труднее: когда любишь — не анализируешь. Мне проще: я — читатель, я просто люблю, и мне позволительно нести любовную читательскую околесицу. Читательские ощущения — вещь зыбкая, трудноформулируемая, и как нетрудно вспомнить каждому — существует читательская мания величия.

Системному читателю трудно рассчитывать на потрясения: прочитанное превращается в поток текста, с изгибами и поворотами, но на этой вялой реке не бывает захватывающих дух, потрясающих водопадов. Тем более, для читателя, который пережил потрясение в 19 лет, открыв для себя божественный язык Андрея Платонова. Ведь Михаила Пришвина прочитали в детстве. Восприняли, как должное. Должное не потрясает. Оно естественно, как ранний восход и поздний закат, как мутное небо в урочное время. Полагаю, у Михаила Пришвина не было никаких шансов потрясти меня как читателя. Но ему это удалось. Странно, но удалось. Сначала были дневники, потом «Кащеева цепь», потом «Мы с тобой». Триада. Троица. Это было не просто потрясение, но и откровение. Откровенное потрясение или потрясающее откровение. Когда прочтешь его, я не хочу говорить — книги, прочтешь его слова, начинаешь обдумывать простые вещи.

Зачем природе человек? Зачем Богу человек? Бог нем. Никто не слышал речей Бога. Природа нема. Она выражает себя, но не собственной речью. Значит, человек нужен в этом мире — как язык Бога. Природа поняла, осознала себя, осмыслила и выразила себя человеком. В человеке. И вообще — мир — это филология, ибо сказано: в начале было Слово. Ибо есть писатели, может быть, их много, может быть — они редки, но, читая размышления влюбленного мужчины Михаила Пришвина, я потрясенно осознал для себя: мужчина, осмысливающий себя в любви, — это речь Бога. Михаил Пришвин — богоизбранный писатель. Он удивлялся, почему прошел свой жизненный путь без репрессий, ужился со страшным советским веком? Богоизбранность объясняет этот парадокс его бытия.

Для себя объясняю, не для вас: богоизбранность — не церковный, а филологический термин. Ибо всем нам дано право пользоваться божественным языком, но только избранные владеют им божественно. Вчитайтесь или вслушайтесь в то, что так просто, мудро и изыскано произносит писатель Пришвин. Если бы нам удалось услышать Бога, наверное, мы услышали бы нечто подобное.

Читая «Мы с тобой», осознаешь еще одно, неоспоримое. Пришвин — выдающийся мужчина, нет, не рыцарь, поклоняющийся прекрасной даме, а простой, настоящий, но — выдающийся мужчина, поклоняющийся простой, но настоящей женщине. Из простых незамысловатых слов непреложно проистекает, что отношение двух любящих сердец рождает нечто самостоятельное и самоценное: любовь. И только в ней можно постигнуть Бога.

Так что, если читающий мужчина хотел бы осознать себя — в постижении любви и Бога — он непременно должен прочесть «Мы с тобой». Полагаю, что в мировой литературе нет аналога подобной бескорыстной мужской исповеди, и именно она позволяет осмыслить свое мужское предназначение».

Что сказал мне о северной стране Сибири Пришвин, по существу ничего не сказав о ней? Многосмыслен сам факт присутствия этого человека в родном пространстве. Какого-то воздуха не хватало. В воздухе Сибири чего-то не хватало. Но он, Пришвин, — случился.

Есть такое читательское чувство, скорее, состояние, когда не умом осознаешь: да, написано хорошо, но все твое существо проникнуто: было хорошо. Как будто провел время с любимым человеком, ничего не произошло, но память сердца подскажет: состоялось счастье.

Человек — бездна.

Мы — на самом начальном краешке знания о себе.

Пришвин начинает свободное падение в собственную бездну.

Чтение Пришвина — состояние счастья.

Хотя ничего не произошло.


## Очарование камня


Иногда мы забываем, что нам изначально даровано счастье открывать свою родину.

Порой мы отказываемся от этого счастья. Не замечаем. Не хотим заметить. Но это — счастье. Простое нечаянное счастье.

Россия — большая. И у каждого из нас есть шанс — шанс большого счастья: открытия своей большой и прекрасной родины.

* * *

Осень в горах.

Осень в полярных горах. Полярная осень в полярных горах.

Полярный Урал — стык Азии и Европы.

Бабье лето — стык лета и осени. Здесь скорее: стык лета и зимы.

Эти речки всегда холодны. Но в эту пору особенно.

Эти горы всегда горды. Они редко подпускают к себе. Сегодня они - в предчувствии. Их гордость скоро станет белой. И практически недоступной. Они невысоки. По — величественны. За этой красотой прячется другая. Недопускающая к себе. Горы — непрерывная красота. Скрывая горизонты, они открывают человеку - новые. Только надо прийти в эти горы.

Притяжение гор — как притяжение сердец. Неотвратимо.

Иногда не представить, как можно жить в горах и не сгореть от каждочасного восторга. Казалось бы, к этой красоте невозможно привыкнуть. Невозможно.

Бабье лето. Оно везде не просто хорошо — прекрасно. Но нет прекрасней его, чем в полярных горах.

Бабье лето. Жизнь еще раз — и это прекрасный миг! — показывает свое величие и непрекращающееся могущество.

Бабье лето. Жизнь — и это прекрасный миг! — как бы смиряется со смертью. Согласиться со смертью — жить вечно.

Бабье лето — согласиться со смертью. Бабье лето — предвестие вечной жизни. В каждом штрихе бабьего лета — величие и вечность жизни.

Полет листа.

Блик на воде.

Шорох птицы.

И тишина.

Вы не слышали первозданной тишины? Она здесь...

Притаилась, как первая зеленая звезда.

Встреча....

Загадки жизни и тайны Земли.

Жизнь сурова и тверда, как камень. Как нежный камень, посторонившийся для цветка. Последнего цветка в эту осень.

Мы ходим здесь по вечности. Но горная вечность — спрессованная вечность. Мы все помним про излучение урана. Но излучает каждый минерал — каждый камень. Что излучает? Может, это еще неведомо ученым, но ощущает, чувствует и понимает человеческое сердце? Наше сердце — самый чуткий и знающий прибор. Но не изобретен еще метод перевода с языка сердца на привычный. На привычную слышимую речь. Веками ищет человечество этот метод перевода. Может, ближе всех к истине поэты...

Магия гор, наверное, в этом каменном излучении. Вечны, как камни. Камни вечности. Чье сердце услышало это притяжение?

Излучает, «говорит» всякий минерал. А если здесь, на Полярном Урале, как утверждают знатоки, собралась «вся таблица Менделеева», можно понять, как сильна, как мощна каменная разноголосица, энергетически подзаряжающая сердце человека.

Магия гор — это: мощь, помноженная на красоту. Что может быть сильнее этого? Камни вечности... Свой язык. Мы только не приобрели? — или нам не открылся? — не дано открыться? — общий шифр взаимопонимания.

Человечество обречено. Скоротечно обречено, если не будет найден язык общего понимания. И обречено перспективно, если не найден общий язык с природой.

Камни вечны. Они говорят. Это мы — не слышим.

Они говорят. Фактом своего существования. Что они хотели бы сказать? Нам? И пусть не оскорбит это величие человека — я несовершенный: и только! — голос этого ручья. Этого листа. Человек — речь дерева. Этого камня. Человек — голос камня. Примет вечности.

Среди этой прекрасной тверди вдруг отчаянно поймешь: природа обойдется без нас. И ничего не потеряет, как это ни обидно, ни прискорбно для человека.

Ничего!

Ничего -

Ничего?

Но кто же осознает ее и поймет, как она прекрасна?

Вечность в эту осень...

* * *

Современные историки ведут оживленные споры о том, когда же Ермак Тимофеевич перешел Уральские горы и захватил Кучумову столицу. Дело, конечно, не в самом Ермаке, а в том, когда же русские начали свой победный путь по Сибири, присоединив к Русскому государству щедрейший край.

Русская Великая Сибирь, если наша память честна, начиналась с полярного Камня, Северного Урала. Но давний путь оказался и самым забытым.

По существу подвиг Ермаковой дружины только придал новый импульс освоению русским человеком сибирских пространств. История освоения Сибири к тому времени уже насчитывала не менее четырех столетий. Прежде чем попасть в привольные и благодатные края Сибири, отважные русские люди познакомились со «страной мрака», путь в которую лежал через север Урата.

Без цитаты из «Начальной летописи» обходится редкая книга о Сибири. Новгородец Гюрата Рогович — популярный поводырь по сибирской старине. Почтенный Нестор, которому приписывают авторство «Начальной летописи», на своих пергаментных листах приводит рассказ, самолично слышанный им от Гюраты. Любопытная история, по тем стародавним временам — явная сенсация.

«Послал я отрока своего в Печору, — надо полагать, поглаживая модную по тем временам окладистую бороду, сказывал степенный купец-промышленник, — к людям, которые дань дают Новгороду: пришел мой отрок к ним и оттуда пошел в Югру. Югра — народ, говорящий непонятно, и живет в соседстве с самоядью в северных странах. Югра рассказала моему отроку удивительное — мы встретили новое чудо: есть горы, заходящие в морскую луку, им же высота до небес; в тех горах громкий крик и говор, и прорубают гору, желая порубиться, в той горе высечено оконце маленькое, и оттуда говорят, но нельзя понять языка их, но показывают на железо и махают рукой, прося железа; если кто даст им железо — нож или секиру, то они взамен дают звериные шкуры. Путь к тем горам непроходим из-за пропастей, снегов и лесов, так что не всегда доходим до них».

Много удивительного и действительно чудесного рассказал летописцу вольный новгородец. Но главное чудо все же не северяне, прорубающие горы, а то, что Гюрата хорошо ориентируется в топографии Уральского Севера. Как о само собой разумеющемся, говорит он о самоедах, расскрывает существо нехитрого натурального обмена мехов на металлические изделия, знает о Байдарацкой губе — «морской луке». А сколь многозначительна его фраза о том, что «есть и подальше путь на север». Новгородцы явно не первый год осваивали сибирский пушной рынок. Напомню, что Нестор записал этот рассказ на исходе одиннадцатого века, в 1092 году.

Если вдуматься, эта, на первый взгляд сказочная, история из летописи выглядит сугубо реалистично. Благодаря таким «сказкам» мы достоверно можем судить о том, как давно русского человека тянуло на дальний, холодный, загадочный, но и столь притягательный Север.

Специалисты спорят, где прошли новгородцы. Но в летописи есть слова, которые подтверждают самый северный вариант маршрута — «зайдуче луку моря». Вряд ли бы упоминался залив Карского моря, если путь проходил за многие сотни верст.

Документально засвидетельствовано, что один из первых русских походов в Нижнее Приобье состоялся в 1499 году по приказу царя Ивана Третьего. То был общерусский поход — среди ратников, которых вели воеводы Семен Курбский, Петр Ушатой, Василий Бражник, представлены жители разных русских весей — устюжане, вымичи, сысоляне, двиняне, пинежане, вычегжане.

* * *

Первым ученым исследователем Полярного Урала следует признать Василия Зуева.

У Полярного Урала, у этого замечательного края — замечательные исследователи: очарованные подвижники, отчаянные энтузиасты и корифеи — честь и слава отечественной науки — Григорий Щуровский, Александр Кастрен, Эрнест Гофман, Отто Баклунд, Константин Носилов, Николай Стражевский, Михаил Сидоров, Александр Сибиряков, Александр Заварицкий, Владимир Сукачев, Александр Хабаков, тоболяк Борис Городков, Александр Кеммерих, Николай Сирин, Владимир Меннер, Александр Алешков, Анатолий Подсосов, Капитолина Игошина, Геннадий Сазонов, Аркадий Ильюшенков...

* * *

Среди отважных героев Полярного Урала — полковник корпуса горных инженеров Эрнест Гофман.

В экспедицию 1848 года была поименована самая северная вершина Полярного Урала. Предоставлю слово самому полковнику:

«Восхождение на эту гору было для всех нас приятным событием; оно дало возможность решить задачу нашего путешествия — определение протяжения Уральского хребта. В восторженном состоянии духа решились мы дать название безымянной горе. Служа сторожевым пунктом, с которого взор далеко углубляется в Ледовитое море, эта пограничная твердыня двух частей света, большею частью которых обладает Россия, показалась нам достойною носить имя царственного президента нашего географического общества. Громко раздалось, при взбрасывании кверху наших шапок, имя Константинов Камень в тишине этой высоты».

Назван последний «Камень» Урала в честь великого князя Константина, который взял под опеку создаваемое Императорское географическое общество, став его первым официальным президентом.

Экспедиционный топограф Брагин зарисовал гору с ее примечательной седловидной вершиной, покатыми склонами, озером у крутой подошвы. В тундре видны три экспедиционные палатки, чум проводников и оленья упряжка. На переднем плане, для романтической приятности, чувствительный топограф изобразил идиллическую сценку, где самоед в малице любезничает с дамой в каком-то немыслимом кринолине.

Экспедиционный астроном Мариан Ковальский определил координаты Константинова Камня. Последняя вершина Урала отстояла от Полярного круга почти на два северных градуса.

У меня свои отношения с Константиновым Камнем. Я сын Константина и сын мой — Константин. Я до сих пор не распрощался с мечтой, чтобы мой сын упокоил мой прах на этой последней вершине Урала — Константиновом Камне. Впереди — простор Ледовитого океана и неизбежный Северный полюс.

Каждый приходит к своему Полярному Уралу. Я попал сюда, скорее, нечаянно. Но — закономерно. Он меня не пропустил. Подарил себя.

Мне бесцельным кажется прожитый год, если я — хотя бы краешком глаза — не взглянул на эти великие горы.

Одно из давних путешествий. Фрагментарно.

Полярноуральская геологоразведочная экспедиция (ПУГРЭ) создана в начале пятидесятых годов, но за недолгие годы существования переменила много «хозяев». «Семь нянек» всегда вредят единству воспитания, но коллектив геологов сумел сделать очень много. Рекомендации Всесоюзной научной конференции, определившей перспективы развития всего Урала, называют несколько перспективных районов — медно-молибденовые месторождения Лекын-Тальбея, медно-никелевые и хромитовые месторождения хребта Рай-Из, Саурейекое свинцовое, Харбейское молибденовое, Пайхойское медно-никелевое месторождения, Собско-Пальникская баритоносная провинция, Харбейский рудный узел — весь великолепный набор разведан геологами Полярноуральской экспедиции. В рекомендациях названы только самые крупные открытия.

В разработку сдано месторождение, на базе которого развивается Харпский комплекс стройматериалов — крупнейший на Тюменском Севере. На очереди месторождение мраморов «Пайпудына». Почин положен...

«Столица» геологоразведочного поиска восточного склона Урала — базовый поселок экспедиции. У него имеется официальное имя — Полярный, но он более известен как «Сто шестой». По уточненному положению, расположился он на 110-м пикете железной дороги Чум Лабытнанги, но его именуют по привычке и но старинке. Старожила этих мест всегда определишь по тому, как он называет поселок.

Десятка два разномастных домов в долине реки Пайпудына повернуты лицом к величественным вершинам Рай-Иза. Поселок вроде бы и сжат со всех сторон горами, но что-то рождает здесь ощущение простора. Может быть, потому, что горы невысоки и почти крест-накрест их перерезают речные долины. А может, потому, что погода меняется несколько раз на дню, и это вечное непостоянство создает ощущение движения, расширяет межгорное пространство.

Маршруты экспедиции направлены строго на север. Правда, основные объемы буровых и горных работ — на «огородах»: так обидно окрестили близлежащие к базе участки. Самые же далекие буровые стоят на побережье Карского моря — триста километров по вездеходному спидометру.

В поселке самый высокий индекс популярности именно у вездеходчиков. Геологи, сейсмики, каротажники делятся на свои «кланы», водителей же знают все, если не по имени-отчеству, то уж по имени обязательно. И если кто-то произнес «Дмитриев», «Кифяк», «Ильдэркин», ничего добавлять не нужно. Популярность простых шоферюг неслучайна — трудно ведь и представить, что бы поисковики делали без них.

Времена вьючных лошадок или оленных аргишей безвозвратно прошли, но дороги в горах за это время существенно не изменились. Есть скачущее по горам и тундровым болотам, отмеченное вершками направление, да кое-где врезалась в скальные породы колея. Вездеходы — железные мускулы геологоразведки, без которых не может держаться ее живой организм. Потому-то и ходят в королях асы здешнего бездорожья.

Двести пятьдесят километров мы преодолевали двое суток. На пути две промежуточные базы — одна на Немур-Яхе, бесхозная пара вагон-домиков, раскуроченных туристами; другая на Щучьей, более цивилизованная, с хозяином, отставным шахтером из Воркуты Юрой. Это не гостиничный комплекс, но здесь тепло, койки с постелями в два этажа, а иногда, когда движок чувствует прилив энергии, есть даже свет. А главное — газовая плита, на которой заваривают сразу ведерный чайник.

Есть в горах с их острыми вершинами и пиками, покатоплавными плато, умиленно-уютными долинами и серебряными берегами неугомонно-прозрачных речек нечто такое, что в любой зачерствевшей душе возродит ребенка и поэта, тронет за сердце, как прикосновение руки матери или любимой. Может, здесь человек становится выше, поднимается — не над собой, а в себе. Может, горы рождают гордость? И случайны ли рядом эти слова — горный и горний. Я бы сказал, что горний дух рождается в горах.

Какие величественные панорамы открываются со здешних перевалов! Мы ехали в солнечно-пасмурный день, и ландшафты с высоты Заячьего, Большого Харбейского, Лонготьюганского перевалов выглядели мрачными. И было всё: величественные реки, текущие внизу, горы по краям долин, настолько тяжелые тучи, что они тащили свои хвосты прямо по каменной земле, а слева чувствовалось солнце, потому что пики в той стороне были освещены и выглядели особенно контрастно светло по сравнению с этой мрачной картиной. Здесь ощущалось, что Творец работал еще совсем недавно, он был масштабно грубоват, у него просто руки не дошли до мелочной, оскорбляющей его величие отделки. Порыв его вдохновения был явно величествен и торжественно-мрачен.

А что за чудо Щучьинский перевал! Конечно, его нужно смотреть не из кабины. «Газон» для такого обзора особенно удобен, между кабиной и кузовом есть вентиляционная решетка, откуда идет тепло. Сидишь на этой теплой крыше, и вся панорама перед тобой. Между двумя вершинами, сложенными черными мрачноватыми сланцами, расположилось бесподобное озеро Щучье. Там, где дно озера выполаживает, из него вытекает река Щучья, здесь еще спокойная, неустановившаяся, с многочисленными руслами, которая пробежит почти шестьсот километров по горам и тундре и впадет в великую сибирячку — Обь. В противоположной от истока стороне озера — гряды вершин с облачными шапками, которые подкрашены далеким солнцем самыми невообразимыми цветами — от нежно-розового до зеленого. Вездеход пробежит по береговой «шоссейке» (берег действительно укатан отменно ровной щучьинской волной), начнет карабкаться вверх, и волшебный мастер начнет приоткрывать тебе панораму тех мест, где ты недавно ехал. Но как же она не похожа на то, что ты только что видел, потому что высокая точка зрения придает всему иной, уже не приземленный облик. Вода озера внизу начнет синеть, темнеть, мрачнеть, облака над вершинами на глазах менять свои краски, и могучая горная страна, простирающаяся перед тобой в своем естественном величии, подскажет тебе, насколько ты слаб. И силен.


Облака красиво смотрятся или снизу, или сверху, жить в них, по-моему, не очень приятно. Может быть, только на первых порах, но потом эта красивая, размывающая предметы, волшебная, но сырая морось начинает мешать и угнетать. Но жизнь в облаке — на Тальбее второй день туман — продолжается. Начинается она, как и положено, с кухни. Здешний котлопункт по-ресторанному именуют «У Вани». Заправляет в нем знаменитый в этих местах кашевар, пожилой, но резвый мужичок с профессорской бородкой — Ваня Сарахман. Так его и зовут Ваней, несмотря на то, что он уже начал подсчитывать годки перед пенсией.

—  Ха! — воскликнул он, увидев меня. — А я думаю, тот ли это парень, который на Байдарате у Травникова был?

—  Как же, как же! Знатная там банька.

—  В палатке-то? У него сейчас настоящая, в балке, с полком.

—  Зато уж там в палатке-то каменка. Распарился, выполз наружу красный, как рак, и — в речку. И только пар идет. Вода ледяная, а минут пять ее и не чувствуешь.

—  Стоящее дело, — соглашается, но без энтузиазма, Сарахман. Он предпочитает какой-никакой комфорт.

— Вот я у Травникова-то хлеб в бочке пек. Кирпичики туда выложишь, глинкой обмазал и кочегаришь. А тут — газ, формочки, хлеб фирменный.

На сегодня у Вани меню королевское: свежесоленый голец, молодой тушеный зайчишка (его караванные охотники подвезли), жареный хариус (им тоже поделились ребята из каравана). Но не надо обольщаться: такое меню — увы! — не каждый день. При всем своем искусстве Ване чаще приходится мороковать, как из однообразных консервов сварить что-нибудь домашнее.

—  Хочешь тест на сообразительность? — спрашивает он. — Может ли гриб вырасти выше леса?

Мое молчание доставляет ему удовольствие.

—  Может! Если лес карликовый. — Он ликующе смотрит на меня. — Нынче гриб пёр как сумасшедший. С утра под горку прогулялся — и полный стол удовольствий. И подберезовики выше березок!

Эпос жизни.

Поэзия бытия — проза жизни.

Проза жизни — поэзия бытия.

Мы счастливы, если естественны. Трудно быть счастливым в неестественном мире. Эпос естественной жизни — восхищение обыденного счастья.

Каждый твой шаг велик и значим.

Твой шаг — поступь Бога.

Поступь Бога — твой шаг.

Естественный ход времени впадает в вечность и бессмертие человека.

Это дерево любит тебя.

Этот камень любит тебя.

Ты — любимец этого ручья.

Это твое любимое место. Не только потому, что тебе нравится этот ландшафт, простор и пространство. Ты здесь любим. Озером. Камнем. Деревом. Почувствовать это.

Мы, лишенные любви, поголовно — недолюбленные, разве оглянемся на дерево, влюбленное в нас?

Мы, забывшие, что любовь — не только волнение нашей крови, но разлита в трепете света жизни, ощутим ли естественность происходящей нашей жизни?

Это кусок естественной земли.

Ощущение вечности...Что для этого надо?

Небо. Бездонное. Бездонно глубокое.

Горы. Наверное, горы.

Простор. Пространство плоской земли. С убегающим горизонтом.

Вода. Может быть, вода. Не обязательно море. Может быть, ручей. Стремительный. Быстрый.

Камень. Необязательно.

Лист. Может быть, лист.

Желтый. Опавший. Павший. Может быть.

Может быть, дерево. Сухое дерево.

Родина — где тебя любят. Камни. Собаки. Олени. Деревья. Птицы. Вода. Может быть, люди.

Здесь человек повинуется законам солнца и времени: ритму солнца, сменам света и мрака. Хороводу жизненных циклов.


кажется, здесь все молчит —

горы

снега

простор

глухо молчит небо

каменное молчание


Может, здесь иной язык? Молчанье многозначнее речи. Здесь люди освоили язык молчания. Язык взаимопонимания.

И восход...

Проистекающий в закат.

* * *

Это Полярный Урал — полярный «Камень», земля заколдованная, неведомая и незнаемая.

Древние горы не могут скрыть того, что, когда Творец работает масштабно, он не заставляет себя тратить на терпеливую отделку.

Но именно здесь и именно поэтому замечаешь — здесь работала рука Творца. Ощущаешь рабочую, работающую руку Творца. Творца Земли.

И даже нежный росток слабого цветка — истинное свидетельство тому. Чудо первой встречи — как чудо первой любви: всю оставшуюся жизнь будешь мучительно осмысливать и осознавать: за что, почему и зачем? А ответ в одном слове: люблю. Оно ничего не объясняет, но оставляет в душе ощущение собственного совершенства и эстетической завершенности.

Посмотрите, какой живой камень. Живой как только что выловленная рыба. Или рыба — это просто плывущий живой камень?


коленопреклоненно


Наверное, эти богатства надо осваивать.

Но лучше бы этого —

не делать.

Отдавая должное подвигу тех, кто здесь живет (редкие люди!), тем геологам, которые уже здесь поработали, все-таки всмотримся и задумаемся....

Человек здесь смотрится, ну... как... не чужой, но — на другой планете. Не — чужим. Но — гостем. Исключительно гостем.

Это действительно другая земля. Была. Но может — не быть. Нам нужна — другая земля?


Самые полезные ископаемые — кажутся нам бесполезными. Но это — пространство человека, то, что вписывает человека в пространство вечности — воздух, трепет цветка, вечностью оцелованный камень, текущая вода, летящий лист, твердь...


Фотографии Аркадия Елфимова... Экспедиция.


Это первое очарование.

Но любовь начнется тогда, когда на созданный, удивительный мир посмотришь с высоты — если — не взглядом Бога, то взглядом — Творца.

До окончательного счастья в экспедиционном цикле елфимовских шедевров не хватает всего пары. Каких — убейте! — не знаю.

Мастер не может не вернуться, когда знает: его ждут на берегу истекающей Щучьей, у подножия Саурея, на отвесном берегу Байдараты. Дерево. Камень. Облако над Константиновым Камнем.

Наверное, это плохо, наверное, это хорошо, когда нам приходится открывать заново давно открытые пути. Старинный путь становится личной дорогой, дорогой для тебя.

Есть вещи, которые никогда в жизни не откроешь до конца.

ты сам!

любимый человек!

и земля, которую любишь!

Но — попытаться можно.

Нужно стремиться. Чтобы убедиться — слава богу! — эта загадка неразгадываема.

Мгновение, остановись!

И здесь, на Полярном Урале — остановленное мгновение превращается в эпос вечности.


## Предтеча

В поисках личности Дмитрия Менделеева

Синопсис телефильма


Автор:

—  В казенную Академию наук его не приняли. Забаллотировали.

Он — обрадовался. Скорее, он обрадовался.

Великий ученый, скорее, не был ученым. Чисто ученым.

Конкретным ученым. Он был пошире, поглубже, помасштабнее. Он был неудержимо и навсегда молод: открытие мира, величайшее открытие в 30 лет.

Он сам по себе и для себя, и для России — Академия наук.


Тобольск. Международная менделеевская конференция.

Академический стационар.


Юрий Осипов, президент Российской академии наук:

—  Я еще помню от моих старших тобольских современников о Менделееве, людей, которые были знакомы с ним. Он приезжал сюда, в Тобольск, в последний раз в 1899-м году. Вот считайте, мама у меня родилась в 1897, ее родственники в менделеевские времена были совершенно зрелыми людьми. Это передавалось как эстафета по наследству — Менделеев. На самом деле, фигура объединяющая. В том числе — времена.

Личность широкого размаха и, понятно, трудного характера. Такие люди с трудом воспринимаются — масштаб несопоставим. Он не чистый химик. Зачем патентованному химику интересоваться проблемами воздухоплавания? проблемами газообразования? практической и теоретической экономикой? Я помню его потрясающее высказывание по поводу войн: <<Война не решает никаких проблем, а создает новые». Нобелевскую премию ему не дали, но если давать то Нобелевскую премию мира. Как человеку мира и глашатаю мира. Он говорил это в те времена, когда многие честно полагали, что лишь война либо революция решат современные проблемы. Только мир, по Менделееву, поможет решить все самые тяжелейшие проблемы. Мирное сосуществование — обязательное условие прогресса. Очень широкая и потому сложнейшая натура. А не избран русским академиком...


В силу всяческих обстоятельств он не был избран полным академиком. Но в качестве алиби для тогдашних академиков могу сказать, что он избран членом-корреспондентом Академии наук, это полноценный член академии. Многие выдающиеся ученые так и не были избраны полными академиками. Чего греха таить... разные причины влияют, порой не имеющие отношения к делу. Его неуживчивость, его характер, думаю, сыграли роль. Но не будем воспринимать это как злонамеренные действия, злобные происки господ академиков. Не будем. Менделеев был очень неординарным, в том числе и неординарным членом Академии наук.

Я полагаю, нашего великого земляка мы можем поставить в ряд великих умов, великих мыслителей человечества. Первых умов, безусловно. Он ведь наукой занимался очень рвано, уходил в другие области, его интересовали нефть, газ, полезные ископаемые, как их добывать. Это все-таки очень отвлекает. Наукой надо заниматься посистемнее, полностью отдаваться. С другой стороны, отвлечения полезны.

Омельчук: Но он отвлекался по-крупному?

—  Очень. Очень по-крупному. Это крупнейшая фигура, действительно гордость России, о славе Тобольска я уж не говорю. После того, как он сделал свое открытие, он понимал, что его нужно развивать, там оставались белые пятна, внутри системы этим нужно заниматься. Но самое главное и интересное он сделал. Часто бывает, ученый, получив крупнейший результат, отдает развитие направления своим ученикам. Менделеев даже поручил своему ученику Меншуткину делать первый доклад о своем результате, о периодической системе элементов. Объяснения разные. Может, до конца система не была продумана. Там были некие неувязки, пятнышки, но суть схвачена очень точно.

—  Но сам он к своей возлюбленной охладел? Пылкая натура!

— Пылкая. Да, пылкая. Многие увлекающиеся люди так поступают.

—  Вас в личности Менделеева лично что особо привлекает?

—  Системность, системный подход к любому вопросу, которым он занимался. Логика железная выстраивалась всегда, это особенно важно. Не каждый может, а он был.

Омельчук: Стремление объять необъятное было?

Осипов: Было.

Автор:

—  Сначала все просто.

Предельно ясно: спокойное море.

Великий химик.

Великий ученый.

Гордость России.

Государственный ум.

Достояние царской России и гордость Советского Союза. Слава Тобольска.

Но... Когда начнешь погружаться.

Всякая личность — омут.

Великая личность — пучина: когда начинаешь погружаться в эту великую пучину с именем «Дмитрий Менделеев», ясно становится только, что всё куда как не просто.

Не спокойное море. Бурлящий океан — пучина страстей. Не икона. На житие святых не тянет.

Но Менделеев — очень сложный человек-океан, человек-пучина — лучше, красивее себя — простого и хрестоматийного. Красивее легенды о себе. Живее.

Его монолитная цельность соткана из тонких, кажущихся противоречий. Одно не сопрягалось с другим, но порождало цельность. Его противоречия — растущая, наполняющаяся, стремящаяся душа. Цельность его личности базировалась на росте и постоянном движении души.

Он — океан, который не знает покоя.


Санкт-Петербург. Университет. Музей.

Омельчук: Он умер в двадцатом веке, но честный сын девятнадцатого ?

Профессор Игорь Дмитриев, историк науки, директор музея Д. Менделеева в Санкт-Петербургском университете:

—  Не сказал бы. И да, и нет. Менделеев очень консервативен как ученый: этот человек не признавал практически все крупные открытия (естественно, кроме периодического закона) девятнадцатого века. Не признал открытия электрона, не признал открытия радиоактивности, хотя в лаборатории Кюри в Париже все сам посмотрел. Он не признал теории коллеги Бутлерова, теории электролитической диссоциации Ренуса. Многое другое. Его возражения иногда очень дальновидны и конструктивны, иногда же... Вот его знаменитая фраза (1906 год): «Современная мысль, запутавшаяся в ионах и электронах. Решение жду не отсюда, но вряд ли дождусь». Менделеев, выскажусь так: не ученый в прямом смысле слова, не сайентист, экспериментатор или теоретик, который занимается конкретными научными направлениями. Он натурфилософ, и периодический закон открыл, как натурфилософ. Вел себя по отношению к открытому закону, как натурфилософ. Это был, может быть, последний великий натурфилософ XIX века.

—  И человечества вообще?

—  Натурфилософская компонента никогда не исчезает из науки. Это невозможно. Одна сторона: консерватизм и натурфилософский подход. А с другой — в чем-то он для России человек XXI века. Менделеев — социальный мыслитель, у него своя собственная социально-экономическая программа и технико-экономическая: самым главным пунктом программы стояла необходимость российского государства развивать собственную индустрию, собственную промышленность, национальную индустрию.

—  Интересна мысль: неужели Дмитрия Ивановича можно вписать в реалии XXI века? Он не будет выглядеть диким анахронизмом ?

— К сожалению, да. Почему к сожалению? Александр Блок, который был женат на дочери Менделеева, говорил, что есть две России: Россия Льва Толстого, для которого паровоз — устойчивый символ зла; и Россия Менделеева — Россия, которая должна стать мощной мировой индустриальной державой. Менделеев говорил: «Продавать сырье может и дикарь». Он фактически отстаивал развитие высокотехнологичной промышленности, то, что называется сейчас «хайтек». Иначе, он повторял: «позарятся, пожалуй», имея в виду соседей России, и с запада, и с востока. Понимание он находил не у многих. Толстой говорил: надо умерить потребности. Менделеев на эго отвечал, что все разговоры о том: давайте умерим потребности, я всегда слышал от людей с очень высокими потребностями. Имея в виду и Льва Николаевича. Их взаимные отзывы примерно такие: Менделеев о Толстом: «гениален, но глуп»; Толстой о Менделееве: «мысли все какие-то глупые и больные». У них полная взаимность непонимания друг друга. Это действительно две России. Началась Первая мировая война, сотнями и тысячами гибли солдаты и офицеры, потому что шёл «снарядный голод», не имелось развитой химической промышленности. Мы начинку для снарядов получали из Германии — бензол и толуол. Пришлось по ходу войны все это делать самим. Тогдашние газеты публиковали «Не послушали Менделеева!». Россия за это «не послушали» заплатила очень дорогой ценой.

История с периодическим законом хорошо показывает, что любой классический ученый на его месте всю жизнь бы занимался законом: море проблем, на несколько поколений хватит. А Менделеев занимался вплотную законом всего год и 7 месяцев. Правда, в разные периоды жизни возвращался, все время, скорее всего, думал о законе, это верно! Но через год и 7 месяцев, в начале 1870-х годов у него в дневнике появляется, казалось бы, неожиданная запись о насосах. При чем здесь насосы? Он всемирный периодический закон открыл, и... насосы. Впрочем, не все так просто. Он искал так называемый мировой эфир, некую тонкую субстанцию. Он шел путем древних мыслителей. Представление о мировом эфире восходит к поздней античности раньше. Это некая субстанция, которая заполняет всю Вселенную, пронизывает все предметы и которая отвечает за гравитацию, за электромагнетизм, за химическое сродство. За все. Менделеев полагал: мировой эфир — конкретное вещество и оно должно занимать место в периодической системе. Посмотрите, вот копия его личного варианта, здесь написано — перед водородом: «Легче всех мировой эфир в миллионы раз». Он решил обязательно найти этот мировой эфир. Толстовская зеленая палочка. Если он экспериментально найдет этот эфир, если он в колбочку, грубо говоря, его соберет, то у него появится загадка ко всем тайнам бытия. Понимаете?

—  Разгадка?

—  Да. Ключ к разгадке всех тайн бытия. Всех основных взаимодействий, которые существуют в природе: электричество, магнетизм, тяготение. В таком ракурсе периодический закон для него - лишь одна из ступенек. Дальше перед ним стояла более глобальная и более интересная для него задача. Он посвятил почти семь лет поискам мирового эфира. Понятно, ничего не нашел. Полтора года на гениальное открытие — семь лет на заблуждение.

—  Будем гениально заблуждаться вместе с Дмитрием Ивановичем?

—  Того эфира, о котором думал Менделеев, видимо, нет. В физике XX века эта идея не умерла, воскресла, но в несколько ином преломлении. Я знаю много людей около науки, которые считают, что можно эфиродинамику развить. Дай-то Бог! Я думаю немного иначе: люди, которые имеют представление о квантовой электродинамике, квантовой теории поля, они понимают суть. Но не так, как Менделеев, что можно в колбочку собрать некое вещество легче водорода и с ним что-то делать.

—  А вдруг?

—  Посмотрим. Жизнь полна неожиданностей.

—  Неожиданные пророчества менделеевские проявились?

—  У него было много предсказаний в самых разных областях, в социальных и научных. Ему очень повезло в признании периодического закона — три предсказанных им элемента были открыты при его жизни. В 1875 году галлий, потом скандий, в 1886-м германий. После открытия германия, со дня открытия прошло лет 17, началось кардинальное изменение отношения к периодическому закону.

—  За этой «конторкой» сформулирована периодическая система?

— Да.

—  Менделеев, как понимаю, сибиряк рослый?

—  Да. Он чувствовал себя уверенно, действительно высокого роста, широкоплеч. Сибирская натура. Его не зря же сравнивали с Богом Саваофом. Нет, не зря. На роль Саваофа он очень годился. Во всех смыслах.

Омельчук: Он дожил до седой бороды?

Дмитриев: Седина пришла в конце жизни. Впрочем, «растительность» на лице у него всегда была довольно обширная. Это отражало и принадлежность к своему поколению разночинной интеллигенции, природную естественность. Наверное, подспудно сознавал, что сходство с Саваофом неслучайно. Каждый свой мир творил.

Автор:

—  В основе нашего мироздания лежит нечто очень простое. Элементарное. Но... Неуловимое. Трудно постижимое.

Он искал эту азбуку мироздания. Какую-то очень простую формулу. Когда... Нам всё станет ясно.

Формулу. Навсегда. Она же существует. Мир формулируется. Строгая формула мира есть.

Т.е. никогда.

Он заблуждался? В таких вещах не ошибаются, не заблуждаются.

Поиск — плодотворен сам по себе, и не знает оценок: плюс или минус.

Ясно, что как и его натура — мироздание стоит на противоречиях. Элементарных.


Санкт-Петербург. Памятник Менделееву у Палаты мер и весов.

Профессор Александр Макареня, ученый-химик:

—  Менделеев знал немецкий, английский, французский языки, но лучше всего французский. Казалось бы, почему? Он же все-таки мещанин, но дворянин. Знаете, что Менделеев дворянин?

Омельчук: Соколов?

— Менделеев. Отец его — да, Соколов. Дворянского звания.

—  Вы влюблены в Менделеева?

—  Безусловно.

—  В личность или профессионала?

—  В профессионала.

—  Не в личность?

—  Нет.

—  Вы произнесли такие слова: Менделеев — дворянин, но обыватель. Что вкладываете в это?

— Он написал Николаю II три письма, Александру III несколько писем, несколько Александру II — имел разговор по поводу крепостного права. Но все-таки он был вдали от этих царей. Его знали в Отечестве как экономиста, как юриста, правоведа. Даже как филолога. Он представлял университет в поездках по России в разных ипостасях, и сам был университетом. Не универсальным ученым, а именно — университетом. Менделеев любил искусство. Он сам писал стихи, он любил стихи. Любил Тютчева, любил Пушкина, любил Ершова. Любил, конечно, искусство. Коллега Бородин же и химик, и композитор. Он любил живопись. Архип Куинджи — его любимый сосед в Петербурге. Врубеля любил, он сосед из Омска. Про него не скажешь: скрипка, кларнет, труба. Он человек науки, но и человек искусства. Этого у него не отнять. Человек — мощная симфония, симфонический оркестр.

—  Он — сын времени или выпадает из своего времени?

—  Он — выпадает. Поднимается, безусловно, выше, гораздо выше.

—  Менделеев и Петербург — не случайно?

—  Не случайно.

—  Собираются две особости?

—  Безусловно. Куинджи это слон живописи. Блок Александр Александрович — премьер в поэзии. Что характерно для Дмитрия Ивановича — обязательно новая живопись, новое искусство, новое слово. Безусловно. Но обязательно классика. Новая классика.

—  Новая эстетика науки?

—  Да. Менделеев — Серебряный век. Он в том числе из Серебряного века. Сын Серебряного века. У Менделеева личное восприятие Достоевского было все-таки не очень. Прямо нельзя ответить: да — нет.

—  Но сопоставимо: Достоевский и Менделеев?

—  Безусловно, безусловно.

—  По принципу отторжения?

—  Безусловно.

—  Менделеев играл в карты?

—  А как же. Кедрова Банифатия Михайловича, академика, знаете? Он здесь часто бывал, в квартире Менделеева. Кедров говорил: — Менделеев особая фигура. Я ему: периодический закон — это игра в карты.

—  Не слишком ли примитивно?

—  А что тут удивительного?

—  Менделееву выпало четыре туза?

—  Четыре масти.

—  Он был заядлый картежник?

—  Утро, ночь, вечер, день. Четыре карты.

—  Менделеев курил?

—  Немилосердно.

—  Это о чем говорит?

—  Привычка.

—  В жизни Дмитрий Иванович экономный человек?

—  Да, очень.

—  Жадноват?

—  Нет. Так не надо. Он, конечно, понимал: деньги надо зарабатывать.

—  А умел зарабатывать?

—  Да и нет. У него случилось событие, он стал заниматься пороходелием. Какие деньги платить ему? Советуются с министром. Говорят, надо триста тысяч ему. — Вы хотите триста тысяч? — Ну, надо подумать.

Омельчук: Сибиряк цену копейке знает?

Макареня: Знал.


Автор:

—  Это Менделеев посчитал, что к началу XXI века в России (в пределах Российской империи) положено жить почти миллиарду человек, миллиарду русских. Он был всегда очень строг в подсчетах. (Да-а, очень бы наш землячок удивился, узнав, сколько всего русских и россиян встретили XXI век...)

Он — очень несвоевременный человек. Для своего времени, для любого.

Очень земной, жив — курилка! — он выламывается из любого своего образа. Не вписывается ни в один.

Он открывал нечто важное в этом мироздании.

Я же сделал небольшое открытие для себя, занимаясь Менделеевым.

Он очень похож на ученого.

Вылитый.

Классический.

Хрестоматийный.

Но не ученый.

Больше чем ученый.

Русский-то язык и не знает таких слов, что может быть солиднее ученого.

Вот тут-то и задумываешься: если больше чем ученый — то кто

же?

Философ? («Натурфилософ» — по Дмитриеву?)

Мыслитель? Пророк?

Мудрец?

Трагедия личности и очередная трагедия русского гения.

Но Менделеев не стал своим Конфуцием для русского народа.


Тобольск. Международная менделеевская конференция.


Профессор Джанг Ил Джин, президент Международного союза химиков, Южная Корея:

— Вы должны помнить: из Азии пришло много химических изобретений. Китайцы изобрели в свое время порох, бумагу, шёлк, ничего удивительного в том, что человек из Азии, Менделеев создал таблицу периодичности элементов. Ничего удивительного нет! Очень важный момент: азиатские матери очень много внимания уделяют образованию своих детей. Мы должны помнить, как много мать Менделеева сделала для него.

Омельчук: Мама — соавтор?

—  Без сомнения.

—  Вы основательно проштудировали биографию Дмитрия Ивановича Менделеева. Какая история его жизненного пути особенно привлекла Вас?

—  Его всегда интересовали вопросы справедливости и справедливого мироустройства. Он старался держаться подальше от протестных действий. Однажды студенты в университете, выражая свой протест против каких-то политических действий властей, написали большую петицию и попросили Менделеева подписать ее. Он отказался. Он сказал студентам: для будущего России вам нужно больше внимания уделять обучению в ваших аудиториях, а не вне их.

—  Господин Ил Джин поступил бы в такой ситуации точно так же, как Менделеев?

—  Мне очень близка его позиция. На мой взгляд, очень важно: чтобы поднять страну — нужно именно больше времени проводить в аудиториях, в библиотеках, а не сражаясь на улицах. Менделеев очень разносторонний, гуманитарно образованный человек. Он любил людей, поощрял людей искусства, у него дважды в неделю собирались поэты и художники. Частые визиты вызывали некий протест со стороны его супруги.

Омельчук: Есть вклад Дмитрия Ивановича в то, что целый год человечество будет жить под звездой химии?

Джанг: Менделеев значим не только для российской, но и всемирной науки. 15 лет назад мы в Корее праздновали 160-летие Менделеева. Я лично перевел книгу Менделеева, она бесплатно распределена среди членов корейского научного химического общества. Очень горд, что именно я переводчик этой книги. 2011 год объявлен Годом химии для человечества. Я беседовал на этот предмет с земляком, Генеральным секретарем ООН господином Пан Ги Муном.

Автор:

—  Ему уже 65. Новое столетие приближается. Двадцатый век. А его девятнадцатый век справился со своими задачами? Он же родился в рабской стране — при нем, совсем еще недавно отменили крепостное право.

Двадцатый век Россия встречает свободной страной, стремительно развивающейся, идущей к своему пику — стать самой сильной в Европе и мире. Россия близка к цели. Задача конкурирующего мира — уронить Россию. Ее и уронят, в 1914 году, на Первой империалистической. И добьют в 1917-м.

В 1899 году Менделеев едет в долгую командировку по России, с заездом в Сибирь, на родину в Тобольск. В последний раз увидеть купола божественной Софии.


Дмитрий Менделеев. 10 октября 1899 года. Тобольск.

«...Чувствуя, что увлекаюсь изложением своих субъективных отношений, постараюсь остальные дни моего пребывания в Тобольске описать с возможною краткостью...

В субботу (3 июля) рано утром поехал в село Аремзянское, где был стекольный завод, давно сгоревший, введенный моей покойной матерью Марьей Дмитриевной, урожденной Корнильевой. Она там построила в 1844 году деревянную церковь, еще и теперь бодро стоящую, хотя дом, где мы жили, за ветхостью разобран. Завод был на земле посессионной, отошедшей потом в казну и пошедшей отчасти крестьянам. Рядом часть земли была корнильевская; ее-то у наследников Корнильевых и купил А.А. Сыромятников, поехавший вместе со мной. Верст 30 до Аремзянки чрез Коноваловку ехал с дождем, но затем глянуло солнышко, и светло было в те три часа, которые провел в селе Аремзянском. Встреча, пребывание и проводы крестьянами, среди которых оказалось семь сверстников, стоят особо; в церкви, когда о. Михаил служил молебен, пели ученики...

Усталый, но несказанно довольный сделанной поездкой, возвратился я опять с дождем в Тобольск. Утром, после обедни, отправился в Тобольский музей, прекрасно устроенный, содержащий чрезвычайно поучительное собрание местных — до севера включительно — вещей и предметов торга и промышленности. Тут встретил попечителя музея Леонида Михайловича Князева и Николая Лукича Скалозубова, и теперь пополняющих музей не только такими предметами, как всевозможные портреты Ермака Тимофеевича или всякими образцами местных изделий от мягких ивовых стружек (их скоблят ножом), применяемых самоедами вместо тряпок, до остатков изделий стеклянного завода, на пепелище которого я был вчера, но и всякими картами и картограммами губернии, представляющими величайший интерес вследствие обширного развития губернии с севера на юг. Таковы, например, карты разводимых хлебов и их урожаев, границ распределения древесных пород, метеорологические и разные иные. Но карта лесов еще не могла быть сделана, потому что не все части расследованы с такою полнотою, с какою г-н Дунин-Горкавич обследовал леса самого севера Тобольской губернии по обе стороны Оби, начиная с Сургутской волости.

...Положение Тобольска само по себе очень красивое, в чисто русском стиле старых наших городов, чрезвычайно выигрывает в экономическом отношении от того, что под ним протекает многоводный Иртыш. У меня в дни пребывания в городе и в минуты отъезда все время рисовался перед глазами могучий Иртыш, из Китая текущий сюда и широким путем лучше всего объединяющий и связывающий всю обскую систему, которая обилует не только рыбой, хлебом, всяким мясом и лесом, но и постепенно наплывающим народом, жаждущим при помощи многих железных дорог вступить в более тесное сближение с остальною Россией, чем было до сих пор. Великая Сибирская дорога пробудила всю Сибирь, но этого одного пути, очевидно, мало, необходимы другие, и первым по очереди, конечно, будет путь на Тобольск, потому что тут исторически и самой природой скоплены судьбы всей Западной Сибири. Тогда только, когда дойдет железная дорога от центра России до Тобольска, родной мне город будет иметь возможность показать свое превосходнейшее положение и настойчивую предприимчивость своих жителей, хранящих память о старой силе древней столицы Сибири».

Автор:

— Кто построил мощный нефтехимический комбинат в Тобольске? Смешной вопрос? Дзираев? Юдин? А может, Менделеев?

Дмитрий Иванович — из своего пронзительного далёка как бы призывал: стройте здесь!

Как бы здесь без лишнего пафоса понять и произнести: он жив и все еще на работе.

Его великая фраза:

—  Сжигать нефть — топить ассигнациями.

До сих пор в России неуслышанное предостережение.

В нефтяном деле Менделеев — большой дока: и практик, и теоретик. До сих пор многие исповедуют его формулу органического происхождения нефти и, не преувеличивая, ценят его практический вклад в развитие отечественного, царского еще нефтепрома.

...Менделеев — центр России.

Все-таки мне кажется неслучайным, что по существу он родился в центре, в сердце тогдашней Российской империи, что-то взбрело в его гениальную голову, и он принялся вычислять математически географический центр своей России. Нашел его в Сибири. Севернее, за Сибирскими Увалами. Но если провести небольшой круг из этого центра — Тобольск, понятно, оказывается в центровом круге империи. Ох, не случайно.


Усадьба «Боблово» под Москвой. Музей. Осень. Листопад.

Сквозящие пространства.

Любовь Хайруллина, научный сотрудник музея «Боблово»:

Ой, конечно, помнят, прекрасная вязовая аллея, помнит его березовая роща, посаженная им самим; «парк в английском стиле» и часть парка, разбитая уже самим Менделеевым. Деревья памятливы, живут долго и помнят, хорошо помнят Дмитрия Ивановича.

Омельчук: Настоящий мужчина: все мужские предназначения божественные выполнил, деревья посадил, дом построил...

—  Сыновей нарожал, дочерей.

—  Здесь, в Боблово Дмитрий Иванович чем любил заниматься?

—  Это место его летних вакаций. Изначально Боблово им приобретено как место, где можно поставить сельскохозяйственные опыты, программу которых он сам разработал, чтобы доказать на практике: наши для сельского хозяйства неудобные земли могут давать приличные урожаи. В течение трех лет он доказал, что урожаи могут быть выше привычных в два-три раза. Сажал овёс и рожь, в принципе сажались все культуры, которые можно было выращивать.

—  Использовал наемный труд?

—  Обязательно, обязательно.

—  Эксплуатировал здешних крестьян?

—  О какой эксплуатации говорить, крепостное право отменили в 1861 году.

—  Платил хорошо?

—  Более чем. Местные жители всегда знали, что в его имении всегда можно найти работу. Достойно оплачиваемую.

—  А показухой, как великий Лев — за плугом сам?

—  За плугом — нет, но вспоминает, что вставал очень рано, садился обязательно за письменный стол, выходил к чаю, к завтраку. Потом работа с лопатой в саду, объезжал на лошадях свои поля. Местные жители его очень любили. Считалось, что к Менделееву всегда можно обратиться с вопросом, всегда даст ответ. Дмитрий Иванович, когда его называли «барином», сердился: «Какой я барин? Всю жизнь тружусь. Зовите меня просто Дмитрий Иванович, и я тебя буду звать по имени-отчеству». В «Заветных мыслях» он часто в разных главах возвращается именно к своим опытам по сельскому хозяйству в Боблово. Вспоминает, анализирует.

—  Любил это место?

—  Очень. В своих письмах детям он говорил о земле, о лесах: «Берегите землю. Лес продавайте, продавайте на корню. Но обязательно сажайте молодой». Я закончила химико-технологический институт в свое время и работала на разных предприятиях. Мои корни, корни родственников отсюда. В соседней деревне Ивлево, она принадлежала усадьбе Боблово, проживали мои предки. Моя бабушка оттуда, будучи совсем маленькой, посещала усадьбу, знала Анну Ивановну. Хорошо знала Ивана Дмитриевича, сына Дмитрия Ивановича и всегда говорила очень благоговейно о Менделееве. Помню, на первом курсе на лекции по общей химии кто-то о Менделееве отозвался, скажем так, не совсем тактично. Меня это невероятно покоробило. Прежние крестьяне себе такого бы не позволили.

—  Бабушкин пиетет?

—  Благодаря бабушке. Менделеев, я бы не сказала «широкая натура», он как раз человек очень практичный.

—  А женщинам нравятся практичные мужики?

—  Трудно сказать. Смотря, каким женщинам...

—  Практичный Менделеев Любови нравится?

—  Вы провоцируете...

—  Хорошо, Вы — ипостась своей бабушки?

—  Вы провоцируете.

—  Я от Вас первый раз услышал, что великий ученый впадал в депрессии. Что было причиной? Активнейшая же натура.

—  Он не обращал внимания на то, что о нем скажут, мнение коллег ученого мира было для него несущественным. Цену себе он всегда знал.

—  И не важнее ли было его мнение об ученом мире?

—  Тут очень много подводных камней, которые...

—  Давайте достанем один подводный камень.

—  О-о-о-о, а он не обидится, Дмитрий Иванович?

—  А он такой?

—  Именно.

—  Он сам себе нравился?

—  Конечно.

—  На что он будет обижаться?

—  Ну, подводный камень. Слухов, конечно, много о нем ходило, разных, например, история с его приемной дочерью или, как считали, его дочерью... Многие исследователи заявляют, что на самом деле у Менделеева была внебрачная дочь, он, в принципе, не отрицал, но потом в приватной беседе с сыном признался: «Да нет, она не моя дочь». Эту девочку приписывали ему потому, что Менделеев как порядочный человек, узнав, что женщина, с которой был очень хорошо знаком (это период его командировки в Гейдельберг, в Германию, они много путешествовали своей компанией, в их компании была певичка), родила девочку, единственный из всей компании помог ей материально.

—  За что и пострадал?

—  Представляете.

Омельчук: Любовь Васильевна простит Дмитрию Ивановичу внебрачную дочь, если бы вдруг...

Хайруллина: Я думаю, что и Анна Ивановна, и Фиоза Никитична простили, если бы это было на самом деле.

Автор:

—  Наш рассказ о Менделееве-сибиряке, о Менделееве в Сибири, о ревнителе Севера, энтузиасте и идеологе Северного морского пути России. Великом ученом, выдающемся мыслителе и российском мудреце державного замеса.

Мир — хаос.

По крайней мере, человеческое знание о мире настолько неполно, что каждый на этой планете вряд ли ощущает себя вне хаоса. Человеческий гений по крупицам осознает системность мира, в котором мы существуем.

Менделеевское открытие — не просто периодическая система элементов целого, это открытие периодической системы жизни. Есть ломоносовское определение о том, кого должна «российская земля рождать». Сибирская земля подарила человечеству Дмитрия Менделеева. Это человек, который использовал все шансы. И — что дал шанс России.


Тюмень. «Менделеев-haus». Кабинет Менделеева.

Профессор Виктор Копылов, историк науки:

—  Менделеев, кстати, считал себя сибиряком. Выделял. Гордился.

Омельчук: Согласимся с ним?

—  Да. Он везде писал, «моя Сибирь», «скучаю о Сибири». Сидит где-нибудь в дорожном кафе в Швейцарии и ностальгирует, как ему неприятна теплая Швейцария и как тепло вспоминается холодная Сибирь. Его же гибель — что надо так называть, он же не просто случайно простудился, он ничем особенно не болел, отличался отменным здоровьем, но, встречая высокого государственного чиновника, князя, обхаживая его, а встречал в морозный день на крылечке, и простудился. Надо сказать, как химик он закончился к концу 1880-х годов. Больше того, когда его называли великим химиком, он отмахивался: какой я химик? Чем я только в жизни ни занимался. Действительно, он занимался нефтью, историей науки, занимался военным делом, предложил секретный состав пороха и был создан мощный порох, которого Россия не знала. Существуют байки: Дмитрий Иванович чуть ли не отец русской водки. Это далеко не так. Но в конце 80-х годов XIX века он перешел к экономическим, философским вопросам развития России, и эти темы продолжал до последних дней жизни. Я более чем уверен, доживи он до Октябрьского переворота, думаю, он бы внес в струю революционной религиозности определенную лепту. Если бы Дмитрий Иванович дожил до 1922 года, когда Ленин выдворял замечательных ученых за рубеж, помните? Так он бы и Менделеева тоже из России выдворил за его заслуги. Менделеев, между прочим, о социализме высказывался очень резко.

—  Трезво?

—  Резко и трезво. О коммунизме тем более — это утопия: если государство будет следовать этими тропами, указанными социалистами, то придет к гибели промышленность в первую очередь. Так ведь и случилось.

—  Вы вспомнили эпизод: обхаживал великого князя, простудился и умер. Он царедворец? Или принимал этикет своего времени?

—  Терпеть не мог всякие приемы. Он приходил в бешенство, когда его обязывали на эти приемы приходить в фирменном сюртуке с орденами, мучался, когда надевал форменные сапоги, прыгал по всей квартире, натягивая этот самый сапог, при этом ругался нещадным образом. В последние годы он руководил Палатой мер и весов, это научное учреждение. Он говорил: «Беда как в России трудно раздобыть на науку деньги». Перманентная беда. До сих пор можно эту фразу произносить. Он обхаживал этого князя с единственной целью, чтобы добиться финансирования актуальной темы. Перед его приходом обязал всех сотрудников Палаты везде как попало расставить стулья и столы, в беспорядке. Князь шел и запинался, а Дмитрий Иванович извинялся: «Прошу прощения-с, извиняйте-с, тесно».

— Большой актер?

—  Теснота-с... Но деньги выбил. Ценой болезни, приведшей к смерти.

—  Он своевольный, крутой, по-мужски разборчивый?

—  Касаемо женщин? Не думаю. Он женился на падчерице Петра Ершова Феозе Никитичне, женился не по любви, просто знакомы по Тобольску, родители знакомы. Ершов — большая сибирская фигура, может, и это привлекло, тогда ведь сватовство существовало, а не любовь. Сосватали и женились. Прожили немножко, спохватились, совсем не то. Но он никогда не относился к ней плохо, когда они развелись, он все ей отдал, имение в Боблово, выплачивал каждый месяц большую часть своей зарплаты. Ему вечно денег не хватало, он искал посторонние приработки. Вот отношение. По сути, у него всего было две женщины, первая и вторая жена. Порядочный человек.

—  Есть какая-то закономерность, что его зятем становится совершенно сумасшедшая личность — Александр Блок?

—  Почему сумасшедшая?

—  Разве нет?

— Ну, если с этой точки зрения подходить.... Любой талантливый человек выбивается из общей колеи... Менделеев тоже в какой-то мере сумасшедший. Гений.

—  Вот два сумасшедших собрались?

—  Два гения. В одной семье по существу. Это не случайность, дело в том, что ректор Санкт-Петербургского университета Бекетов и Дмитрий Иванович Менделеев большие друзья. У них дачи по соседству, под Клином. У Менделеева — в Боблово, через речку Шахматово — имение Бекетова. Блок племянник Бекетова. Дочь Менделеева — очень талантливый человек, считаю, не менее талантлива, чем сам Блок. Они встречались, появилась взаимная симпатия. Любовь Дмитриевна специалист по истории балета. Я читал ее книгу, она не менее захватывающа, чем стихи Блока.

—  Разве на детях гениев природа не отдыхает?

—  Бывают исключения. Любовь Дмитриевна как-то осталась в тени Блока. Она достойная жена великого поэта. Хорошо знала его недостатки и умела прощать.

—  Менделеевский характер?

—  Может быть.

—  Сам Дмитрий Иванович умел прощать?

—  Как можно говорить, что не умел: в России, по сути дела, его не признавали. Он почетный член 80 научных обществ всех стран и континентов, а в России только член-корреспондент Академии наук, в Академию его забаллотировали. У него не хватило одного голоса на Нобелевскую премию.

—  Русский голос?

—  Это тайна Нобелевского комитета, но голоса не хватило. У него скверный характер, он мог накричать, затопать ногами, он очень добрый человек. У него был служитель Степан, из деревни приехал в Питер, счел себя городским жителем, нахватался терминов городских: ваше высокоблагородие... Пришел Дмитрий Иванович на работу не в духе, прибор не вымыт, почему-то переставлен, накричал на этого Степана. Тот стоит, понурив голову. Дмитрий Иванович прошел в кабинет, сел, успокоился: чего это я на него накричал, хороший работник, мастер — золотые руки. Вышел в коридор: «Брат Степан, ты уж прости меня, с кем не бывает». «Дак, ваше превосходительство...». Дмитрий Иванович не любил превосходных степеней. «Я Дмитрий Иванович». - «Ваше превос...» — «Я Дмитрий Иванович». «Дак с одной стороны Дмитрий Иванович, а с другой ведь как подойти». — «Ты что, дурак, не хочешь меня простить?» Затопал ногами, ушел к себе.

—  Чисто сибирское в характере Менделеева присутствует?

—  Во всем.

—  Это топанье ногами — наше, сибирское?

—  Его поговорка: «От как я сказал. От как я увидел. От как я услышал...» «От» — чисто сибирское выражение. Сейчас оно вышло из употребления. У него патриархальный стиль в квартире сохранялся. Увлечения совсем не столичные. Мастерил чемоданы, увлекался изготовлением чемоданов. Он ходил в магазин, покупач угольнички, гвоздики со шляпками, кожу, прочее. Как-то пришел в магазин, продавец уже знает, что ему надо, выкладывает на прилавок. А второй посетитель спрашивает шепотом: «Это кто такой?» Продавец на него сверху вниз: «Вы разве не знаете? Это ж самый знаменитый чемоданный мастер в Санкт-Петербурге».

—  Виктор Ефимович, Вы вспомнили, что Россия, если не отторгала, то не хотела признавать заслуг своего великого сибирского сына. Почему?

—  Причин много. Во-первых, засилье в Академии наук нерусских фамилий. Во-вторых, взрывной...

—  Менделеев тоже не очень русская фамилия. Русская Соколов.

—  У него взрывной характер. Он мог зайти к министру просвещения Делянову, пнув каблуком дверь, и устроить скандал. Разве это министру понравится? Не зря у нас из века в век говорят, что нет своих пророков в Отечестве. В Соединенных Штатах Америки в одном университете есть стена, там размещены 10 барельефов наиболее выдающихся ученых Земли за все времена цивилизации. Аристотель, Лавуазье, Копериик, Галилей, Ньютон и... наш Менделеев. А где у нас в России Менделеев?

—  А Вы бы поставили его на какое место?

—  Если не на первое, то на второе.

—  С годами у Дмитрия Ивановича характер сквернел?

—  Наоборот. Он мудрел. Он стал спокойнее. Любой добытый материал осмысливал с философской точки зрения — в молодости этого не было. Периодическую систему, кстати, он не считал своим большим достижением. Великий человек может позволить себе быть скромным.

—  Периодическая система элементов или периодическая система жизни?

— Замечательный вопрос! Когда Дмитрий Иванович составил свою таблицу и благодаря ей открыли несколько элементов, которые он предсказал — это же философский камень этой самой таблицы. Когда менделеевская таблица была создана — об электронах, ядрах, атомах ничего не было известно. Современная таблица элементов Менделеева только внешне напоминает собственно менделеевскую, а как там внутри устроено все... Возьмите тот же водород, простейший, первый элемент его таблицы, в современной таблице указано, сколько орбит у электронов, на каком расстоянии они от ядра.

—  Модель Вселенной?

—  Да, модель Вселенной. Вот что значит гений человека. Он создал как бы конспект будущей Вселенной, которую мы изучаем и познать которую до конца никогда не сможем. Но благодаря Менделеевской таблице мы знаем невероятно много, однако ж начал это все Дмитрий Иванович Менделеев. Его открытие — не просто техническое решение, это философия. Глобальная.

Омельчук: Россия — умная страна?

Копылов: У Вас есть сомнения? Разве в глупой стране могут появляться такие люди, как Менделеев?

Автор:

— Ходил по земле мужчина — рослый, статный, бородатый, вдохновенный сибиряк. Всматриваясь в этот мир, творил свой — и эти мироздания совпадали.

Думая о Менделееве, решаешь вопрос о бессмертии: смертный человек не заканчивается, если он ответил на какие-то вопросы и задал человечеству свои.

Он разгадал какие-то загадки бытия. Но и он, разгадчик — сам по себе загадка.


Тобольск. Красная площадь. Прекрасное сибирское лето.

Международная менделеевская конференция.

Профессор Николь Моро, химик (Франция):

— Менделеев для меня был загадочной фигурой. Я всегда его помнила уже в пожилом возрасте, на фотографии, с длинной бородой, с длинными волосами. Вчера нам показали большое количество фотографий, где он молод и привлекателен. У него очень симпатичная мать, можно судить о том, что и сам он физически, как мужчина, тоже привлекательный человек.

Омельчук: Это всё, что привлекло парижанку Николь в сибиряке Менделееве?

Моро: Это мой образ. Его образ для меня остается загадочным. Я не знаю, каков был его голос, но повторю, для меня он загадочный персонаж. Загадочный и в научном, и в умственном плане, потому что его разносторонность интересов от химии до экономики и управления природными ресурсами очень впечатляет и делает его крайне загадочным.

Автор:

— Это очень не точно: Предтеча.

Но почему? Почему мне хочется называть его так: предтеча?

Чему предшествует Менделеев? У меня ощущение, что Менделеев чему-то предшествует. Очень важному.

Его имя рождает ощущение, что, нет — не просто его родная страна, Россия — всё человечество стоит накануне неких невероятных, небывалых, очень важных для себя открытий.

Даже так: Менделеев — это: в силах человека постигнуть все неизбежные тайны. Мироздания.

Они придут к нам во сне? Пусть во сне! Озарение — кульминация системности.

Мы не только можем предсказать пропущенный элемент — кирпичик мироздания, мы можем постигнуть сущностную структуру мироздания.

Еще мгновение! и — отталкиваясь от его титанических потуг человечество расшифрует свое мироздание, законы существования. Код мироздания.

Это возможно.

Менделеев... Это возможно!

Плывут титры: «ПРЕДТЕЧА»

В поисках личности Д.И. Менделеева работала съемочная группа телерадиокомпании «Регион-Тюмень» в составе:

Автор сценария, ведущий — Анатолий Омельчук

Режиссер — Людмила Борисова

Телеоператоры — Сергей Лыкасов, Максим Марченко

Режиссер монтажа — Владимир Рянин


## До смертного своего часа

Поздней осенью 1929 года в Ленинград вернулись участники Северо-Ямальской экспедиции Комитета Севера. Их было двое: студент-четверокурсник этноотделения геофака Ленинградского университета Валерий Чернецов и зоолог Константин Ратнер. Как выяснится чуть позже, они привезли настоящую археологическую сенсацию. На семьдесят второй арктической параллели Ямала были раскопаны стоянки древнего человека. Позднее, проанализировав все находки, присовокупив к этому материалы старинных путешественников, Чернецов опубликовал блестящее исследование, в котором доказательно утверждал, что уже на рубеже старой и новой эры суровое побережье Ледовитого «моря» обжито отважными морскими зверобоями и охотниками.

Экспедиция Комитета Севера, принесшая столь обильный научный материал, случилась трагичной. Как бы труднодоступен ни был «край земли», какие бы лишения ни выпадали на долю сухопутных путешественников, они возвращались живыми. Подрывали здоровье, болели, умирали молодыми, в расцвете сил, на пороге новых открытий и обобщений, но это уже на родине. Может быть, поэтому судьба Натальи Александровны Котовщиковой, Наташи, ее жизнь и ее смерть привлекают к себе особенно.

Северо-Ямальская экспедиция, отправлявшаяся из Ленинграда 15 июля 1928 года, имела в своем составе трех человек. Как и Чернецов, Наташа была четверокурсницей ЛГУ, только специализировалась в области антропологии.

Студенты-этнографы двадцатых годов, когда дух революционных преобразований пронизывал буквально все, а уж молодежь-то особенно прониклась им, пожалуй, отличались большей самостоятельностью, чем их нынешние сверстники. Наверное, еще и потому, что кадров для работы на национальном Севере не просто не хватало, их не существовало. Во время своих практик будущие этнографы работали учителями в интернатах, которые они сами же и организовывали, секретарями райкомов, инструкторами по туземным делам. Но, конечно же, все это параллельно с исследовательской работой.

За плечами Котовщиковой и Чернецова — участие в Приполярной переписи 1926-1927 годов. Журнал «Этнограф-исследователь» особо отметил это: «В особенно трудных условиях приходилось студентам-этнографам работать на северных окраинах, куда вообще не было желающих ехать на перепись, особенно таких, кто бы знал туземную жизнь и язык. Студенты Чернецов, Каминский и Котовщикова работали у вогулов и остяков».

Цитирую дальше журнал «Этнография»: «Всезнавшие Наталью Александровну всегда поражались ее исключительной энергии и тому упорству, с каким она работала. Благодаря своей живости и общительности Наталья Александровна с совершенно исключительной легкостью и непосредственностью подошла к самоедам и добилась с их стороны такой откровенности, до какой другие этнографы не могли дойти и за много более длительные сроки».

Случайно ли, что и вторую практику Валерий и Наташа проходили вместе? Может быть, они узнали деловые качества друг друга во время переписи на Северном Урале. Возможно, между ними существовало нечто большее, чем студенческая дружба?

Северо-Ямальскую экспедицию организовало Ленинградское филиальное отделение Комитета Севера (под научным патронатом профессора В.Г. Богораз-Тана). А субсидировали Центральное конвекционное пушно-заготовительное бюро, Росгосстрах, Уралгосторг и научно-исследовательская секция Комитета Севера. Перед экспедицией поставлен комплекс задач.

Научную программу составили Богораз и студенты-северяне из семинарии культуры Полярного круга Ленинградского восточного института. Особое внимание уделялось изучению фольклора, «анализ которого, — но мнению Богораза, — может дать совершенно новые данные для изучения более древнего быта самоедов и, возможно, даст какие-нибудь указания связи их современной культуры с культурой палеоазиатской».

Этнографы того времени не признавали кратковременных наездов в «поле». Исповедовалась теория «этнографического года» — «лето плюс зима плюс лето». Котовщикова, Чернецов и Ратнер собирались пробыть на Северном Ямале 13 месяцев. Это позволяло им исследовать полный годовой хозяйственный цикл, проследить временные охотничьи сезоны.

Из Архангельска на восточный берег Ямала к мысу Дровяному экспедицию доставил знаменитый ледокол «Малыгин». Дровяной, хотя от него до ближайшей госторговской фактории почти 800 километров, считался «местом относительной оседлости». Проводника прислали обдорские власти — Терентьева. Грамотный зырянин хорошо знал ямальских ненцев.

Всю зиму велась целеустремленная работа. Участники экспедиции разделились, наметили маршруты, каждый работал самостоятельно. Им пришлось испытать все «прелести» северного путешествия — дымные, грязные жилища, вшей, невозможность вымыться в бане, непривычную пищу, скуку долгих дорог, страшенные морозы, которые летом сменяются не менее страшным бедствием — комарами. Студентам пришлось столкнуться с условиями настоящего первобытного существования.

К весне экспедиция перебралась с востока полуострова на его западное побережье, туда, где Чернецову предстояло сделать сенсационные открытия. Но это произошло летом. А весной экспедиции предстояло пережить самые тяжелые дни. Что же произошло в безлюдной тундре?

Уже вернувшись в Ленинград, Чернецов опубликовал некролог, в котором освещены обстоятельства гибели Наташи. 10 мая экспедиция в полном составе собралась в чуме Няноге Вэнога. Обсуждался план работы на ближайшие недели. Ратнер отправлялся к проливу Малыгина для стационарных наблюдений. Чернецов наметил маршрут к мысу Тиутей-Сале. Котовщикова с Терентьевым и экспедиционным обозом намеревалась достигнуть малыгинского побережья, где была намечена встреча с зоологом.

Однако сразу после отъезда Чернецова и Ратнера Наташа вынуждена изменить маршрут. Подъехавшие оленеводы сообщили, что гидрографическое судно «Прибой», в прошлую навигацию оставившее припасы для экспедиции на западном Ямале, выгрузилось не в устье реки Яды, как обговаривалось заранее, а севернее на 25 километров, у мыса Хази-Сале. Ей пришлось попросить каюров Тёроку и Тэл Вэногов держать курс к этому мысу. Терентьев уехал к оленеводам, у которых еще не провел перепись. Найдя оставленный «Прибоем» груз, Котовщикова устроила для себя временную палатку из паруса, наброшенного на нарты. Вэногов она отправила с запиской к Ратнеру, где сообщала об изменении маршрута, заметив, что ей нездоровится. Сытые олени, по ее расчетам, должны были преодолеть 50 километров (туда и обратно) за сутки. Но здесь начинается цепь трагических случайностей.

Ратнер, разбив палатку в намеченном месте, проводил зоологические маршруты. Связи с внешним миром он не имел, но наткнулся на чум пастуха Окотэтто. Оленевод сообщил ему о болезни Котовщиковой. Константин Яковлевич попросил довезти его до Хази-Сале или по крайней мере указать дорогу — до Наташиной палатки было не больше трех десятков километров. Но пастух спокойно заверил его, что завтра за Ратнером приедет Тёроку. Однако каюр не приехал, а на следующий день поднялась страшная, обычная в этих местах июньская пурга. Ее сменил шедший с моря густой туман. Четверо суток зоолог не мог выйти из палатки. На пятый день появился оленевод Еволе Ядне с Наташиной запиской. Ратнер торопил пастуха, но тундра набухла от бурно таявшего снега. На глазах вздувались тундровые речушки, которые приходилось объезжать, делая многокилометровые зигзаги.

Когда упряжка остановилась у парусиновой палатки, Ратнер не нашел там никого. Котовщикова лежала на снегу, отойдя от своего последнего пристанища шагов тридцать.


Признаки цинги она почувствовала в начале июня. В полевом дневнике появились записи, что у нее озноб, набухают десны, порой судороги. Однако присутствия духа она не теряла и даже правила упряжкой. Рядом с жалобами на нездоровье в дневнике — отличное описание местного тюленьего промысла, которое сделало бы честь любому этнографу.

«Очевидно, смерть застала ее внезапно, — писал Чернецов, — и, идя, она упала, чтобы больше уже не встать. В палатке лежала сумка с дневниками Н.А., а когда впоследствии растаял снег, мы нашли письмо, в котором она прощалась с нами, уже не надеясь увидеться. Среди дневников были найдены еще письма, адресованные ее родным, а в одной из тетрадей она, обращаясь ко мне, писала, что старается привести в порядок записи, чтобы я смог разобраться в них после ее смерти».

Какое завидное мужество, какая отвага в последнем завещании погибающей исследовательницы!

...Мне пришлось читать письма замечательного советского североведа ленинградца Григория Вербова. Доцент-доброволец воевал у стен родного города. Но мысли о любимой науке не покидали его. В письмах с фронта своим студенткам (которые в те трудные годы считали, что не дело сейчас заниматься этнографией) он приводил в пример Наталью Котовщикову, ее преданность науке до конца, до смертного своего часа.

Известный современный этнограф, знаток северного Ямала, хороший знакомец тамошних ненцев академик Андрей Головнев имеет свою версию Наташиной гибели. Позволю себе большую цитату из его очерка «Путь к Семи Чумам»: «Чрезмерный интерес к главному святилищу ямальских ненцев (Сив, Мя — Семь Чумов на Хэхэм Сале — мысе Духов. — А.О.) стал одной из причин гибели русской женщины, этнографа Натальи Котовщиковой, возглавлявшей Северо-Ямальскую экспедицию 1928—1929 гг. По распространенной версии, она, брошенная ненцами на берегу пролива Малыгина, умерла от скоротечной цинги. Потомки свидетелей ее кончины уверяют, что “старики” отказывались везти ее на берег - не столько из-за сострадания к больной, сколько из страха перед богами. Она и прежде, будучи здоровой, просилась к Семи Чумам. Объявив Наталье, что женщинам не положено “топтать” священную землю, “старики” упорно уклонялись от поездки. До тех пор, пока... Впрочем, Тёроку Вэнга давно нет в живых, и никто не может за него сказать наверное, что изменило решение “стариков”. В последний раз Наталья, как будто, просилась уже не на святилище, а на берег, где ее мог подобрать пароход. Как говорят ненцы, она была не в себе — ее волей овладели духи, к которым она так долго стремилась. Ее доставили на берег, откуда, по поверьям, женщины живыми не возвращаются. Там, на северо-восточной кромке мыса Духов в нескольких километрах от святилища Семи Чумов и стоит украшенное корабельными цепями надгробье Натальи Котовщиковой».

Много трагических тайн в событиях, окутанных мраком полярного времени...


## Патриархи


## Виктор Муравленко. Нефтяник


«Вызов».

Синопсис телефильма.

Видеоряд: старая теле- и кинохроника, архивные фотографии, семейный архив.

Ведущий: Он любил это энергичное слово. Оно частенько повторяется в его речи. «Вызов» — слово из лексикона западного человека дела — бизнесмена. Может, подсознательно вписывая себя в деловую элиту мира, он и пользовался ее лексикой, воспринимая вызовы жизни, вызовы судьбы. Мы еще услышим — априори: «Сибири повезло на Муравленко».

Человеку трудно вырваться из объятий времени. Но — сын времени — он может преодолеть его своей жизнью.

Мне нравится именно эта мимолетная фотография Виктора Муравленко, он на каком-то очередном заседании, навис ораторски над трибуной и как бы расправил крылья. Крылатая натура.


Соратник. Геннадий Лёвин, буровик, Герой Соцтруда, начальник УБР-2 «Сургутнефтегаза»:

—  Каждый буровой мастер мог напрямую с Муравленко поговорить, поставить проблему, а Муравленко обязательно принимал решения. Понятно, если по делу. Окружение Муравленко, вся действующая система Главтюменнефтегаза знала: буровой мастер фигура, которая может напрямую общаться с Муравленко. Если, не дай бог, кто-то не обеспечил буровые бригады, ему сильно не поздоровится. Муравленко абсолютно неординарный случай, его метод напрямую работать с бурмастерами, может быть, в мировой практике не применялся. Но в Тюмени — применялся.

Виктор Иванович всегда держал слово. Я хорошего мнения об Алексее Николаевиче Косыгине. Как-то наш премьер на буровой, внимательно посмотрел, в чём работают люди, на ногах валенки, у кого-то с калошами, резиновые сапоги, кирзачи. Косыгин подозвал помощника:

—  Разве мы не можем всем дать меховые сапоги на буровую, чтоб люди в тепле работали?

—  Конечно, можем.

—  Запиши: через два месяца здесь должны быть меховые сапоги. Чтобы все бригады на Самотлоре работали в меховых сапогах.

И всё! Сказано и... забыто. Может, премьерские помощники такие. Косыгинских сапогов мы так и не дождались.

Виктор же Иванович подобных вещей себе не позволял. Он в 1970 году заявил: «50 тысяч метров пробурите — всю бригаду одену в меховые костюмы». Свое слово сдержал. Виктор Иванович такие вещи не забывал. Муравленковский стиль: не надо заигрывать с людьми, не можешь для них сделать — никогда не обещай. Виктора Ивановича буровики не то, чтоб уважали — любили, это точно. Начальство приезжает на буровую — это не всегда особо приятный факт. Лучше всего: пыль из-под колес уезжающего начальства. А Виктора Ивановича люди на буровой ждали. О своих нуждах поговорить, о бедах рассказать.


Ведущий: Говорят, у Муравленко — маршальская жесткость. Действительно так?


Соратник. Матвей Кролл, заместитель начальника Главтюменнефтегаза:

—  Насчет жуковской жесткости не скажу, знаю одно — Виктор исключительно требовательный человек. Но, безусловно, справедливый. Никогда не предъявлял к людям требований, если знал, что они не могут быть выполнены. Но когда человек мог выполнить, но не делал этого, Виктор Иванович оказывался жестким. Муравленко пользовался огромным авторитетом: никогда не проявлял равнодушия. Обязательно интересовался, как и чем живет человек. Люди знали, если они придут к Виктору Ивановичу, он всегда поможет. Муравленко не стеснялся в таких случаях беспокоить самых крупных начальников: звонил Байбакову, Шашину, Косыгину, вплоть до Брежнева, если нужна помощь человеку. С самого начала вся наша организация была построена на принципе: дело, которое мы должны поднять — Главтюменнефтегаз, не дело местного исключительно тюменского значения. Ясно же, речь идет о принципиальной революции в нефтяной промышленности страны. Смотрите: мы в 1966 году добыли один миллион тонн нефти. За год! А в 76-м, через две пятилетки добывали один миллион тонн в сутки.В сутки!

Ведущий: Почему нас сегодня привлекает судьба Виктора Ивановича Муравленко? Юбилейный повод? Он признан застойной эпохой. Герой, депутат, начальник, лауреат. В ересях не замечен, в оппозициях не участвовал. Очень корректная анкета. Кубанский казак пролетарского происхождения, студент, инженер, руководитель. По-советски стабилен. Мест работы немного: Ставрополь, Куйбышев, Сахалин, снова Самара и, как звездный час — Сибирь, Тюмень. Полистаешь казенное личное дело и... можешь пролистнуть личность.

Неудачных времен не бывает. Бывает неудачная жизнь. Преодолевая время, Муравленко сумел сделать всё, что только мог он. Он один. Казалось бы, он просто командовал крупнейшим нефтяным главком, но слова — «нефтяная эпопея», «подвиг века» — вовсе не поэтические гиперболы: действительно настоящий эпос. Мы еще будем гордиться, что нам посчастливилось жить в великую эпоху сибирских дел.

Омельчук:      Можно      назвать Муравленко министром сибирской нефти?

Соратник. Владимир Филановский, главный инженер Главтюменнефтегаза, лауреат Ленинской премии:

—  Виктору Ивановичу не раз предлагали пост министра, он всегда отказывался. Но действительно: он — из министров министр.

—  Суперминистр?

—  Да, прекрасный министр.

—  Вам как товарищу, коллеге он объяснял, почему отказывается от высокого московского поста?

—  Он считал, что в Сибири ему, профессионалу, интересней работать. Он видел плоды своего труда непосредственно. Капиталисты, которые приезжали к нам, бизнесмены, когда мы рассказывали о наших планах, обязательно настораживались вначале:

—  Коммунистическая пропаганда!

Потом искренне поражались размахом сделанного в Сибири. А это плоды его ума, его рук, его сердца. Муравленко.

—  Владимир Юрьевич, нефтяников Сибири обвиняют, что они исповедовали лозунг: «любой ценой». «Нефть — любой ценой»! Виктор Иванович апологет такого лозунга?

—  Видите ли, Анатолий Константинович, вопрос неоднозначен. Ни Муравленко, ни я, ни те, кто с нами работал, никогда так задачу не планировали и не ставили: «нефть любой ценой». Это было бы, по меньшей мере, глупо. Имелись, понятно, издержки, мы шли на многие паллиативные решения. Сложно решать все вопросы такого масштаба одновременно. Многое трудно представить сейчас, даже мне, когда я приезжаю в Тюмень. Тогда ведь не существовало железной дороги на Север, не было линий электропередачи на Север, по сути — ничего не было. 85% болот. И всё!

Один из самых сложных вопросов, который мне приходилось решать в те годы (никогда не подумаете!), это проблема теплых туалетов. Смешно, но сами попробуйте в 40-45 сибирских градусов без теплого туалета. Решили и эту задачу, задачу государственной важности.


Коллега. Николай Байбаков, председатель Госплана Советского Союза:

—  Советский Союз может гордиться тем, что он осуществил огромный подвиг в развитии нефтяной промышленности. Жалко, что Виктор Иванович умер в 1977-м. Еще имелся огромный потенциал разворачивать дела. Но в нефтяной промышленности Сибири Муравленко дал 150 миллионов тонн прибавки, даже больше. Сибирь вышла на уровень добычи почти до 400 миллионов тонн, включая попутный газ и конденсат. Нешуточное дело!

Ведущий: Может быть, сегодня, особенно — сегодня, когда в системном кризисе отечественный нефтепром, когда в кризисе вся великая Россия, мы особо остро осознаем перспективность того подвига, который совершило, я бы так сказал, поколение Муравленко. Представим корабль сегодняшней кризисной России без ее нефтянки, его глобального нефтетанкера — Тюменского нефтегазового комплекса. Что было бы сегодня с Россией? Воображение нарисует страшные картины. Российский корабль ведь всё еще держится в штормящем океане своих проблем. И, если держится — это заслуга поколения Муравленко, всех: организаторов производства, рабочих, специалистов, буровиков, операторов, трактористов, трассовиков. Это поколение и нам как бы говорит: держись! Держись, страна! Держись, Россия! Мы сделали, что могли — вчера, вы сделайте — сегодня.


Сын. Сергей Муравленко, президент НК «ЮКОС»:

—  Для меня это идеальный человек: отец, гражданин, руководитель. В первую очередь, как отец. Идеал всей моей жизни.

Омельчук: Мог Виктор Иванович дать основательный шлепок сыну-шалуну?

—  Нет. Одного его слова было достаточно.

—  Бывал ли строг?

—  Бывал, бывал. У нас в семье произошла большая трагедия: попал в тяжелейшую аварию мой брат, в тяжелейшем состоянии находился в больнице. Понимаете, у отца в то время было сложное настроение: вопрос же стоял о жизни и смерти брата. Я учился в школе, и умудрился именно в эту пору одновременно сломать себе обе руки. Очень резкий разговор произошел. Видимо, эмоции, которые он таил, прорвались, он высказал мне всё. На всю жизнь урок.


Ученый. Виктор Копылов, профессор, ректор Тюменского индустриального института:

—  Муравленко, приехав в Тюмень, сразу остро затосковал по молодежной аудитории. Ему нравилось работать с молодежью. При нашем первом знакомстве в Тюмени (это 66-й год) Виктор Иванович сам заговорил: «Нельзя ли мне для души читать лекции на кафедре бурения нефтяных и газовых скважин. Мы только что организовали такую кафедру, мы быстро нашли общий язык. Вспоминаю случай любопытный: наши дипломники к нему шли охотно — знали, что после контроля Муравленко дипломный проект пройдет наверняка. В году 73-м (я тогда уже ректор индустриального института) мне зачем-то понадобилось позвонить Виктору Ивановичу на работу, в Главтюменнефтегаз. Трубку взяла референт и приглушенным голосом мне прошептала: «Виктор Ефимович, сейчас Виктор Иванович с вами связаться не может. У него на приеме ваши дипломники».

Ведущий: Скажи, Михаил, зачем ему нужно было учить студентов?


Ученик. Михаил Борисов, студент В.И. Муравленко, инженер-нефтяник:

—  Это общение, думаю, давало ему заряд бодрости — через нас. Может быть, Виктор Иванович свой опыт хотел передать нам. Все студенты профессора Муравленко остались буровиками. Жизнь нас, конечно, разбросала, и по Западной Сибири, и по стране, но все остались буровиками.

Омельчук: Профессор он нестандартный?

Борисов: Наверное, кое-кто в главке считал его профессорство причудой. Студенты гуртом шли в кабинет начальника. Беспрепятственно. Не всем это нравилось. Безусловно, с ним очень легко общаться. Но этот штрих только подчеркивает его человеческое величие. Он, безусловно, был великим человеком.

Сергей Муравленко: Отец прямолинейно не направлял, не двигал мою судьбу. Я еще учился в школе — он сказал: как решишь, так и решишь. У каждого человека, вы знаете, происходит ломка в 14 лет, в 17 — определенные сложности. В моей жизни случился такой период. Я благодарен отцу. Именно его добрые слова открытым — один на один — разговором позволили сгладить шероховатости, которые в моей судьбе возникли. Он почувствовал: со мной что-то происходит, неординарные события, и сам вызвал на откровенный разговор. Не я шел, а он. В семье он никогда, кстати, не рассказывал про свои сложности, тяжелую обстановку и проблемы, которые возникают на работе. Дома он — домашний, простой.


Соратник. Виктор Городилов, генеральный директор НК «Сибнефть»:

—  Произошла авария на продуктопроводе от Усть-Балыкского НПЗ. В районе НПЗ крупнейшая авария. Я главный инженер НГДУ «Правдинскнефть» и весьма отдаленное отношение имел к продуктопроводу. Но раздается звонок от Виктора Ивановича, я, конечно, не ждал. Он говорит: «Виктор Андреевич, сложная ситуация, я вас назначаю руководителем, выезжайте». Это перед майскими праздниками. Немедленно вылетаю, организую, докладываю каждый час. Мы не военные люди, но все сообразили, организовали там полевой телефон. С места аварии каждый час шли доклады: Муравленко в Москву. Была самая настоящая трагедия, первая такая мощная и сложная авария на продуктопроводе. Но сама форма предложения, доверительность, это подкупало. Никакой жесткости, металла в голосе, просто высказана просьба профессионально-человеческая. Такую доверительную просьбу большого человека, конечно, воспринимаешь ответственно. Каждый час ему звонил в Москву, даже ночью. Это было общим делом, общей бедой: погибли люди.


Коллега. Юрий Шафраник, министр топлива и энергетики России:

—  Все, кто прошел его школу, считают себя его учениками. Я в том числе. У меня, понятно, свои непосредственные рабочие учителя, но школа одна — Муравленко. Академия. Достойная плеяда руководителей, но в первую очередь, он привнес особую душевность. Сразу правильно оценил обстановку, выбрал генеральное направление и начал системно решать. Нам каждому есть чем гордиться: мы все приложили руку. Он умел отметить вклад каждого. Есть издержки, много их, но это никак не затемняет — даже пятнышком — главного. Грандиозное дело сделали. Такой старт стране дали.

Омельчук: Спасибо, Юрий Константинович.

—  Спасибо, что спрашиваете о таком великом человеке.

Ведущий: Немолодой уже человек Виктор Иванович Муравленко бывал по-юношески дерзок. Дерзновенен в своих замыслах. Сугубый прагматик в делах, мальчишка-романтик в планах и замыслах. Может быть, поэтому так сильно его тянуло к молодым. Придет пора: будет университет и в Сургуте. Это его слова, он произнес их еще в конце 60-х. Тогда это казалось блажью. Университет в Сургуте работает, правда, самому Муравленко уже не привелось почитать там лекции по курсу бурения.


Ученый. Виктор Копылов, профессор:

—  Его невероятно смелые технические решения применительно к нашим западно-сибирским условиям — попытаюсь их перечислить, скажем: ледовые дороги зимой, транспорт буровых с точки на точку по железнодорожной колее, использование легкосплавных бурильных труб, передвижение буровых установок на воздушной подушке. Для специалиста это звучит! Все было настолько отчаянно ново. Я помню, когда шли испытания — приезжие канадцы не скрывали своего классового восхищения. Он инициатор привлечения большегрузной авиации для нефтепромыслов Западной Сибири. Он мне рассказывал, как подружился с авиаконструктором Антоновым. Он позвонил Антонову в Киев, они были слегка знакомы по заседаниям в Верховном Совете Союза. Муравленко попросил Антонова испытать единственный на то время (это 69-й год) экземпляр самолета «Антей». Антонов, понятно, отказывался: как можно испытывать единственный опытный экземпляр? Но Муравленко уговорил генконструктора. Антонов сам прилетел в Тюмень. Когда Антонов все же категорически отказался, Виктор Иванович бросил последний аргумент:

—  Ну что ж это Вы: мы и трассу подготовили, снег утрамбовали, дорожку расчистили среди тайги.

Это стало последним аргументом. Антонов сам прилетел на своем единственном «Антее», посадил Муравленко, они приземлились вдвоем на таежной полосе.

Единственная кинопленка.

Виктор Муравленко (старая запись) -. Мы не случайно сегодня строим усиленные дороги. Безопасность должна быть стопроцентной. Здесь природа коварна, защищая себя. У нас был случай, вышка начала тонуть.

Если вы меня спросите, есть ли у вас решение как разбурить Самотлорское месторождение, я скажу: есть! Ледовые дороги. Западная Сибирь — орешек, который нужно раскусить, прежде всего, умно, на базе научно-исследовательских работ. Западная Сибирь таит огромное количество сюрпризов. Промыслы полностью затапливаются паводковыми водами. Для таких участков нужна своя организация работ. Мы нашли ее: наши знаменитые вышки на колесах — на них бурят на затопленных площадях. Другие участки отличаются страшной заболоченностью. Самотлор в этом вопросе самый неблагоприятный, мы считаем, что более тяжелого участка, чем Самотлор, у нас нет.

Ведущий: Память и дело оставляет после себя человек. Геннадий Лёвин давно написал: «В каждой капле тюменской нефти — сердце Виктора Ивановича Муравленко». Но мы не собираемся писать телевизионный панегирик, понимая, что большой человек, как правило, не ангельского склада. Личность противоречива и симпатична именно своей неоднозначностью. Ее слабости, понятно, вытекают из достоинств.


Ученый. Виктор Копылов:

—  Талантливый крупный человек, Виктор Иванович, конечно, не без недостатков. Знак равенства между его достоинствами и недостатками можно провести смело. Мне и теперь непонятно, почему он принижал роль своего предшественника Слепяна. Первым начальником в Главтюменнефтегазе был Арон Слепян. Они не ужились. Арон собрался в Полтаву. Для чего Муравленко нужно было? Удивляло и его постоянное стремление собрать необходимые регалии высших достоинств. Бесчисленный лауреат разного рода премий, Герой Труда. Мне думается, это укоротило его жизнь. Любил журналистов, устраивал для них соответствующие условия, а хитрые журналисты ехидно посмеивались. Но, знаете, такое можно сказать о любом человеке, даже самом выдающемся.

Соратник. Владимир Филановский:

—  Он не ангел, но мне дорог со всеми положительными и отрицательными качествами. Мы с ним часто спорили, я признавался в своей неправоте. Но и у него хватало мужества самому признаваться. Я пришел к нему (сколько мне тогда? — 30 с небольшим) в Самаре, в Куйбышеве он тогда был начальником управления нефтяной промышленности. А тогда 85% добычи союзной нефти приходилось на наш Совнархоз, Куйбышевский. Второе Баку. Меня, молодого, необкатанного, он поставил главным инженером. Я почувствовал, вдруг понял, что Муравленко не контролирует меня, не следит за каждым шагом. Но это заставляло работать больше и лучше.

Омельчук: Женщины его любили?

—  Обожали! Обожали. И он любил женщин, и они его. Боюсь, было за что любить.

Ведущий: Они не жалели других. Они не жалели себя. И их тоже не жалели.

Омельчук: Такой авторитетный человек и все-таки не уберегли: умер здесь, в Москве. Как считаете, есть конкретные виновники, повинные в неожиданной смерти Муравленко?


Коллега. Николай Байбаков:

—  Информация, которую я получил, свидетельствует: у него произошел сердечный приступ. Его прихватило прямо в лифте, приехал то ли на съезд, то ли на Верховный Совет. Он же депутатом был, приехал сюда, разместился в гостинице «Россия». Мне неожиданно передают, что при подъеме на лифте с ним случился инфаркт. Боюсь сказать точнее диагноз, во всяком случае — сердечный приступ.

Омельчук: Хотелось бы узнать обстоятельства трагической смерти Виктора Ивановича. Об этом не принято говорить.

Соратник. Владимир Филановский:

—  Обычно, когда приезжал, мы находили время, и он заезжал к нам домой. Мои дети очень любили его: приходит взрослый человек, и дети через пяток минут на нем висят. Это тоже о многом говорит — дети в личностях разбираются. Он обладал колоссальной, притягательной силой. Вроде нормальный мужик, ничего особенного, но люди тянулись к нему, и взрослые, и особенно дети. С колоссальным юмором, очень любил розыгрыши.

В тот раз мы договорились, что через пару дней, вечером побываем дома у меня. У него встреча с Мальцевым — министром нефтепрома. Шло формирование плана Совмина, Мальцев хотел ему дать план завышенный, абсолютно нереальный. Что значит в то время не выполнить план? Всё. Все финансовые, экономические показатели, все премии, всё летело. Для Муравленко вопрос вопросов. Он пошел к Мальцеву объясняться. Человек он прямой, умел отстаивать свою правоту. После разговора сразу этот трагический случай. Сердце остановилось. Я детали разговора не знаю, никто этого не знает, кроме Мальцева, но думаю, что Муравленко министерские окрики принял близко к сердцу.

Ведущий: Подпись министра Николая Мальцева мы увидим под некрологом Виктора Ивановича Муравленко. Партийное лицемерие не знало пределов. Некролог запаздывал. Политбюро решало, стоит ли начальнику провинциального главка оказывать высокие почести, по рангу ли? Впрочем, снизошли. Подпись Брежнева первой. Впрочем, даже хоронили Виктора Ивановича с ограничениями, наверняка опасаясь, не слишком ли явно народ проявит свою любовь. Крупное, масштабное дело делает человека независимым, а независимый человек — всегда не ко двору. Его нормальная человеческая жизнь была вызовом в не совсем нормальном обществе.

На смерть начальника сегодня стихов не пишут, однако в одном школьном музее я обнаружил поминальные бесхитростные и незамысловатые строки, написанные безымянным ветераном. «Цветами устлана дорога, в глазах — туман, на сердце грусть. Лишились мы сегодня друга и нам его уж не вернуть».

И трогательно, и трогает. Еще там есть:

«Ушел из жизни депутат

Сибири нефтяной солдат»

Повторим про себя: «Сибири нефтяной солдат». Кажется, очень точно каждое слово: Сибири! — нефтяной! — солдат!


Честный друг. Иосиф Кобзон, народный артист Советского Союза:

—  Я с Муравленко познакомился в Тюмени, в начале 60-х. Еще не разведан Самотлор, не было знаменитых тюменских городов: Сургута, Нижневартовска, Нефтеюганска. Старинные русские сибирские поселения. Я познакомился, Виктор Иванович пришел ко мне в филармонию на концерт с супругой. Кстати, вместе со своим другом и вечным соперником Юрием Георгиевичем Эрвье. Я когда смотрел на них, мне все время хотелось им спеть песню, помните? — из фильма «Два бойца»: «жили два друга в нашем полку». Точно, это два друга. Один более уравновешенный — Виктор Иванович. Эрвье — экспрессивный. Самые знаменитые наши шестидесятники. Годы-то какие! Всплеск талантов во всем, открытия невероятные, благодатнейшие годы России. Полет Юрия Гагарина, знаменитые симфонии Шостаковича, приход в музыку Шнитке, Щедрина, Пахмутовой, Эшпая. В поэзии — Вознесенский, Рождественский, Евтушенко, Ахмадуллина, Винокуров. Смело в ряд высочайших и величайших открытий нашей страны можно поставить Самотлор и его родителей: Виктора Муравленко, Юрия Эрвье, Фармана Салманова, их сподвижников. Муравленко — спокойный. Он зашел после концерта ко мне, молодому артисту, за кулисы, учтивый, интеллигентный, вежливый. Красивый очень мужчина. Он поинтересовался:

—  Вы не могли бы по окончании гастролей в Тюмени слетать в наши полевые подразделения?

Я ему:

—  Виктор Иванович, вы же знаете, мне не положено.

Тогда существовал такой дурацкий приказ министра культуры (пусть меня простит покойная Екатерина Алексеевна Фурцева) о том, что артист эстрады не имеет права зарабатывать более двух окладов. Силы есть, желание, народ хочет, талант присутствует, а артисту нельзя.

—  Не имею права.

—  Меня не интересуют ваши приказы, мы вам сами найдем возможность оплатить.

—  Я же в командировке.

Он возражает:

—  Какая командировка? Живите спокойно, слетайте со своими музыкантами на буровые.

—  Виктор Иванович, я нарушаю приказ.

—  Никто не нарушает, я нарушаю.

И я полетел. Нам дали два маленьких вертолета, на одном летела наша музтехника, на другом — мой небольшой коллектив. Прилетели в Сургут, выступали прямо на буровой, нас подключали к дизельной передвижке, мы тут же в тундре разворачивались, пели, перед геологами выступали. Они сидели в накомарниках, не понимали, откуда музыкальный десант, почему он к ним прилетел?

Омельчук: Иосиф Давыдович, Виктор Иванович вписывался в свое время?

Кобзон: Более того. Не то, что не вписывался, он был человеком другого столетия. Виктор Иванович мыслил сегодняшними категориями, он боролся с теми людьми, кто мешал открывать, кто мешал добывать, кто мешал людям жить красиво и лучше. Видимо, это его и погубило: очень рано ушел из жизни. Он намного опережал свое время, по мыслям, но жизни, по образу, по стратегии, по духу. Намного впереди. Если у меня б спросили: кого сегодня, зная правительство российское, кого бы я назначил, скажем, премьер-министром. Я бы ответил: Муравленко.

—  Подошел бы?

—  Подошел.

—  Он отказывался. Ему предлагали пост министра.

—  Да? Я не знал этого. Значит, остался верен Сибири. Безусловно, ярчайшая личность нашего времени, ярчайшая личность России и Советского Союза. Таких людей мало. Очень жаль.


Сын. Сергей Муравленко:

—  Я вам скажу, что раньше не ощущал такой потребности пообщаться, может быть, даже в мыслях — с отцом. Но в последний год такая потребность очень резко возникла. Чем тяжелее проблемы... Очень ощущаю, мне просто не хватает отцовской беседы.

Омельчук:      У      мудрого      отца      всегда      чувствуешь      себя ребенком?

— Да.

Ведущий: Знающие вспоминают, что Виктор Иванович Муравленко не обходил стороной видимую славу, сам приглашал к себе журналистов и кинооператоров. Но — очередная загадка! — мы не смогли найти сколь-нибудь приличных кадров хроники с живым Виктором Ивановичем. И все-таки запомним его живым. Живущим.

Старая кинохроника.

Виктор Муравленко.

—  Как вы считаете, если мы добьемся запустить в серию — буровикам будет облегчение? Или не каждая бригада признает новую буровую установку?

Тюмень. «Регион-Тюмень». 1994 г.


## Патриарх поиска. Иван Нестеров. Геолог


Он был оптимистом — когда требовался пессимизм. Сегодня он хотел бы быть пессимистом. Но — не получается. И не потому, что оголтелому оптимисту трудно себя превозмочь. Его наука — геология, и его территория исследований — Западная Сибирь не позволяют впадать в грех исторического уныния, хотя погода на дворе, возможно, и унылая. Великое Освоение случается, пожалуй, раз в столетие. Если не реже. Ему повезло. Он попал в нужное время в нужное место.

Мог бы остаться правоверным рудным геологом — поле Урала все еще непахано. Но что-то заискрило... И Иван Нестеров подался на нефтяные скважины.

Он возглавлял науку Великого Освоения в Тюмени. Главный штаб — Главтюменьгеология — осуществлял мощное наступление, он. Иван, указывал направление Главного удара. Это сейчас всё ясно — Самотлор, Уренгой. Холмогоры. Ямбург. Харасавэй, Тамбей, Бованенково. Заполярное. Тогда влиятельным ученым маловерам надо было убежденно-убедительно доказать, что это действительно главное направление: вообще-то в Сибири нефть есть и нечего казне трястись над государственной мошной и жалеть денег на государственное будущее.

Кстати, ведомственный геолог Иван Иванович Нестеров стал первым в Тюмени членом-корреспондентом Академии наук.

Омельчук: Иван Иванович, имя Вам в жизни помогало, оберегало, мешало?

Нестеров: Конечно, помогало. Запоминается просто. Есть нюансы. Не только я Иван и отец мой Иван. У меня сын Иван и внук был Иван Иванович. Они имели преимущества. Приходит мне перевод по почте, адрес один, ФИО совпадает, они спокойно получают мой перевод. Большие гонорары.

—  Что возбуждает интерес к жизни?

—  Работа на первом месте. 1 января, в свой день рождения, начиная с пятидесяти лет, ни одного рабочего 1 января не пропустил.

—  Творец разве создавал человека только для работы?

—  Естественно. Второе место — семья. А в семье главное внуки, внучки. Самые близкие.

—  На открытие жизни — человеческой жизни не хватит?

—  Раньше не хватало. Как правило, в твои идеи сначала никто не верит. Я когда начал доказывать, что в Тюменской области, в Западной Сибири много нефти — никто не верил! Не может быть. Вы думаете, это все в прошлом? Сейчас еще хуже. Сейчас более острая борьба. Я говорю: мы можем в Тюмени создать более крупную нефтяную базу, называю цифры запасов нефти в новых горизонтах — с новыми технологиями получается больше, чем весь мир сегодня добывает. Мне отвечают — этого не может быть. Я начинаю показывать, как я пришел к этому, говорят — да, все верно, но этого не может быть.

—  Открытие всегда — сне может быть*?

—  Исходно первоначально — отрицание. Лучше всего об открытиях заявил Нильс Бор: если идея недостаточно сумасшедшая, ею вообще лучше не заниматься.

—  Сам автор сумасшедших идей тоже должен быть немножечко причокнутым?

—  Все люди чокнутые — с моей точки зрения. Все до единого.

—  Вам присущ грех уныния?

—  Кратковременно. Очень. Но я в нем сам заинтересован — уныние появляется после провала. Я заинтересован в провалах. Почему? Они заставляют бороться. Если нет отрицания, не с чем сравнивать.

—  Вашим оппонентам нужны Ваши провалы? Они так и ждут, когда в очередной раз Нестеров оступится?

—  Да. И помнят очень долго. Был случай, я назвал, что в Западной Сибири будет открыто не менее 12-15 «самотлоров» нефти и газа. Сейчас больше. Но все утверждают: нет, у нас Самотлор один, других нет. Хотя уже более двадцати «самотлоров» явно. В будущем наразведуем еще больше.

—  Что вызывает Ваш гнев?

—  Ничего. Стараюсь сдерживаться. Гнев унижает.

—  Праведного не бывает? Гнева?

—  Спорить, когда ты убежден — бесполезно.

—  Какие-то пороки тешите в себе?

—  Наверное, есть, но я их не знаю.

—  Догадываюсь, но не проболтаюсь?

—  Наверное, так.

Омельчук: Счастливые люди — Вы знаете? — живут долго. Ведь счастье, в конце концов — что это такое? — понятно: энергия. Счастливая энергия. Энергия счастья — долгая жизнь. Для счастья, для энергии счастья — нет понятия возраста. И далеко за 70 рождаются самые дерзкие, самые азартные молодые проекты и энергичные замыслы.

—  Иван Иванович, вот стенд с диатомитами. Использование их — до сих пор невостребованная идея Нестерова?

—  Сейчас она начинает возрождаться, эта идея. Я написал специально обоснования по развитию северных округов. В Ямало-Ненецком автономном округе диатомитов гигантское количество. На поверхность выходит около 100 миллиардов тонн — глубины до 10 метров! 100 миллиардов тонн диатомитов. Что это такое? Если их использовать как строительный материал — можно построить шесть миллиардов коттеджей площадью по 500-700 квадратных метров.

—  Для каждого землянина по коттеджу?

—  Да. Вот что такое тюменские диатомиты.

—  Диатомиты — сибирский эксклюзив?

—  Мы занимаем первое место в мире по запасам диатомитов.

—  Человечество может не переживать о своей крыше над головой. Сибирь поставит?

—  Тюменский Север обеспечит всю Россию полностью.

Омельчук: Если захотеть, и захотеть сильно, все равно трудно представить, что сделала эта могучая тюменская когорта — в которой на равных — Борис Щербина и Виктор Муравленко, Александр Протозанов и Юрий Эрвье, Геннадий Богомяков и Фарман Салманов, Василий Подшибякин и Вячеслав Стрижов, Юрий Баталин и Иван Нестеров.

Сессия Академии наук СССР слушает доклад директора Западно-Сибирского научно-исследовательского геологического нефтяного института, лауреата Ленинской премии Ивана Ивановича Нестерова.

Нестеров: На карте нефтегазоносности Советского Союза Западная Сибирь — вам хорошо видно, нарисована самыми яркими, самыми перспективными тонами. Те исследования, которые проведены, позволяют говорить о том, что эти яркие краски могут быть значительно расширены. Те потенциальные ресурсы, которые есть на сегодня в Западной Сибири, те возможности. которые открываются при дальнейшем изучении геологии Западной Сибири, позволяют уверенно говорить, что Западная Сибирь, по крайней мере, до конца нынешнего столетия будет являться главной базой страны как по приросту запасов нефти и газа, так и по их добыче.

Омельчук: Их дело обозначено емко, и, пожалуй, справедливо. Открытие века. Оно действительно — одно такое на весь век. Двадцатый. Но выпало великое открытие вовсе не случайным людям. Они — искали, а великое открытие — нашло их. Открыло. Они тоже — открытие. Открытие тюменского XX века.

Он имел в виду — до конца нынешнего столетия — век XX. Но не устарело, если поставить — XXI.

Омельчук: Иван Иванович, что за привычка такая: в воскресенья работать? Сталинская?

Нестеров: Нет. Я привык и не пропустил ни одного праздника, ни одного воскресенья.

—  Что за неделю не успел доработать Иван Иванович, чтобы в воскресенье посидеть в родном кабинете?

—  Не так. Не просто доработать за воскресенье, а поработать: у меня план составлен на 6-7 лет вперед. Последнее мое увлечение — новые технологии и новая техника. Принципиально новое, связанное с разработкой нефтяных и газовых месторождений.

—  Я-то подумал, что последние два дня Иван Иванович проболтался в Салехарде, а сейчас в воскресенье компенсирует ?

—  Не так. Я в Салехард тоже брал работу.

—  Праздновалась добыча 10-го триллиона кубометров природного газа из недр Ямала. Можно представить Россию без этих 10 ямальских триллионов?

—  Конечно, нельзя. Последние 40-50 лет без Западной Сибири ни Советский Союз, ни Россию представить нельзя.

—  Мир-то можно?

—  Мир, пожалуй, можно, да. Но Россия... Я не знаю, если б не было тюменской нефти и газа. Представить себе. Пожалуй, сплошной ужас и кошмар.

—  Вы в этом кабинете сколько лет?

—  В этом? С 68-го года.

—  33?

—  Наверное.

—  Возраст Христа?

—  Да. Здесь даже стены помогают. В этом кабинете решались иногда задачи общесоюзного значения. Ведь не так всё с получением этих 10-ти триллионов просто было. Два раза нам полностью прикрывали газ. Тормозили развитие нефтяной промышленности, открытие месторождений. В этом кабинете часто и решали всё. Здесь бывали первые секретари, будущие главы правительства, секретари ЦК. Мне запомнился случай: решили прекратить (это начало 1980-х годов) бурение на газ. Газа уже вроде много, зачем стране столько газа добывать. В первую очередь, понятно, прекратить геологоразведочные работы, поиск новых месторождений. Нужно отдать должное Центральному комитету партии. Там сгоряча не делали, как сейчас. Сюда послали своего представителя — приехал секретарь ЦК КПСС Владимир Иванович Долгих. По регламенту у него для нас отводилось 15 минут, он просидел три часа. Я стоял перед ними здесь, у дверей еще человек 10 министров стояло, не вмещались в кабинет. Я потом спросил Геннадия Павловича Богомякова на следующий день:

—  Какие впечатления?

Он меня похлопал по плечу:

—  Знаешь, Владимир Иванович приехал сюда со своим мнением, а уехал с нашим.

После этого началось финансирование работ, резкий разворот в пользу геолого-поискового и разведочного бурения.

—  Иван Иванович, Ваши оппоненты применяли не очень научно-корректный термин: Нестеров — патологический оптимист. Что заставляло?

—  От характера не зависит. Я привык заниматься нестандартными подходами. Я и сейчас студентов учу: задача — найти нестандартное решение на любом месте, где бы ни работал.

—  У Вас была постоянная, научная, естественно, драка с Василием Дмитриевичем Наливкиным. В чем Вы разнились в подходах к западно-сибирским нефтегазовым богатствам? Суть.

—  Это не с Наливкиным. С Наливкиным у нас хорошие, дружеские отношения. Это с институтом, Всесоюзный геологоразведочный нефтяной институт, ВНИГРИ в Ленинграде. У них всегда, не только по отношению к Западной Сибири, позиция сдержанности: не нужно вперед забегать. А вдруг не подтвердится? А я убежден. Вы назвали меня оптимистом...

—  Это не я: это из какой-то давней статьи ваших оппонентов.

—  Может быть, и так, но сам-то я считаю себя пессимистом.

—  Нестеров — пессимист?

—  Конечно. Я не сумел даже через средства массовой информации протранслировать будущее, допустим, Тюменской области. Ведь мы только в начале пути. Все убеждают: вот-вот нефть и газ скоро закончатся. Я же говорю: это только начало начал.

—  Во ВНИГРИ догадывались, что Нестеров пессимист? Патологический ?

—  Ну, они пессимисты покруче.

—  Портрет Владимира Ильича Ленина в кабинете Нестерова — по 35-летней привычке. Или принципиально?

—  Просто память о тех временах, когда этот человек пользовался безграничной популярностью в народе. Он сделал свою историю. Плохо ли, хорошо. Эту историю никак не выбросить.

—  Иван Иванович, задавались вопросом — это счастье: жить в России и особенно в Тюмени?

—  Всякая земная территория, даже Антарктида, по-своему приносит счастье. По-своему везде хороша. Где бы человек ни жил. Тем более, я — геолог по призванию.

—  Такого понятия — место жизни человека — не бывает ?

—  Нет, нет.

—  Не бывает ?

—  Нет, нет. Нестеров и Тюмень — случайное совпадение. Я мог бы родиться в Америке, все равно бы остался тем, кто я есть.

—  Ушел бы Иван Нестеров в чистые горные геологи, тем более такой шанс был: скромно не скромно — но что бы потеряло великое тюменское нефтяное открытие?

—  А ничего. Может, время? Время потеряло бы, да. Не думаю, что это я все обосновал, и все хорошо сделал. Все открытия у нас, у геологов, коллегиальны.

—  От человека ничего не зависит?

—  Нет, зависит — он задерживает или убыстряет открытия. Без моих обоснований, которыми занимались мы с коллегами-учеными, тюменская нефть могла быть открыта лет на 10 лет попозже.

—  Есть на Нестерове грех: это он приблизил открытие тюменской нефти?

—  Приблизил, да.

—  Иван Иванович — по Бору — побыстрее других сошел с ума, выдвинул безумную идею, и это убыстрило ход событий?

—  Не только я. За мной коллектив, институт, много друзей, те же Эрвье и Салманов, с которыми мы вместе начинали работать здесь, с самого перва. Вклад гигантский. В случае открытия — освоения нефти Западной Сибири «сумасшедший» — коллегиальное понятие.

—  Массовое помешательство?

—  Да, согласен. Главтюменьгеология — все сумасшедшие. Кто же сегодня полезет — заставьте, допустим, какого-нибудь олигарха жить, не избираться, а жить — в Заполярье. Даже не в Салехарде, а в чуме.

—  Эпоха на дворе — таких людей?

—  Да. Наше время.

—  Время выбирает людей?

—  Сами мы создали такую обстановку свирепого героизма и оптимизма, и сами оказались в ловушке. Нам деньги были не нужны, мы получали мизерную зарплату, жили в тайге. Я, ученый, десять месяцев проводил в командировках, на полевых работах. Сейчас бы с удовольствием все повторил.

—  Компенсацией за эту неистовую работу было счастье? В чем оно?

—  Не было компенсации.

—  Вы же счастливые люди?

—  Каждое открытие, в котором ты участвуешь, самая лучшая компенсация. Чем больше дают денег — тем меньше человек работает.

—  Ваши современники согласятся?

—  Почти никто, но есть, есть — соглашаются.

—  Одна из безумных идей — стимуляция развития человечества?

—  Наверное, так.

—  За большую тюменскую нефть надо было бороться, приходилось бороться. А зачем? Может быть, не надо было стране, Москве доказывать, что в Тюмени сумасшедшая нефть?

—  Все политики, все до единого — плохой, хороший, средний — утверждают, что они работают на благо народа. Все до единого.

—  Многие искренне верят.

—  Некоторые. Думаю, большинство притворяется, что верит.

—  Есть высший суд?

—  Политика, говорят, тонкая вещь.

—  Да грязная вещь политика!

—  Да, есть много того, что плавает поверху.

—  Тюменскую нефть, честно говоря, стране, Советскому Союзу приходилось просто грубо и откровенно навязывать?

—  Сначала нужно было навязать снизу, постепенно пробираясь наверх. Когда же начнется обратная волна, тогда становится популярной сама идея тюменской нефти. Но принцип заключается в чем? Сегодня мы привыкли сравниваться с американцами: догоним — перегоним. Это не совсем правильно. Догоняли по тракторам, по комбайнам, по хлебу, по мясу. Это неверно. Если Америку догонять, нужно догонять только по одному показателю — по зарплате.

—  Но Вы же сказали: чем больше денег — тем меньше стимулов?

—  Все верно и все относительно. Но штатовские стремятся обеспечить топливными ресурсами свой народ. У нас наоборот. У нас, говорят, потребности нет. Конечно, не будет. Если дорог не строить, какая потребность в автомобилях? Уровень культуры — уровень развития. Даже моральную сторону жизни человека определяет энергетика.

—  Виктор Муравленко был Вашим другом?

—  Я бы так не сказал. Мы были в очень хороших отношениях. Допустим, когда на бюро областного комитета партии принимались крупные решения, связанные с увеличением добычи нефти на пятилетку, — мы заранее это определяли — то Муравленко стремился уйти: он знал заранее мнение обкома, поэтому, как правило, всегда улетал в Москву. На бюро зайдет и говорит: «А у меня билет». И быстренько сматывался. Борис Евдокимович Щербина говорит: «Муравленко же документ не подписал». Всегда почему-то меня посылали в аэропорт, чтобы я уговорил его подписать. И он всегда подписывал. Дружба это не дружба, не знаю. Наверное, нет. Просто хорошие взаимоотношения.

—  Особая степень доверия?

—  Да.

—  Нестеров чрезвычайный полномочный посол?

—  Вы правильно сказали: особая форма доверия. Это не совсем дружба, но высокая степень доверия.

—  А Юрий Эрвье?

—  Юрий Эрвье — более сложный человек. Намного сложнее.

—  Муравленко — простота?

—  Я не сказал, что Муравленко — простота. Юрий Георгиевич Эрвье более сложный, у него часто преобладали эмоции, иногда он искусственно создавал эти эмоции, мог нагнетать обстановку «против», а потом поддерживать, потом снова против, потом опять поддержать.

—  А скажем, Василий Подшибякин — практический нефтеразведчик?

— Относительно Василия Тихоновича я всегда привожу такой пример. Самая большая трудность у геологов тогда была «достать»: цемент, трубы, достать трактора, достать авиацию. Распределялось все это у Эрвье в кабинете. Все просили больше, но все равно не хватало. Однажды Подшибякнн сидит и ничего не просит. Эврье недоумевает: «Ты что, ни одного трактора тебе не нужно?» Подшибякнн: «Нет, не нужно». «Ты с ума сошел, а как будешь работать?» «Это, — говорит, — мой вопрос». И как он сделал? В те времена из Туркмении стали подавать газ на Свердловск, потом на Москву: газопровод с крупного месторождения Газли. В Салехарде была образована Дирекция строящегося будущего газового комплекса, потом ее разогнали. Но эта дирекция в тундре оставила массу мощных «Катапиллеров», массу труб. Подшибякнн сел на вертолет, стал считать это своим. Сам себя обеспечил. Хозяин.

—  С Геннадием Павловичем Богомяковым Вам приходилось цапаться — по вопросам тактики или стратегии?

—  С Богомяковым мы работали, начиная с Новосибирска. В стратегии расхождений не имелось, даже тайных. Есть же секретные, тайные расхождения, когда потихонечку делают, а потом говорят: нет, это не мы. С Богомяковым у нас такого не было, но должностные взаимосвязи играли роль. Когда мне нужно было дать накачку — его должность заставляла.

—  Вам-mo за что?

—  А неважно — лишь бы дать. Политика, наверное, правильная. Коли человека все время гладить — он портится.

—  Такая концентрация таких личностей, наверное, неслучайна?Пассионарная плеяда?

—  Да, азарт (не буду говорить — психоз) относительно новых открытий в Тюмени сложился посильнее, чем в других районах мира. Не только Советского Союза. Тогда присутствовала непоколебимая убежденность: мы правы! Это сплачивало коллективы вокруг руководства. У нас не было разделения: Эрвье — крупный руководитель, а Нестеров или Подшибякин — просто исполнители. Все — на уровне.

—  Иван Иванович, Россия сегодня настропалилась, нацелилась за нефтью на российский восток. Правильная стратегия?

—  Это одна из самых крупных ошибок нашего правительства: Энергетическая программа России, где определены приоритетные направления. Тюмени там нет. Нефть и газ: а Тюмени нет. Восточная Сибирь есть, Прикаспий, есть арктические моря, но Тюмени — нет.

—  Уже освоенный континент ?

—  Нет-нет. Моя же позиция такова. В Тюмени будущие запасы нефти больше, чем во всех территориях, вместе взятых: в Восточной Сибири, на Прикаспии, в северных морях — всего, что перечислено в энергетических программах. Если сложить вместе — Тюмень все равно перевесит.

—  Но на глубине ниже трех километров?

—  Нет, повыше. На тех же глубинах, которые освоены. Это глубины от двух пятисот, даже от полутора километров. Но нефть необычная, нужны новые технологии, принципиально новые. Тот же Владимир Богданов применяет старые, отжившие технологии, что неправильно. Не могут отойти от того, что определено чуть ли не сто лет назад. Нефть такого-то происхождения, технологии испытанные, выше этого не прыгнуть. А технология требует совершенно иного принципиального подхода. Мы, в Главтюменьгеологии, на том же Салыме производили опытные работы, бурим скважину по старой технологии, получаем полторы-две тонны нефти. Рядом бурим дублера, открытым стволом испытываем, получаем семьсот тонн нефти в сутки. Порядок — в разы, сотни раз. Это совершенно новая технология. Самое главное сегодня — создать полигоны. Я разговаривал с тем же Грайфером, он обещает рассмотреть вопрос о создании на его лицензионных участках полигон для разработки новых технологий. Одно дело — я в лаборатории сделаю, другое дело — всё на скважине. Разные вещи.


Омельчук: Первый тюменский академик Иван Иванович Нестеров — авторитет тюменской науки. В те времена, когда сибирские города — Новосибирск, Томск, Красноярск — обзаводились собственными академцентрами (у Тюмени руки не доходили), все ученые знали: в Тюмени — Нестеров. Это он выводил и вывел, здесь, в Тюмени ведомственную, прикладную геологию на академический, на фундаментальный уровень. Нестеров сам — Тюменская академия.


Омельчук: Иван Иванович, Вы — один из создателей первого крупного, масштабного института в Тюмени — ЗапСибНИГНИ. Это правда, что он возник из-за нехватки продовольствия в советское время?

Нестеров: Первые два здания нашего ЗапСибНИГНИ по улице Ленина — бывшие магазины. Большое двухэтажное здание, буровой отдел по улице Первомайской — бывший маслозавод. Я всегда говорил: ЗапСибНИГНИ создан на продовольственных трудностях страны.

—  Говорят, там в свое время размещался первый тюменский бордель ? Легенды ?

—  Нет, почему? Не легенды. Было такое. В старом дореволюционном борделе мы снимали несколько комнат.

—  Это свидетельствует о внимании советской власти к науке: отдают бестрепетно магазины, склады и бывшие бордели?

—  А другого в тогдашней Тюмени не имелось. Мы тогда всё в охотку брали. Нужно науку развивать, здесь. Мы ее развивали с энтузиазмом.

—  Наука — публичная деятельность?

—  Можно и так. А насколько существенно создание ЗапСибНИГНИ — я бы привел такой пример. Все современные научные структуры в Тюмени делаются по образцу ЗапСибНИГНИ. Даже современный СИБНАЦ. В 1970 году принимается решение об объединении ЗапСибНИГНИ. Рядовой институт оформляется специальным решением ЦК КПСС и Правительства Союза. Такого сроду не было. Не помнит такого ведомственная наука.


Омельчук: Он не был обласкан, но и не был обойден. Ленинский лауреат. Членкор. Другие престижные премии и академии. Но к нему всегда относились настороженно — в строгие официальные рамки Нестеров никогда не вмещался. Кто из двух его выдающихся соратников вычеркнул его из списка на звание Героя Социалистического Труда? Нестеров всегда выпирал. Всегда зашкаливал. Был чересчур азартным для солидного академика, чересчур увлекающимся для осмотрительного директора.

Нестеров: Скептики были всегда. Но сегодня нефть из месторождений Среднего Приобья является самой дешевой в нашей стране. Наша ближайшая задача — выйти в более северные районы. На повестке дня — освоение приполярных и заполярных районов. И снова раздаются голоса — нефть Севера будет нерентабельной. Я твердо убежден в том, что нефть месторождений Севера будет такой же рентабельной, как и месторождений Среднего Приобья.


Омельчук: Он и сегодня — чересчур. Он, возможно, этого не замечает, но на его фоне теряются, скрадываются натужные авторитеты и изображенные величины. Его масштаб дел, масштаб личности приземляют кажущиеся достижения иных. Он сегодня — да, патриарх поиска, ибо вся его жизнь — поиск, и на этом пути — они счастливо сошлись — он и открытие — да не какое-нибудь, а открытие века. Он — патриарх. Но он — одинокий патриарх. Сколько бы ни было у таких людей соратников, сподвижников и учеников — сами по себе они: отдельно и наособицу.


Омельчук: Вы человек, дающий точные оценки. Что геолог Иван Иванович Нестеров сделал принципиального для нефтегазовой геологии, вообще для геологии? Мое, нестеровское.

Нестеров: Мне в свое время Николай Никитич Ростовцев поручил считать прогнозы на запасы нефти и газа по всей Западной Сибири. С первым подсчетом мы вышли в 1959 году, а потом на коллегии в министерстве докладывали в 1962 году. Цифры колоссальные: на порядок превосходили оценки, которые давались раньше. Мы боялись, что нам не утвердят эти цифры. А нам утвердили. С тех пор практически наши цифры не меняются.

—  Академик Нестеров за семь лет обещает прогнозно, перспективно утроить нефтяные запасы Западной Сибири. Это идея из разряда безумных, сумасбродных или, извините, завиральных?

—  Нормальная идея. За ней стоит большое количество лабораторных анализов. В свое время нам удалось выйти вперед по сравнению с другими учеными, в том числе американцами, французами, англичанами, по вопросам формирования залежей нефти и газа. Моя задача — мне кажется, я раскрыл закон формирования залежей нефти и газа, как это делает природа. Сейчас я просто повторяю природу, но уже искусственно.

—  Значит, мы в Тюмени добыли нефти в тоннах 10 с небольшим миллиардов. А прогнозные запасы официально — по Западной Сибири?

—  52, считается.

—  А нестеровский прогноз перспективный?

—  Я плюсом даю 60, как минимум...

—  52 плюс 60?

—  Да. Пока. Я думаю, увеличу после того, как будет пробурена хотя бы первая сотня скважин по той технологии, которую я предлагаю. Запасы будут утроены.

—  Иван Иванович, а это правда, что однажды академик Нестеров обрушил мировой рынок нефтяных фондовых бумаг и акций. Было такое в научной биографии?

—  Был такой случай. Одна из шведских фирм, которая занималась специально сбором информации по запасам нефти и газа Советского Союза (тогда эти данные считались секретными), объявила, что в России, в Западной Сибири открыта гигантская залежь нефти и назвали цифру в 600 миллиардов тонн. Действительно на всех нефтяных рынках началось падение акций. Крупнейшие американские специалисты убеждали, что этого не может быть. Им никто не верил. Верили все-таки нам.

—  Это была Ваша научная статья?

—  Занимался КГБ этим вопросом. Они всё разузнали, что это за фирма. Она действительно в Швеции существовала. Кто там в руководстве, состав, всё узнали, не могли узнать только источник, откуда они выкопали эту сенсационную информацию. Меня спросили в Комитете по науке и технике:

—  Иван Иванович, не скажете ли, откуда они могли взять такую информацию?

— Конечно, скажу. Откройте журнал «Советская геология» № 10, там всё написано, эти цифры есть. Они просто неправильно перевели. 618 миллиардов тонн запасов, но это запасы битумиоидов в органическом веществе. Это не нефть. Но нефтяной рынок пошатался.


Омельчук: Азарт жизни не зависит от возраста. Кто-то живет прошлым, живет сделанным. Кто-то — тем, что предстоит сделать. Нестеров из такой отдельной породы человечества. Азарт жизни не может не проявиться. Во всем.

Омельчук: Иван Иванович отдал душу камню?Может душа окаменеть?

Нестеров: Это дань студенческим годам. Я почти три года учился по специальности «геология рудных твердых полезных ископаемых». Потом к нам из Москвы приехал профессор-нефтяник, открылась нефтяная специальность, и я перешел на жидкую геологию.

—  Геологи — романтики?

—  Не совсем. Когда хорошая погода, действительно — романтики. Но когда дождь, снег... 18 лет я провел «в поле», мы всегда выезжали в начале мая, снег еще не стаял, возвращались, когда он уже выпадал, шуга шла по воде, в начале октября возвращались обратно.

—  Если честно, писал в свое время стихи Иван Нестеров?

—  Ну, писал. Нефть как энергетическое сырье реализуется в доллары, в рубли, она непривлекательна но внешнему виду. А вот камень... Настоящий камень живет своей жизнью. Каждый камень имеет свой характер. Познать камень — познать природу.

—  Все-таки Иван Иванович — оголтелый романтик...

—  Ну, может быть, я все-таки продолжаю считать, что романтика...

—  Только в хорошую погоду?

—  Нет, нет. Романтика — все-таки поиск нового. Вот в чем смысл романтики, в том числе и в полевых условиях.

—  У Вас, Иван Иванович, были какие-то свои отношения с Алексеем Николаевичем Косыгиным.

—  Несмотря на внешнюю сухость, всегда такой мрачноватый, Косыгин больший романтик, чем я. Вот эта каменная книга для премьера Косыгина. Мы ее готовили специально по Западной Сибири, чтоб показать премьеру, что кроме нефти, конденсата и газа есть комплекс полезных ископаемых, который еще не освоен в пределах Тюменского Урала. Для Косыгина в Москве был изготовлен специальный рабочий стол, на котором он и держал нашу каменную тюменскую книгу.


Омельчук: Следы былой жизни. Былой деятельности. Карты. Схемы. Сводки. Запросы. Объяснительные записки. Доклады на партхозактивах. Экстренные телеграммы. Годовые отчеты. Послужные списки. Мимолетные фото. Кадры кинохроники. Напечатанные стихи. Представления к наградам. Справки для энциклопедии. Списки опубликованных работ. Рутина жизни, из которой трудно вывести высший смысл. Гигантское, планетарное дело. Открытие века. Дело твоей жизни. И твоих современников. И, может быть, для кого-то это дело умерло. Если не умерло: то все равно — в прошлом. В далеком прошлом. Кто-то это дело уже похоронил. Хотя бы в своем сердце. А он — из этого дела, из этого великого открытия. И оно продолжается. В нем. Он его продолжает. Вряд ли он верит в смерть. Просто в интересы нормального прагматика, романтичного, оголтелого пессимиста она, смерть, не входит.

Омельчук: Иван Иванович, на что потратили Ленинскую премию?

Нестеров: Мы сложились все вместе и отметили событие с руководством обкома партии.

—  Вся Ленинская премия ушла на скромненький банкет?

—  Да.

—  Эпоха великого освоения, Иван Иванович, несовместима с личной жизнью?

—  Совместима. В личной жизни нужно убедить семью, в первую очередь самых близких, что это необходимо. Я по десять месяцев в году отсутствовал.

—  Разлука укрепляет чувства?

—  (Смех) Не совсем, но, может быть, и так. Когда я возвращался, дети радовались, бросались навстречу.

—  Геолог дальнего плавания?

—  Может быть.

—  Вы о чем-то в своей жизни жалеете?

—  О чем мне жалеть? У меня такой порядок, даже если я выбрал неправильное направление, я все равно по крохам собираю «неправильные» данные: обязательно выгоду можно извлечь.

—  Чтобы убедить неразумное человечество в своих правильных безумных идеях — придется жить сто пятьдесят лет? Будете?

—  Чем больше живешь — тем больше нерешенных задач.

—  Какую мысль еще недодумал Иван Нестеров?

—  Мысль одна: новые идеи появляются, когда устаревают старые. Мне нужно дождаться, когда постареют все мои идеи, лет двести— триста.

—  Любовь в Вашей жизни играла важную роль?

—  Она у всех играет эту роль. Вопрос некорректен. Любовь к женщине, любовь к жене?

—  Почему? Родина — тоже женского рода?

—  Правильно.

—  Наука женского рода?

—  А геолог — мужского.

—  Нефть — женского рода?

—  А газ..?

—  Газ выпал из любви?

—  Конденсат — та же нефть, а род уже другой. Сложно с любовью...

—  А как в своей жизни любил отдыхать геолог Нестеров?

—  Самый лучший отдых — работа. У меня всегда есть план лет на 5-7 вперед.

Омельчук: Дальше заглядывать стесняюсь?

Нестеров: Есть и дальше. Есть и на 200 лет. Есть и на 250.

Омельчук: Когда-то он сказал: «Человек — дитя времени и солнца». Это он о себе. Это автобиографично. Это он так себя ощутил и почувствовал. Кому дано? Я ему верю, когда он строит свои ближайшие планы, скажем, на 200 лет. Счастливые люди живут долго!


## Последний командарм. Валерий Грайфер. Нефтяник


Крах. Катастрофа. Фирмы приходят и уходят. И ничего не происходит. Главтюменнефтегаз. Ройал Ойл. Фантом боли. Долгий инверсионный след. Долгий след. Хорошая память. И будет — до тех пор, пока не умрет последний, служивший в Главтюменнефтегазе. А он — ее последний командарм. Такая участь.

Он — председатель Совета директоров великого ЛУКойла. Создатель и президент нефтяной компании нового — инновационного типа РИТЭК. Влиятельнейший авторитет в отечественном нефтяном бизнесе. Счастливчик. Человек—удача. Казалось бы, что еще?

Но... В его солидном послужном списке есть одна должность с трагическим словом — последний. Он — начальник, последний начальник легендарного Главтюменнефтегаза. Главка, который принял на себя всю сложную ответственность нефтяного освоения Тюмени и Сибири.

Валерий Исаакович Грайфер закрывал дела и систему Главтюменнефтегаза. Нефтяное освоение Сибири — по своему масштабу, сложности и титаническому накалу — понятно, драма. Драма эпохи. В ней побеждают и умирают. В эту великую драму вписывается и драма Главтюменнефтегаза — управленческой структуры, а по существу Генерального Штаба Великого Освоения.

Дел оставалось еще много, дел для умных и думающих. Но... Генштаб расформировали. И он несет в себе эту драму и эту боль сложного времени.

Он — сибирского корня. Тюменского. Вернее — тобольского. Его мать — из Тобольской губернии. Ее отца Якова, машиниста паровоза, сослали в Сибирь, в Тобольскую губернию. Здесь, недалеко от Тюмени, и родилась его мать — Александра Сорокина. И хотя потом семья сосланных вернулась в родное Поволжье, мать свою сибирскую родовую помнила. Уже после ее смерти сын наткнулся в бумагах на материнскую рукопись и издал замечательную повесть «Краснобай» — она о деде Якове. Правда, не о сибирских годах, а о детстве в Поволожье.

Может быть, тогда, когда возникла необходимость и вероятность потрудиться в Сибири — а у профессионального нефтяника Валерия Грайфера на тот момент благополучно шли дела в Татарстане, — он без колебаний согласился. Четвертинка сибирской крови взыграла.

Валерий Исаакович в ранге заместителя Миннефтепрома Советского Союза возглавил легендарный Главтюменнефтегаз, и так уж сложилась судьба — стал последним его руководителем.


Омельчук: Валерий Исаакович, Вы, наверняка, знаете ответ на вопрос: в чем главный азарт жизни?

Грайфер: В преодолении.

—  В Вашей жизни преодолений было — пруд пруди?

—  Достижение целей всегда сопровождается, если угодно, борьбой, решением трудных задач. В преодолении мы находим удовлетворение жизнью и жизненные радости.

—  Валера Грайфер помнит, как он первый раз себя преодолел?

—  Помню, в Хабаровске. Мне 7 или 8 лет. Мы с друзьями на Амуре ныряли с плотов. Ныряли неправильно, ныряли против течения. Я нырнул и меня течением затянуло под плот. Представляете. Намертво. Интуитивно я выбросил руку и за краешек бревна все-таки зацепился. Мне удалось совершенно невероятно справиться с течением, вылезти из-под плота. Первая мысль: а если бы я пропал, что было б с мамой.

—  С мамой?

—  Про маму подумал.

—  Что потеряла бы нефтяная промышленность, об этом мысли не пришло?

—  Как-то тогда про нефтяную промышленность еще речи не шло.

—  Валерий Исаакович Грайфер последнее свое преодоление помнит?

—  Мы вчера всем РИТЭКом справляли победу. Принят комиссией и пошел в дело агрегат по обработке скважин паром высокого давления. Наш агрегат устанавливается прямо на забое. Пар непосредственно поступает в нефтяной пласт. Эффект на несколько порядков выше традиционных методов. Крупная победа наших конструкторов.

—  Инициатор — Грайфер?

—  И это тоже преодоление.

—  Долго преодолевали?

—  Долго, года три. Были сомнения, отчаяние, приходилось укреплять волю и все-таки продолжать работу.

—  Это можно себе представить — Грайфер в отчаянии?

—  Так я вам и сказал! Я говорю об отчаянии тех специалистов, которые докладывали: у нас опять сорватось, датчики вышли из строя, обработать скважину не удалось — всё, завязываем, уходим в сторону, уходим на пенсию. Приходилось...

—  Мудро по-сталински: «Победа будет за нами!*

—  Абсолютно точно.

— Валерий Исаакович, зачем Вам заниматься трудными месторождениями, трудноизвлекаемой нефтью. В России нефтяных «сливок» разве недостаточно?

—  Вы так думаете на самом деле?

—  Немножко же еще осталось «нефтяных сливок*?

—  Я привык с Вами разговаривать как с профессионалом.

—  Поставили агрегат — себестоимость извлеченной тонны дорожает на порядок, в разы?

—  «Сливки» в России мы уже подъедаем. Более 60% наших запасов в России — трудные, они требуют новых технологий, новых подходов. Например, в Татарстане очень серьезные запасы битума.

—  Доставать асфальт из-под земли?

—  Учатся и умеют, создают новые технологии, совершенно невероятные скважины бурят. И в Самаре, в Башкирии, в Коми, в Перми — везде трудные запасы. Ломают головы, ломают трубы, ломают судьбы... А новые районы возьмите — тоже тяжелая нефть. Вспомните шельф.

—  Западная Сибирь — благополучные 40%? Пока?

—  Нет, к сожалению, и там уже практически всё трудно.

—  Валерий Исаакович, а главная прелесть жизни — в чем? Азарт — понятно.

—  Если я Вам скажу, что главная прелесть жизни — в жизни, Вы меня поймете?

—  Понятно.

—  Тогда принимайте этот ответ.

—  Формулируем так: жизнь — прелесть. Скажите, где труднее работать — в Главтюменнефтегазе или в ЛУКойле?

—  По чисто психологической напряженности, конечно, в главке. Сама обстановка, атмосфера другие, мы были очень сильно востребованы. Имею в виду в директивных органах: в ЦК, в советском правительстве, в партконтроле, в министерстве. Моя главная задача — этот беспощадный спрос не должен доходить до людей, добывающих нефть.

—  Принять удар?

—  Скажем так. В этом смысле морально-психологическая ситуация для начальника главка — необязательно для Грайфера — а и для Муравленко, и Аржанова, и Булгакова, и Кузоваткина — была очень тяжелой. Шла борьба. Были клише — этот «завзятый оптимист», тот «беспробудный пессимист», этот считает: можно миллиард тонн нефти добывать в Сибири в год, другой же утверждает: куда там...

—  А у Грайфера какое клише?

—  Профессионал. Реально оценивает ситуацию. Я понимал: можно нефти добывать побольше. Давайте будем нефти добывать побольше, но для этого давайте вводить новые месторождения, вводить свежие запасы, строить жилье, строить детские сады, кинотеатры, дороги, аэропорты. Мы начали прибавлять в добыче - это следствие государственной помощи: после приезда Михаила Сергеевича Горбачева в Тюменскую области страна приняла серьезные меры.

—  Высокая ответственность! Интересно, члену партии Грайферу, скажем, с занесением в учетную карточку — не перепадало?

—  Три. Три выговора.

—  Все памятные?

—  Исключительно.

—  Приравниваются к медали «За отвагу»?

—  Все заслуженные. Первый выговор я получил в 1964 году. Вышло Постановление ЦК КПСС и Совмина СССР, в нем нам впервые разрешили за счет промышленных денег строить социальные объекты. Идея у Никиты Сергеевича Хрущева: нужно вовлекать в производство женщин. Идет она на работу, дитё завела и сдала в детсад, поработала-потрудилась, ребенка забрала и вернулась домой. Семье — прибыль, стране — развитие. Детский садик нам разрешили построить при газоперерабатывающем заводе в Альметьевске. Он находится примерно в 30 километрах от завода. Построив детский сад при заводе, мы ставили женщину в интересное положение: она должна с ребенком прийти на автовокзал, сесть в полуразбитый автобус, приехать на работу, сдать ребенка в детский сад.

—  Кругосветное путешествие?

—  Но Грайфер, этот сукин сын, нарушил партийное постановление: детский сад построил при автовокзале в Альметьевске. За невыполнение постановления ЦК и Совета Министров всыпали по первое число и вляпали первый.

—  Справедливо. А несправедливые партийные выговоры?

—  Последний получил за горящие факела...

—  Уже в Сибири?

—  За низкий уровень использования попутного газа. Партконтроль СССР разбирался с нами.

—  Пельше?

—  Нет, Соломенцев. По существу справедливо.

—  Вам повезло на современников?

—  Это главный успех моей жизни. Они обладали одним общим свойством... Вы ждете ответа?

—  Даете шанс?

—  Вы знаете, это слово, которое сейчас не больно-то в цене: патриотизм, верность Родине, верность народу. Я не имел в виду говорить громкие слова, говорю так, как есть. Мои современники — выдающиеся патриоты, это всех объединяло.

—  По собственной самооценке — Вы им были верным другом?

—  За мной предательств не числится.

—  Когда молодой нефтяник Грайфер начинал — Главным нефтяником Советского Союза кто считался?

—  Главным нефтяником Советского Союза был и остается Николай Константинович Байбаков. Тогда он работал министром нефтяной промышленности. Мы дружны с тех времен. Я не беру на себя смелость считать себя его другом, рассчитываю, скорее — соратником, последователем. Он — вершина человеческая, вершина нравственности, профессионализма, доброжелательности, спокойного решения дел. Это привлекало. Ничего такого: «обожди, я до тебя доберусь», не было.

—  Познакомились лично —разочарования не наступило?

—  Нет, нет. Ореол усилился, особенно, когда начались гонения на Николая Константиновича. Вы не знаете об этом? Николай Константинович был противником передачи органов управления народным хозяйством в регионы — пресловутым совнархозам. Он считал: централизованное управление ключевыми отраслями народного хозяйства должно сохраняться. Боролся непримиримо, высказывал свою точку зрения по нефтяной промышленности — в первую очередь. За это был освобожден от должности председателя Госплана — сначала СССР, потом РСФСР, и направлен на работу, понятно же, в совнархоз, Северо-Кавказский...

—  Убедиться в своих заблуждениях?

—  В своих ошибках. Он там крепко на эту идею поработал, на самом деле многие вопросы решил. Когда на Сентябрьском пленуме, Вы-то не помните, наверное?..

—  Какого года?

—  64-го.

—  А...

—  Генсек Никита Сергеевич Хрущев был освобожден, первое, что сделал Алексей Николаевич Косыгин, ставший во главе союзного правительства, сразу приблизил Байбакова к себе. Байбаков назначил Валентина Шашина министром нефтяной промышленности — это все дорогие мне люди. У нефтяников начался праздник, я его до сих пор помню — праздник наступившей справедливости, восторжествовавшей правильности.

—  А сегодня в России есть Главный нефтяник? Главный нефтяник России?

—  К сожалению, нет. Нет структуры соответствующей, которая бы выдвинула такого лидера.

—  Главный нефтяной авторитет?

—  Авторитеты есть. Но это все-таки не «нумер айне». Мы продолжаем считать патриархом, нефтяником «номер один» Николая Константиновича. Мы его почитаем нашим «батькой». Современная нефтяная промышленность выдвинула авторитетных, очень грамотных людей, совершенно не похожих, кстати, на тех олигархов, которых мы видим в кино. Это придумки бездарных сценаристов «от и до». Вагит Алекперов, Владимир Богданов — государственные деятели, крупномасштабные профессионалы мирового уровня. Очень многое в подходах они, безусловно, взяли из прошлого. Сибирская школа.

—  От своих учителей?

—  Можно и так.

—  Генерации Грайфера?

—  Не будем об этом.

—  Валерий Исаакович, вы, конечно, знаете — лучшая нефтяная компания России?

—  Какие вопросы, Анатолий Константинович, Вы задаете.

—  Вы знаете или нет? Или мучаетесь в догадках?

—  Конечно, знаю. Есть несколько сильных конкурирующих компаний. Но я не отдам приоритета ни одной. Хотя, безусловно, как человек государственно воспитанный, я бы хотел видеть Роснефть лидером. Особо это касается объединения интересов нефтяников в целом. Государственную компанию «Роснефть».

—  У нее все впереди?

—  Надеюсь.

—  Обогнать нынешних лидеров?

—  Надеюсь. Хотя я, как вы знаете, принадлежу ЛУКойлу, я председатель Совета директоров ЛУКойла.

—  Но желаю успеха Роснефти?

—  Обратите внимание на акценты: в тех вопросах, которые обеспечивают связь отрасли, некое воссоздание отрасли в целом — необходимо лидерство Роснефти. Сам Бог велел Роснефти — государственной компании — с этими общими проблемами справляться. В этом смысле они обязаны быть лидерами.

—  Валерий Исаакович, для Вас в Вашей большой нефтяной биографии Тюмень — проходной этап? Значительный, но проходной?

—  Это моя гордость. Но это и моя боль.

—  Боль-то почему?

—  Как будто не знаете? Нам же не удалось сохранить крупное, могучее региональное объединение — Главтюменнефтегаз. Оно, безусловно, сыграло бы свою роль как объединяющий фактор. Сегодня нефтяная Тюмень, Западная Сибирь — так или иначе — являются лидерами нефтяной промышленности, сохранение Главтюменнефтегаза, безусловно, было бы положительным фактором.

—  Значительный кусок времени уже прошел. Неужели, оглядываясь назад, можно представить, что Главтюменнефтегаз в каком-то виде мог остаться?

—  Безусловно.

—  Мог?!

—  Безусловно. Тогда имелся и нефтяник «номер один» в России. Требовалась общая политика, совместные действия в инновациях, в технологиях, техническом развитии.

—  Главтюменнефтегаз мог сохраниться в России даже при наличии Нефтепрома - ответственного министерства?

—  Мог сохраниться как региональная система управления. Вполне.

—  Вообще по жизни: как после драки — кулаками помахать? Иногда чешутся?

—  Вы меня спросили, откуда боль. Я объясняю.

—  До сих пор не прошла?

—  Конечно.

—  Простительные извинения — ситуация так развивалась, системная революция происходит — не до главков?

—  Такие вещи из памяти не пропадают. Вы знаете, кто был могильщиком главка?

—  Есть один человек? А разве похоронила не общая ситуация в России?

—  Думаю, нет. Газпром сохранился же.

—  Кого же профессионалы называют могильщиком Главтюменнефтегаза?

—  Могильщиком главка в первую очередь явились созданные накануне производственные объединения. Я понимаю Москву — на самом деле, зачем лишняя ступень? Но мы приближались к решению вопроса регионального управления — в интересах всех. Точно так же позднее создавались, скажем, вертикально интегрированные компании, тот же ЛУКойл. Он как создавался? Он создавался как орган управления трех крупных производственных объединений: они делегировали некоторые функции, потом это трансформировалось в мощную компанию. Вполне могло быть с тюменским главком так же.

—  Это произошло после того, как Грайфер оставил пост начальника Главтюменнефтегаза?

—  Нет, зачем? Как раз в этот момент. Еще Виктор Иванович Муравленко обращался к коллегии Нефтепрома, к министру, просил не форсировать создание самостоятельных, полностью независимых нефтяных объединений. Он видел стремление к сепаратизму, к излишней независимости. Естественный процесс, от него никуда не уйдешь. Но никто же не обвиняет пролетариат, что он могильщик капитализма.

—  Хоронил, но не похоронил. Пролетариат...

—  Увы!

—  Кто тогда министр Нефтепрома?

—  Мальцев.

—  Скажите, Валерий Исаакович, что определяет Совет директоров нефтяной компании «ЛУКойл», который Вы возглавляете?

—  Мы так ведем дело, чтобы Совет директоров не превратился в орган мелочной опеки. Мы рассматриваем исключительно стратегические вопросы. Это позволяет нам копать более глубоко, планировать стратегическое развитие: подготовка кадров, развитие социальной сферы, соотношение производств и отраслей. Формат работы ЛУКойла — многоотраслевой. Это геология, добыча нефти, транспорт продукции, переработка, реализация — чертова уйма всяких обязанностей. Требуется, чтобы наш конгломерат работал в одном режиме. Одно время объемы переработки отставали от добычи, половина нефти шла на наши нефтеперерабатывающие заводы, половина — на рынок. Подтянули решением Совета директоров переработку, приобрели мощности на Сицилии, в Голландии, выравняли соотношение: добыча-переработка. Сегодня оно соответствует оптимальному развитию. За Советом директоров оценка стратегического развития.

—  У председателя Совета директоров ЛУКойла можно спросить: насколько ЛУКойл социально ответственная компания?

—  В большой мере. ЛУКойл со всеми областями, округами, где работает, имеет социально-экономические договоры. Крупные вложения, они измеряются миллиардами рублей. Строятся социальные объекты: дворцы культуры, закрытые стадионы, катки, содержатся команды, в том числе ваш любимый знаменитый «Спартак», содержим команду лыжников, ватерполистов. Огромный объем забот о подрастающем поколении: даются гранты молодым ученым, и испытанным, старым ученым помощь огромная. Затраты на науку составляют сотни миллионов рублей. Социальная сторона жизни в ЛУКойле развита в очень высокой степени.

—  ЛУКойл решит проблему горящих факелов? Если Грайфер еще помнит о своем партийном выговоре.

—  Проще решать проблемы с факелами на крупных месторождениях, там строятся газоперерабатывающие заводы. Гораздо сложнее на мелких и разбросанных: у РИТЭКа, к примеру, аж 33 месторождения, одно другого меньше, они разбросаны: и там горит, и там. В ЛУКойле приняты существенные решения: развивается собственная энергетика, мы покупаем крупные генерирующие мощности, сами строим электростанции на сотни мегаватт на крупных месторождениях. Работают ЭС на попутном газе. Закачиваем избытки попутного газа в пласт, поднимаем нефтеотдачу, увеличиваем добычу нефти. С достаточной долей уверенности могу сказать, что к 2012 году мы по ЛУКойлу 95% утилизации дадим.

—  Мировой процент! А как дышит ваш РИТЭК?

—  Десяток таких «малышей», как РИТЭК — очень серьезная, крупная прибавка в целом по народному хозяйству России.

—  «Малыш» — только по отечественным масштабам?

—  В мировой табели о рангах — солидная, очень солидная нефтяная компания.

—  «Малыш» российский — богатырь мировой?

—  Будем говорить — крепыш.

—  Малыш-крепыш?

— Да.

—  Валерий Исаакович, Вы были близки к принятию решений. Скажите, был шанс, скажем, в начале 1960-х годов не вписаться в грандиозное освоение нефтяных богатств Западной Сибири? Или государственная нужда такого шанса не оставляла?

—  Ситуация очень сложная. Серьезные противники крупномасштабной разведки Западной Сибири. И на государственном уровне, и среди профессионалов. На Нижней Оби планировалось построить целый каскад электростанций, поднять уровень гидроэнергетики. Министерство энергетики господин Непорожний возглавлял. Товарищ.

—  Гигант?

—  Гигант. Супер.

—  Тяжеловес?

—  Да, тяжеловес, он твердо был убежден: хватит, мол, заниматься ерундой, есть гидроэнергетика, есть мощные сибирские реки, нужна электрификация в Западной Сибири. Имелись и другие: геологи, нефтяники. Валентин Шашин всегда стоял за развитие западносибирской нефти. Очень много сделали Николай Константинович Байбаков, Борис Евдокимович Щербина, Геннадий Павлович Богомяков — люди, которые справились с этим навалом гидроэнергетическим. Очень был высок шанс с нефтью припоздниться, буквально, еще полтора-два года...

—  И Непорожний победит?

—  Да, он бы начал масштабное строительство, потом перехохатывать, переигрывать поздно.

—  Освоение Западной Сибири — время особенной ответственности ?

—  Я патриот и просто плохо представляю, что другое бы государство, другой народ справился с этим.

—  Возможно только в Советском Союзе?

—  Только в России.

—  Валерий Исаакович, вы — человек двух систем. Повезло. Посчастливилось, повезло-не повезло — но двух систем. Какая лучше?

—  Вы мне напоминаете знаменитую историю.

—  Известно знаменитую?

—  Леонид Ильич позвал старого наладчика с завода и спросил, какая система лучше: при которой он жил с царем или сегодняшняя. Что тот ответил?

—  Менять надо?

—  Отвечает: при царе я жил лучше, меня тогда любила жена, а сейчас она пожилая и уже меня не умеет любить. Но это не ответ на ваш вопрос.

—  Глубокий ответ. Надо подумать, что имел в виду старый наладчик?

—  Совершенно определенные вещи. Молодость всегда вспоминаешь, как лучшее время жизни. Если же по-серьезному ответить на ваш вопрос — конечно, мы нуждались в этой революции. Безусловно. Но сделали ее не умно, не продуманно, без плана. Началось все со стихийных дел Михал Сергеевича. Мы не так давно встретились с Горбачевым на каком-то симпозиуме. «Михаил Сергеевич, 20 лет, с 85-го года я имею к Вам вопрос». — «Что ж молчал, — говорит, — столько лет?» — «Случай подвернулся. Скажите, зачем Вы тогда выдвинули лозунг: “Вы на них давите снизу, а мы будем на них давить сверху”? Ведь управленцы — народнохозяйственники — те люди, которые позволили России устоять, а они как раз в Ваши тиски попали. Начали избирать руководителей предприятий, вышел закон о предприятии, много он вреда принес».

—  Что ответил Горбачев?

—  Горбачев говорит: «Знаешь, меня тогда призывали бить по штабам, поэтому нужно было давить сверху». — «Какие штабы, бог с Вами? Где Вы нашли эти штабы»? — «Просили бить по штабам, поэтому появился лозунг: штабы бить».

—  У нас своего плана не было, а у кого-то был план?

—  Вы имеете в виду из зарубежных?

—  Не знаю. Не совсем же неуправляемый процесс был запущен?

—  В Советском Союзе? Неуправляемый.

—  Неуправляемая стихия..?Но по чьему-то плану?

—  Вы знаете, как строилась после войны, скажем, Германия, как проходили процессы в Китае. Безусловно, без подобных потрясений, без огромного ущерба. Где ж это видано: в разы падала экономика, опустились на такое дно — дальше некуда.

—  Марианская впадина?

—  Конечно, все делалось стихийно, по наитию.

—  Куда кривая?..

—  ...вывезет.

—  Скажите, Валерий Исаакович, с жизнью повезло?

—  Безусловно. Я и сейчас, находясь в преклонном возрасте, занимаюсь любимым делом, занимаюсь инновационной деятельностью, к которой всю жизнь питал слабость. Раньше ведь ученые были батраками, что называется: посеял, а там хоть не всходи. Сейчас ученые-разработчики имеют прямой интерес во внедрении своих умных разработок, в совершенствовании своих ноу-хау. Конечно, пока это системой не стало: это еще, как говорится, тема нашей докторской диссертации.

—  Время делает людей или люди делают эпоху?

—  Процесс взаимосвязан. Когда человек созревает для дел, он, безусловно, влияет на ситуацию, а ситуация, безусловно, вызывает необходимость рождения и деятельности таких людей.

—  У каждой эпохи свой калибр? Мелкая? Крупная?

—  Разумеется. Крупней не бывает.

—  А Вам время выпало — дай бог?

—  Время счастливое. Кто-то говаривал: да чтоб ты жил в период...

—  ...в это счастливое время?

—  Да, да, да, в период реформ.

—  Никогда не обижались на время?

—  Нет. Никогда.

—  Не завидовали другим временам?

—  Нет.

—  На Горбачева же можно обижаться?

—  Понятно. На первом этапе мы ему в рот заглядывали. Вспомните, каким молодцом он приехал к нам в область. Надежда Родины и эпохи.

—  Но, может, это наш сон, если мы заглядываем в рот лидеру?

—  Все было при нем. С ним, видимо, тоже трансформации происходили.

—  Скажите, Вы переживаете, что Россия, по определению знающих аналитиков, сидит на «нефтяной игле»?

—  Я этим тезисом возмущаюсь. Категорически. Категорически возмущаюсь и где только можно — разоблачаю этот лживый тезис так называемых экономистов.

—  Завистливые конкуренты?

—  Да это просто безумие. Эти люди плохо представляют себе... Понимаете, нашей родине выпала счастливая ситуация —владеть богатыми нефтяными и газовыми недрами. Кому-то достались жирные земли, хороший климат, рыбный океан. Нам — недра. Дело-то не в том, как сидеть на «нефтяной игле», а как использовать ситуацию, чтобы дать толчок системному развитию народного хозяйства. Нефть и газ такие условия создают. Это идет волнообразно. Мы к этой проблеме подходили еще при советской власти — использовать ресурсы, получаемые за счет нефти и газа, для развития современного машиностроения, в том числе — нефтяного, нефтехимии. Было несколько постановлений ЦК и Совета Министров СССР: сырьевую часть трансформировать в более высокую стоимость продукции. Для этого имелись все условия, было сырье, был опыт, даже было министерство, помните? — нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности. Располагая ресурсами сырьевыми, можно дать толчок полномасштабному развитию. К сожалению, у руководства страны не хватило ни воли, ни понимания, что это счастливый...

—  счастливый нефтяной шанс?

—  Совершенно правильно. Только сейчас мы видим, как формируются новые стратегии, новая политика. А все эти разговоры о «нефтяной игле» я воспринимаю как самое настоящее кощунство. Между прочим, не безобидное.

—  Конкуренты запустили?

—  Не безобидное. Это же и отношение к нефтяникам: «жирок», чуть чего — можно нефтяников поприжать. Это называется — рубить сук, на котором сидишь. Ситуация в стране с нефтью довольно напряженная. Мы перестали приращивать запасы в объемах, обеспечивающих текущую добычу. Мы теряем сырьевую базу, качество нашей сырьевой базы кратно становится хуже и хуже. При этом все талдычат — «нефтяная игла», давайте быстрее слезать с «нефтяной иглы». А чем ребятишек кормить?

—  Скажите, есть в этой жизни дело, которое мог сделать только Грайфер? Эксклюзивный же человек?

—  Я на этот вопрос не могу вам ответить. Никак. Не могу. Я знаю огромное количество талантливых, энергичных людей, которые, безусловно, могли бы сделать... Тут, понимаете, свойства характера важны. Я очень хорошо понимаю Шекспира, когда он устами Гамлета говорит: раздумье делает нас трусами.

—  И следуете гамлетовскому совету?

—  Стараюсь. Стараюсь. Потому что это — семь раз отмерь, а потом — фиг с маслом.

—  По Наполеону — вписаться в драку, а синяки покажут выход?

—  По крайней мере, нужно не тянуть время, потому что, растягивая время — мы упускаем ситуацию. Я стараюсь, если многие вещи лежат на поверхности и достаточно одного мужицкого здравого смысла (а может, женского), значит, кончай раздумья, чтобы принять решение и действовать. У нас это беда. Беда.

—  Семь раз отмеряем?

—  Во-первых.

—  И делаем плохо ?

—  Во-вторых: все знают, что мы, россияне, запрягаем бесконечно долго.

—  Но гордимся этим?

—  Гордимся. Потому что это — семь раз отмерь и запрягаем долго — тезисы одного порядка.

—  Два-mo раза отмерить надо?

—  От ситуации. Иногда бывает, что решение сегодняшнего дня сегодня будет иметь эффект, а завтра тебя уже опередят двадцать раз.

—  Гамлета вспомнили. А когда вспоминается первая любовь?

—  Любовь? Первая?

—  Вспоминается иногда?

—  Вспоминается.

—  В какие моменты?

—  Когда вожусь с внучатами. Моя первая любовь случилась в детском садике.

—  Уже тогда был любвеобилен?

—  Безусловно. Да. Очень и романтично любил.

—  Приставал агрессивно?

—  Ну нет.

—  Она вообще догадывалась?

—  Ну нет. Нет.

—  Любовь прибавляет к жизни? Или — вычитает?

—  Однозначно, прибавляет.

—  Мы мудрее на каждую нашу новую любовь?

—  Тут важно понимание того, что любовь прибавляет — стало бы принципом твоей жизни. К сожалению, у нас один работает, чтобы жить, другой живет, чтобы работать. Вот, кто живет по второму принципу, у того на это обновление зачастую не хватает времени.

—  Бываете несправедливы?

—  Бываю.

—  На людей обижаетесь?

—  Но я отходчивый человек.

—  А на женщин обижаетесь?

—  На кого?

—  На женщин?

—  Никогда.

—  Не за что?

—  Никогда.

—  Святые создания?

—  Нет. Женщина — табу.

—  Скажите, Тюмень уже теряет или потеряла свой нефтяной брэнд в мире?

—  Вот ведь какое дело. Я ставил вопрос о роли личности, да?

—  Да. Эксклюзивных особенностях?

—  Личность и время, время и личность. Я в Тюмень верю и вижу огромные возможности Тюмени сыграть значительную роль в дальнейшем развитии топливно-энергетического комплекса. На самом деле у Тюмени еще много нефтяных дел. Даже наша маленькая компания РИТЭК открывает новые месторождения, новые запасы, создает новые транспортные сети. Мы используем Северный морской путь для транспорта нефти. В этом отношении Тюмень могла стать очень важным фактором развития. Прежде всего интеллектуальный фактор. Этот фактор начинает играть всё большую роль. В Тюмени же и свои, наши российские научно-исследовательские центры создаются, и зарубежники, «Шлюмберже», к примеру, создал такой центр. Есть другие направления. Я никак не могу согласиться с тем, что Тюмень сегодня не играет существенной роли в кадровом обеспечении нефтяных предприятий. Возим вахтовиков неизвестно откуда. Даже в нашем предприятии я отыскат одного лудильщика из Владивостока, он вахтовался с Дальнего Востока.

—  В Тюмени лудильщика не отыскали?

— Не нашли. Тюмень могла бы стать базовым городом по кадровой подготовке. Она это делает, но застенчиво как-то. Безусловно, надо усилить ее роль и формировать целые предприятия, которые работали бы на тюменских кадрах.

—  Тюменское Великое Освоение — только первый шаг для Тюмени?

—  Безусловно.

—  Скажите, за что благодарите своих родителей?

—  За здоровье.

—  Мир, по-вашему, устроен разумно?

—  Нет.

—  Вы можете представить: Виктор Иванович Муравленко вписался бы в нынешнюю российскую современность?

—  Нет.

—  Можно предположить, что и Вам вписывание в российскую современность дается с большим трудом?

—  Легче, чем Виктору Ивановичу.

—  Свойства характера? Можно за это поблагодарить родителей?

—  У нас с Виктором Ивановичем 17 лет разницы. Он все-таки поколение — до нас. На нас уже действовали другие факторы, которые меняли наш менталитет и подходы. Мне воспринимать было полегче.

—  Ради чего следует жить?

—  Ради людей.

—  Юбилей — повод для подведения, естественно, промежуточных итогов?

—  80 лет? Да.

—  Неужели солидная дата?

—  Солидная, солидная. Я случился на дне рождения у Шаймиева. Минтимир Шарипович — очень мудрый человек, отмечали его 70-летие.

—  Юноша?

—  Юноша. Он сказал правильную фразу, я готов ее повторить: «Юбилей — мой, годы — не мои».

—  Замечательно! Но время-то мое?

—  Время? Конечно. В этом времени живем.

—  Вы оставляете дела на завтра? Много накопилось?

—  Разумеется. Единственное, стараюсь не оставлять бумаг. Дома приходится 2-3 часа вечерком, прихватывая ночку, дополнительно подрабатывать внеурочно.

—  Валерий Исаакович, жизнь лучше, чем о ней думал семилетний ныряльщик под плоты на великой реке Амур?

—  Конечно. Кстати, в Хабаровск наша семья приехала из деревни Корфовская. Мой отец военный, служил в военностроительном батальоне, строил автодорогу Хабаровск— Владивосток. Там я, «сын батальона», и произрастал. Поделюсь с Вами. Большое количество семей белых офицеров, даже генералов, после гражданской остались на Корфовской. Я пацаном бегал к бывшей генеральше, у нее был невероятно интересный калейдоскоп, крутишь: по Невскому франты ходят, поднимают котелки, здороваются друг с другом. Сегодняшний телевизор меньше впечатлений дает, чем старинный калейдоскоп у корфовской генеральши. Она со мной церемонно приветлива, привязана ко мне — советский пацан, но все же живая душа. Хабаровск — прекрасный город, встречал Валерия Павловича Чкалова. Мы как раз с отцом были на футбольном матче: «Крылья Советов» играли с «Амуром».

—  Победил «Амур»?

—  Победил «Амур». Валерий Павлович с правительственной трибуны орет:

—  Это разве «Крылья Советов»? Разве от таких крыльев — их душеньку! — страна улетит куда-нибудь? Проигрывают! понимаешь...

Блюхера помню. На параде в Хабаровске маршал принимал парад, на коня садился, грузный мужчина, я думаю, килограммов под 150. Так ему ногу еле закинули.

—  Настоящий полководец!

—  Это частные воспоминания. Незабываемое советское детство.

Омельчук: С наступающим юбилеем!


Грайфер: Спасибо. Дела ждут важные, требующие преодоления.


## Главный геолог Полярного Урала. Анатолий Подсосов


Это эпопея. Это эпос. Геологоразведка на Полярном Урале — достойна эпоса. Раньше я бы сказал: просится в роман. Они достойны книги. Но сегодня, когда книга — ничто и нечто — а не монумент человеческому подвигу, как запечатлеть их действительный подвиг?

Слушайте, ведь еще недавно книга была надежнее монумента и увековечивала, ну не на век, не на вечность, но в памяти оставляла — как сейчас увековечить-то подвиг современника? Востребованный подвиг. Книга — уже не память и не памятник. А не забыть — надо бы. Хотелось бы. Не увековечить даже.

Теперь о нем уже можно говорить просто: геолог. Необязательно — главный. Все сказано. Он геолог — до кончиков ногтей.

Легендарная Главтюменьгеология всегда имела двух главных геологов. Одного известного — по нефти с газом, а другого — Подсосова. Всегда — Подсосова. Он, главный геолог Главтюменьгеологии, пожалуй, менее известен, чем, скажем, Лев Ровнин или Фарман Салманов, но зато Подсосов — постоянная величина. Константа. Подсосов —Тюмень изучает, исследует Северный и Полярный Урал. Подсосов — это самые значимые открытия тюменских геологов на Тюменском Урале.

Сегодня Анатолий Иванович Подсосов—старейшина твердых тюменских геологов — рудников. Ему уже — на девятый десяток. Но его бодрости могут позавидовать и юные полевики.


Омельчук: Анатолий Иванович, открытия или люди, сделавшие эти открытия? Ваши приоритеты.

Подсосов: Безусловно, люди. Конечно, люди. Возьмем для образца Георгия Петровича Сафронова. Я настоял на том, чтобы свежее месторождение фосфоритов назвали — Сафроновским. Он, по существу, зэк, заключенный, узник ГУЛАГа, он оторван от системной информации — какие в Воркуте научные библиотеки! Он открыл первое месторождение молибденита. А ведь это — нонсенс. Почему? Молибденита на Урале нигде нет. Геологическая обстановка не давала предпосылок для открытия. Но родине требовался молибденит. В те времена геологоразведка на Урале подчинялась НКВД, и комиссар...

—  Даже горы, даже недра подчиняются НКВД?!

—  Да. Да. Да.

—  Вот был комиссариат!

—  Комиссар приказал найти месторождение. Пытались робко возражать: видите ли, геологическое строение Урала не предусматривает месторождений молибдена.

—  И где все-таки нашли, в каких местах?

—  В верховьях Харбея.

—  Настоящее, крупное?

—  Не крупное. На Харбейский рудник идет дорога насыпная, 54 километра. Провели высоковольтную линию от Воркуты, устроили обогатительную фабрику, полученный концентрат на пробу следовало отправить в Челябинск, получить заключение.

—  В системе НКВД была должность штатная — главный геолог?

—  Нет, но был комиссар.

—  Комиссар по геологии?

— Ну комиссар какой-то. Он получил задание вышестоящих органов. Харбей малое месторождение, всего 1400 тонн молибдена. Но он приказал — ничего не знаю! — считайте по кондициям.

—  Анатолий Иванович, Вы когда объявились на Полярном Урале?

—  Я приехал на Полярный Урал 2 июля, был зачислен в Собинскую экспедицию младшим геологом — сейчас такой должности нет. В Лабытнангах. Зеленая горка. Два домика, два барака, два склада. Экспедиция очень оригинальная, она приезжала вместе с бухгалтером, а по окончании полевого сезона вся уезжала. Из Свердловска. Работы сначала проводились Уральским управлением, только в 1958 году был подписан приказ на основании постановления Совета Министров. Начал ходить в маршруты — мы делали государственную геологическую карту Собинская экспедиция создана по постановлению, подписанному товарищем Сталиным.

—  Сталин подписывал?

—  Это связано со строительством железной дороги Салехард —Игарка, 501-й стройки ГУЛАГа. Ему доложили:

—  Товарищ Сталин, там карты геологической нет.

—  Как нет? Никакой? Срочно!

Боюсь соврать, Собинскую экспедицию организовали где-то в 51-м или в 50-м. Началось государственное картирование. Мы, собинцы, Полярный Урал снимали, а Ивдельская экспедиция снимала Приполярный Урал от границы Свердловской области до Саранпауля. Там потом были открыты угли. Полярная экспедиция открыла Харбейское месторождение.

—  Геолог Подсосов может честно признаться, что он открыл в этом регионе Урала?

— Мне часто задают такой вопрос. Я говорю, знаете, сегодня не времена Демидова: шел крестьянин, запнулся о камень, оказался самородок, и появилось Березовское месторождение золота. Открывает коллектив. Когда меня Эрвье посадил в аппарат, я, во-первых, перетащил геологов, создал школу собственную тюменскую, все начиналось у меня в кабинете. Мы ставили поисковые работы на Рай-Изе. Я пригласил из МГУ специалистов, которые знали, так сказать, кухню, где рождаются хромиты. Приехали и говорят: там хромиты есть, образцы привезли. Было открыто месторождение хромитов, которое разрабатывалось до сегодняшнего года. Потом мы посмотрели, очень подходящая обстановка для поиска полиметаллических руд, поставили поисково-съемочные работы, кстати, сын Эрвье возглавил. Открыли Саурейское месторождение, приехали молодые специалисты Борис Маливанчук, Аркадий Илюшенков. Открыли Лекынтальбейское месторождение. Короче говоря, все месторождения, открытые работниками Главтюменьгелогии, связаны со мной. Почему? Потому что составление планов, защита их в министерстве, утверждение проектов, подготовка материалов — все шло через меня.

—  А самое выдающееся открытие?

—  Открытие бокситов. Что примечательно...

—  Тоже не предусматривалось?

—  Более того, зять министра геологии Сидоренко, царствие ему небесное, он по заграницам работал, где-то в Гвинее, в Австралии, в бокситоносных районах. Его поставили заведующим отделом глиноземного сырья, а с бокситами у нас напряженка. Я обращаюсь к своему учителю Ходолевичу, который был в числе первооткрывателей, прошу Эрвье, давайте оплатим командировку, пусть Ходолевич Анатолий Николаевич съездит в экспедицию. Эрвье согласился. Он съездил. Я с трепетом жду, он приезжает, улыбается: «Ну как, Анатолий Николаевич?» — «Мы привезли бокситы». — «Не может быть!» — «Вот образец».

Нормальные бокситы, известные коржавинские горизонты. Я восторжествовал, несусь в министерство.

—  Ребята, что же вы дали всего 60 тысяч на поисковые работы, пахнет новым бокситовым рудником, железная дорога рядом?!

Они мне:

—  Слушай, ты громко не кричи.

—  Почему?

—  Только что приняли отчет научных работников под руководством зятя Сидоренко, там вывод, что бокситов нет и не будет на всей территории Тюменского Урала, потому что там нет бокситоносных толщ. Отчету — отличную оценку, материалы опубликовать. Я бьюсь у ног министра геологии России. Потом признается мне хороший мужик, Андропов у него фамилия, говорит:

—  Да, мы ляпу допустили. Поленился я пойти в маршрут, послал девчонку молодую, а она прошла мимо.

Я-то считаю самое значительное открытие — Лаборовское месторождение. Но оно небольшое. Там сложная обстановка геологическая, закрытая территория, Щучинский район, фактория Лаборовая. Вы, наверное, слышали у нефтяников, они говорят — нефтематеринская толща, продуктивный горизонт. Все продуктивные горизонты лежат в так называемом зеленокаменном прогибе, где все месторождения железных руд Среднего и Южного Урала, все месторождения медно-колчеданных руд и месторождения бокситов. Но здесь они закрыты. Надо работать шахтами.

—  Искать надо?

—  Найдем же месторождение. Пройти шахту с километр ничего не стоит. Я за это бьюсь. Но мне как всегда:

—  Вы знаете, это работы дорогие, пока нет денег, давайте подождем.

—  Жареный петух не прокукарекал?

—  Не прокукарекал. А здесь как раз должна пройти железная дорога «Урал промышленный — Урал Полярный».

—  Открытие неизбежно?

—  Неизбежно. Неизбежно.

—  Юрий Эрвье всего себя отдавал поискам нефти и газа, а тюменский Урал передоверил Подсосову?

—  Нет, интересовался. Он государственный деятель, его все интересовало. Я был свидетелем, как на партхозактиве наши говорят:

—  Слушайте, что за такие твердовики, что они там делают?

Ведь все было засекречено. Рассекречены только стройматериалы и вода питьевая, еще о железе можно было говорить. Цветные металлы, всё — засекречено. Когда я встречался с вашим братом журналистом, они что-то слышали, там вроде золотишком пахнет, расскажите. Вокруг да около хожу, кто-то даже сказал, этот главный геолог — по бесполезным полезным ископаемым. Нефтяники говорят, мы делимся квартирами с этими людьми, мы, нефтяники, зарабатываем... Эрвье резко, очень сурово встал (было это в 58-м году).

—  Мы сейчас не трест «Нефтегазгеология», а мы Тюменское территориальное геологоразведочное производственное управление, в Уставе у нас записано, что мы должны обеспечить страну геологическими картами территории, детализировать геологическое строение, заниматься всеми полезными ископаемыми. Это наш государственный долг. Чтоб я больше этого не слышал!

—  У твердого геолога должен быть твердый характер?

—  Да. Он меня критиковал, когда меня в партию принимали: «Я не против, молод, но вам, Анатолий Иванович, надо быть потверже. Знаете, интеллигенция, понятие гуманное, но Ленин тоже был интеллигентом, а смотрите, как он расправлялся с врагами». Быстрицкий Александр Григорьевич — правая рука Эрвье, говорил:

—  Толя, ну что ты миндальничаешь... Был такой главный геолог Шаповалов, когда мы подчинялись нефтяному министерству, он выходил из кабинета — все разбегались.

Я послушал их совета. До этого при приеме отчетов указывал корректно, а тут начал повышать голос, требовать. Это привело, знаете, к чему? К бунту. К бунту. Все мои подчиненные геологи моложе меня года на 3-4.

—  И видеть мягкого Подсосова твердым?

—  И говорят:

—  А что это он нас так? А кто он такой?

Обратились в печать. Эрвье говорит:

—  Слушай, народ недоволен, надо провести собрание, коллектив собрать.

И началось... Я сделал доклад, как положено. Потом началось, роли были распределены. Появляется Александр Константинович, он опоздал... Протозанов. Садится. Покойный, помню, Мезенцев говорит:

—  Вообще у Подсосова какие-то буржуазные замашки.

Протозанов спрашивает:

—  А в чем они проявляются?

—  Он в компаниях никогда не бывает.

Я до 40 лет водку не мог пить, вообще не пил. После сорока меня научили, теперь пью.

—  Ходит всегда в галстуке, из себя что-то такое изображает.

Протозанов встает:

—  Вы неправильную оценку даете.

Собрали комиссию по выработке решения, все записали, вдруг поднимается рука замечательного человека Коркина Владимира Михайловича:

—  Я предлагаю записать — освободить товарища Подсосова от занимаемой должности.

Эрвье встал:

—  Этого мы записывать не будем. Он молодой человек... Не умеет — научим, не хочет — заставим.

Потом меня позвал:

—  Ты, знаешь, давай мы тебе отдел все-таки дадим. Один должен быть специалист по черным металлам, другой — по цветным. Он меня называл — красавчик. Я тогда действительно выглядел фактурно.

—  Вот, красавчик, ты должен заниматься всем, не только геологией и наукой, но и бурением, и строительством.

Фарман как-то приехал в Саранпауль, возмутился, что там полевой туалет: куда смотришь, я тебе выговор объявлю и впарю, чтобы туалет был теплый и хороший.

—  Анатолий Иванович, на Тюменском Урале в те годы геологическая сборная Советского Союза?

—  Здесь работали новосибирцы, ленинградцы, москвичи, уральцы, из Воркуты. Помню, приехал Ровнин, в приказе сказано, передать нам все геологические подразделения, работающие на Урале. Я мучительно начал думать, из уральцев со мной — моя жена и больше никого. Я перетащил Алексея Павловича Белоусова, начальника Полярной партии-2, Александра Васильевича Цымбалюка — легенда-геолог, к сожалению, рано умер, Павла Петровича Генералова — специалиста по поверхностным отложениям, лучше его не знает никто ни в каком институте, Виталия Николаевича Охотникова разыскал во Фрунзе, вытащил Ивана Никифоровича Крылова, Черкасов из Магадана приехал, потом в министерство ушел. Начали учить молодежь, приезжали молодые специалисты.

—  О полевиках, Анатолий Иванович, 106-й километр на Полярном Урале, Саранпауль на Северном Урале, это, наверняка — неистовые энтузиасты, оголтелые романтики, сознательно жили на околице бурной жизни, жизнь положили на рудную геологию, десятками лет жили на отшибе?

—  Правильно. Юрий Георгиевич, у него была такая фраза: ты знаешь, этот парень работает не только за зарплату.

Я говорю:

—  Конечно.

Зарплаты небольшие были. В нефтяных экспедициях Эрвье тоже делал ставку на молодых. У нас было два старика — сам Эрвье, 50 лет, и Быстрицкий, 45. Остальным где-то от 20 до 30 лет, и начальники нефтяных экспедиций, и мы. «Эти парни» приезжали, они возбуждены были открытием еще не тронутой геологической провинции. Я ведь сам напросился на Полярный Урал, мне хотелось ходить там, где конь не валялся, широкое поле деятельности. Очень помогал Эрвье, давал сюда, особенно когда пошли большие открытия — технику, вездеходы, трактора, трубы. Люди поначалу жили ужасно. Он меня поддержал. Сделали такой тактический ход: у него сын Юрий работал тоже на Севере, у меня в партии, к нему съездила дочка его любимая, Маша Эрвье. Дочь приехала:

—  Юрка все время шурует печку, они же живут в бараках заключенных. Когда натопят, в этих клетушках уши сворачиваются от жары, а на полу снег и лед.

—  106-й километр, забытый Богом?

—  Сезон кончился, Эрвье выделил квартиры для наших в микрорайоне геологоразведчиков, переселил сюда, в Тюмень. Зачем им сидеть на «106-м» обрабатывать материалы, когда здесь центральная лаборатория, здесь фонды, здесь библиотеки, здесь научные институты, рядом Екатеринбург. Но на работах, связанных с поисково-разведочными делами, надо бурить, описывать керн, жили непосредственно на месторождении.

—  Геологи — это богема? Твердые геологи с Тюменского Урала?

—  Нет. Нет.

—  Нет?Пролетариат геологический?

—  Это ближе. Наверно, да. Юрий Георгиевич, помню, я у него бывал на днях рождения, мы жили в соседних подъездах, говорит:

—  Слушай, ты мне скажи, чего там мой Юрка сидит с микроскопом и смотрит камни? Вон же геологическая лаборатория, картографическая.

—  Подсосову удалось создать хорошую школу, тюменскую школу твердых геологов Тюменского Урала?

—  Удалось. Честно. Лесковский — доктор наук, Криночкин — кандидат наук, работал с сыном Эрвье. Воронов, Бабушкин. Аркаша Илюшенков — мой близкий соратник и друг. Он по Харбейскому месторождению доказал, что там не всего 1400 тонн, а 14 тысяч тонн. Харбейское месторождение из разряда малых перешло в среднее, совсем другой коленкор.

—  На Ваш взгляд, за 50 лет Полярно-Уральской геологоразведочной экспедиции лучший начальник кто был?

—  Маливанчук Борис Васильевич. Эту экспедицию все время трепали, из НКВД передали в Уральское управление. Уральское управление в ужасе, оно же работает там, где деревни, где дороги, работает на полуторках, а там, на Севере, только трактора пройдут, а у них вообще два-три трактора на все большое управление. Короче говоря, они послали моего однокашника, фамилию его называть не буду, замечательный человек, но его послали с заданием — езжай и в течение года, максимум полутора лет ты должен ликвидировать эту экспедицию. Мы не потянем. Но он, будучи патриотом, работая там, изворачивался как мог. Потом, слава богу, создали Тюменское территориальное геологоразведочное управление, забираем эту экспедицию, и она пошла на подъем, поддерживаем, строим базу. Перед этим военные выгоняли на станцию Обскую ракетную базу. В это время прибыли молодые специалисты, в том числе — Аркаша Илюшенков и Маливанчук Боря. Аркашу я вскоре главным геологом назначил, а Бориса начальником экспедиции. Такой энтузиаст, мы с ним договорились и пробили дорогу «серпантином» на Рай-Из, перестали тракторами ездить, туда стали ездить «Уралы», КрАЗы, МАЗы. Кстати, Юрий Георгиевич опять помог, дал машины в арктическом исполнении, там водила уже в ковбойке, потому что тройные стекла. Создали прорабский участок, быстро построили жилье вместо бараков, ванны даже, туалеты появились. Такой был хозяйственный энтузиаст. В это время открыли Сафроновское месторождение, открыли золото Новогоднее, но тут опять реформа — главк ликвидировать, экспедиции туда-сюда.

—  Анатолий Иванович, мега-проект « Урал промышленный — Урал Полярный», как бы не очень пафосно сказать — время Тюменского Урала?

—  Это да. Конечно, для меня, для моих товарищей, которые числятся сейчас ветеранами труда, это, конечно, голубая мечта. Мы, геологи, конечно, работали так, чтобы наши открытия пошли в народное хозяйство, а не на полки для отчетов. Наконец туда идет железная дорога. Это просто счастье!

—  Высокоопытный, бывалый скептик: на этот раз удастся ? Или опять пошумим около северного Камня и отложим — не время?

—  Здесь очень много зависит от твердости Путина, но мне нравится этот человек.

—  Молибден должен быть?

—  Будем искать.

Омельчук: Истина Тюменского Урала восторжествует?

Подсосов: Восторжествует.


## Главный нефтетранспортник России. Семен Вайншток


Легенда Когалыма. Золотая сказка ЛУКойла. Лучший командарм Транснефти.

Он всегда: здесь и сейчас. Один из первооснователей современной — мирового ранга — нефтяной компании «ЛУКойл». Президент всех нефтетранспортных сетей России — АК «Транснефть».

Человек: где Вайншток — там победа.

С Сибирью, с сибирским Севером Семена Вайнштока связывают 17 лет. 17 трудных лет России.

Омельчук: Ответственность — гнетущее чувство? Вечный стресс? Или рабочее состояние?

Вайншток: Для тех, кто страшится ответственности, — любая работа в тягость и вечный стресс. Ежедневно и ежечасно приходится принимать самые разнообразные решения. К руководителю стекаются такие вопросы, какие не могут быть разрешены в низовых и средних звеньях управления. При этом у меня нет права на импровизацию или легковесность в словах и действиях. Я отвечаю за все.

—  Случаются моменты уныния? Они стимулируют?

—  Простите за банальность: нет такого дела, которое бы не имело своих сложностей. А если всякий раз впадать в уныние от затруднений, тогда и начинать нечего. Чем сложнее препятствия на пути, тем больше требуется мобилизовать волю. Мне по душе именно такое состояние, тогда победа — большая или малая не имеет значения — укрепляет характер и дает дополнительные силы для новых сражений.

—  Переход из советского хозяйственника в российские менеджеры — для вас это ломка? Крутой маршрут для личности?

—  Знаете, я не очень доверяю людям, которые начисто отрицают все, что было в советский период. Послушаешь иного, кажется, что он десантировался в наши времена из какого-то иного мироздания. Да, я был, как сейчас принято говорить, советским хозяйственником, и, думаю, не пройдя той суровой и по-своему замечательной школы, никогда не стал бы главой крупнейшей в мире нефтепроводной компании. Если можно так выразиться, все мы стоим на плечах гигантов; им, старшему поколению открывателей и строителей нефтегазовой индустрии, мы обязаны сегодняшним энергетическим потенциалом страны. И лучший памятник этим людям — достойно продолжить начатое дело — в принципиально иной системе политических и экономических координат.

Для кого-то этот переход в рыночное плавание со всеми его издержками был труден, кому-то вовсе оказался не под силу. И мне порой бывало непросто, но, как видите, сумел пройти все его этапы и сейчас, с высоты пройденного пути, рассматриваю его как естественное продолжение своего личного маршрута в освоении профессии нефтяника, организатора производства, руководителя. Процесс не прекращается.

—  Вы стояли у истока создания крупнейшей (и, может быть, лучшей) отечественной нефтяной компании. Уже тогда масштаб события осознавался?

—  Осознавался. И это понимание громадности и многоплановости поставленной задачи, связанных с ее решением трудностей, увлеченность идеей заставляли работать буквально на пределе человеческих возможностей. По мере того, как выстраивались контуры новой структуры, соответственно расширялся и собственный горизонт, вселялась уверенность, строились новые планы.

Возможно, со временем появится обстоятельная история создания Когалымнефтегаза, ставшего первой «дочкой» ЛУКойла, и по сей день добывающего три четверти всей нефти этой большой компании. С годами мне было бы очень интересно почитать и историю города Когалыма, взошедшего на основе нашего предприятия. Но как бы там ни было, лично я горжусь оставленным здесь следом. Более того, я рассматриваю тот период становления компании и города как прелюдию к еще большим задачам; именно тогда у меня появилось ощущение желания и способности попробовать силы на более масштабных, имеющих общероссийское значение проектах.

— Какие принципы закладывались в основу работы нефтяной компании нового типа, что бралось за образец?

—  В условиях развала централизованного планового хозяйства требовалось просто выжить. Потом — пережить экономическую вакханалию. И при этом не сбиться с главной цели — создания жесткой, экономически целесообразной структуры, в которой каждый работник ощущал бы себя лично причастным и к успехам, и к проблемам. Такие понятия, как ответственность, деловитость, профессионализм, дисциплина, порядок, требовательность, превращались в осязаемые категории, в том числе в материальном плане. Люди смогли не в декларациях, а наяву почувствовать действие лозунга «каждому — по труду». К чему-то приходили методом проб и ошибок, что-то брали из теории, перекладывая ее на язык постсоветской практики, что-то придумывали сами, исходя из местных реалий, что-то присматривали у соседей по нефтяному бизнесу.

—  Задумывалось хорошо, а получилось еще лучше?

—  Такое разве бывает? Мне, например, всегда кажется, что непременно можно сделать еще лучше. Чувство неудовлетворенности — здоровое чувство.

—  Что для себя самого в жизни было неожиданно, резко?

—  Переезд в Сибирь. Я работал на Западной Украине. И вот бывает же так: стал буквально изнемогать от безысходности. Что ни предлагал своему начальству, всё будто упиралось в ватную стену; ни морального, ни материального удовлетворения работа не приносила. Понимал, что если не разорву этот косный круг, не перешагну через границу слабого бытового комфорта, перестану себя уважать.

Друг рассказал о возможностях, открывающихся в новых районах в Западной Сибири, где можно и проявить себя, и проверить, чего ты стоишь, и — не будем ханжами! — заработать. Я решился. И отправился в Когалым — в город, которого и на карте-то не было, отнюдь не «за туманом», а по вполне прозаическим мотивам.

—  Вы, кстати, доверяете интуиции?

—  Иногда. Но в целом я не игрок, в азарт мне войти трудно. Мне по душе продуманное, взвешенное решение, и если уж я убежден в его правильности, приложу всю свою волю и старание, чтобы довести дело до конца.

—  Как часто приходится приспосабливаться к обстоятельствам? Или все в нашей воле?

—  Мы живем не в стерильном пространстве и, нравится нам или не нравится, вынуждены считаться с окружающей действительностью. Проблема всегда в степени соотношения жизненных обстоятельств и собственной воли: всегда присутствует угроза потерять самостоятельность или сломаться под воздействием более мощной силы.

Я исповедую разумное сочетание гибкости и принципиальности. Скажу проще: с умным лучше потерять, чем с дураком найти.

—  Становление российского нефтяного бизнеса проходило на Ваших глазах и при Вашем активном участии. Как бы Вы оценили его сегодняшнее состояние? Это цивилизованный бизнес?

—  До цивилизованного бизнеса пока далековато. Мы еще в пути. Однако темпы, с которыми идет освоение правил ведения дел, внушают оптимизм.

—  Нефтяной бизнес России проходил все необходимые этапы, начиная с «дикого капитализма»?

—  Надо понимать, что наш опыт перехода от одной общественно-политической формации к другой не имеет аналогов в мировой истории. Мы отнюдь не наверстываем отставание и возможности, якобы утраченные за последние десятилетия. У России всегда был свой собственный путь.

Наш первоначальный «дикий капитализм» не имеет ничего общего с тем, как происходило накопление капитала в западноевропейских странах или в Америке. На то, что там формировалось в течение столетий, России отпущено совсем немного времени. Да и не нужно нам слепо копировать чужое. У каждой страны своя собственная система координат и, к сожалению, осознание этого к некоторым политикам и экономистам пришло слишком поздно, а кое-кто до сих пор продолжает жить псевдолиберальными иллюзиями начала 1990-х годов. Нефтяной бизнес не исключение. Напротив, в нем как в фокусе отражаются все коллизии и перипетии новых производственных отношений в России XXI века.

—  Государство обязано быть активным игроком на нефтяном рынке?

—  А как же? Нефть — одно из тех богатств, которым прирастает Россия, и отдавать эту ценность на произвол алчной рыночной стихии было бы не только безумием, но и преступлением перед последующими поколениями. Регулировать отношения в сфере энергетической безопасности — прямая обязанность государства. И здесь нет никакого противоречия с нормальными рыночными отношениями. Более того, это необходимое условие для их полноценного развития.

—  Российский рынок всегда будет отличаться от других, и от европейского, и от азиатского?

—  Безусловно. Активно идущие процессы глобализации стирают многие грани, но, думаю, переход на некие универсальные правила, единые для всех, вряд ли возможен. Мы все очень разные, и то, что сегодня приемлемо для США, иногда сомнительно для европейцев и даже враждебно для азиатов. Что уж говорить о России, которая живет в собственном космосе?

—  Транснефть времен Вайнштока. Что удалось сделать по-крупному?

—  Не хочется выглядеть нескромным, но и преуменьшать достигнутое Транснефтью за последние семь лет тоже не годится.

Не скрою, поначалу мне в этой компании было не очень комфортно. Многое пришлось ломать. Очень здорово мне помогла команда единомышленников, приехавшая со мной из Западной Сибири. Ну а потом у меня уже не было проблем с людьми, поскольку все мы были ориентированы исключительно на дело, на преодоление тех кризисных явлений, которые возникли в отрасли в постперестроечный период.

Из-за падения добычи нефти тогда резко сократилась ее транспортировка, т.е. главный вид деятельности компании. Под так называемую «оптимизацию», а по существу под ликвидацию попало около сотни нефтеперекачивающих станций (из 350 во всей системе!), каждая из которых стоила до 80 миллионов долларов. Система фактически угасала — при том, что нефтяная конъюнктура начала резко изменяться и потребности в трубопроводных мощностях резко возросли.

Это был очень напряженный период, и я всегда буду гордиться, что вместе со своими коллегами достойно ответил на вызовы времени. Мы в кратчайшие сроки смогли переломить ситуацию, вошли в первую десятку самых эффективных российских экономических структур.

Вот краткий перечень тех рубежей, которые взяты. Начата и последовательно проводится комплексная программа технического перевооружения и реконструкции нефтепроводной системы. Отечественные нефтепроводы должны быть лучшими в мире — по технике и технологиям, производительности, надежности, безопасности, экономической эффективности, кадрам. Сегодня это уже не лозунг, а реальное состояние всего нашего коллектива. Не скрою, мне порой бывает очень приятно видеть изумление своих зарубежных коллег, когда они знакомятся с нашими объектами. Всеми, не обязательно образцовыми.

Мы энергично начали расширение системы. Сначала это был нефтепровод, построенный в обход бурной Чечни. Там же, на юге, мы долго не могли договориться с Украиной относительно завышенных тарифов на прокачку нефти по небольшому участку трубы, ведущей в Новороссийск. После очередного провала переговоров приняли решение построить 260-километровый трубопровод, минующий самостийную республику. В итоге скупой не смог заплатить и дважды — он вообще лишился каких-либо доходов от транзита. Как и предыдущий проект, Транснефть сделала это в кратчайшие сроки.

—  Сибнефтепровод в системе Транснефти уже пережил свой звездный час? Время иных приоритетов?

—  Какой звездный час! Сибнефтепровод — хотя и самое крупное, но только одно из дочерних предприятий. Первое среди равных. Нефтепроводная система построена таким образом, что каждый ее элемент взаимозависим и взаимодополняет друг друга. Она может работать только в слаженном единстве, Сибнефтепровод играет такую же важную роль, как, скажем, «Дружба», как БТС.

Что касается приоритетов. Для Сибнефтепровода они не изменились. Это, в первую очередь, техническое перевооружение и модернизация всех наших объектов — трубопроводов, нефтеперекачивающих станций, резервуарных парков, систем автоматизации, телемеханики, связи, информатики. Уровень, соответствующий требованиям XXI века.

Я хотел бы особо подчеркнуть, что эта повседневная, негромкая, рутинная работа является ключевой задачей Транснефти. Разумеется, наряду с осуществлением крупных проектов.

—  Когда что-то не удается, беситесь? И тут уж под руку не попадай...

—  Когда что-то не удается, конечно, огорчаюсь. Но кратковременно. Неудача мобилизует, побуждает к более глубокому анализу, к более целеустремленному поиску решений, к изменению тактики в достижении целей. А вымещать свое поражение, бессилие или незнание в гневе на подчиненных — дело последнее. В свое время я сам не раз испытывал это на себе и, должен сказать, для авторитета руководителя это гибельно.

Конечно, я не розовый пай-мальчик и могу при необходимости выразить свое отношение в не очень приятных формулах и формах, но до унижения человека, каким бы тяжелым его проступок ни оказался, никогда не опущусь.

—  Как рождаются проекты?

—  О, это сложный и длительный процесс! Идее ВСТО, например, более трех десятков лет. Поначалу она не могла быть осуществлена, поскольку запускался другой, более капиталоемкий проект — БАМ. Только недавно мы смогли подойти к решению этой важной государственной задачи.

В целом же такие проекты исходят из нужд государства. Скажем, сегодня у нас есть потребность изучить еще один маршрут транспорта углеводородов — северный. Речь идет о том, чтобы наладить экономически более целесообразный путь экспорта нефти из Западной Сибири на мировые рынки с побережья Баренцева моря. Транснефть работает над этим проектом, его технико-экономическое обоснование планируем завершить к концу года. Просчитываются все аспекты будущей нефтепроводной системы — возможная загрузка, технические и технологические особенности, экологическая защищенность, влияние на экосферу Заполярья, социально-экономические последствия для региона. Когда ТЭО будет готово, станет ясно, нужно ли будет строить систему или выгоднее пользоваться традиционными путями.

—  России не помешал бы национальный проект: автобан Петербург—Москва—Владивосток? Понятно, через Тюмень...

—  Да, дороги, как известно, одна из двух главных бед России. Строительство их всегда было большой проблемой, поскольку затраты на них требуются огромные, а отдача не прямая и не скорая. Такого рода проекты, несомненно, должны находиться в сфере постоянного внимания государства. С нашими пространствами, особенно за Уралом, дороги — самая что ни на есть жизнь. Недаром в США бытует поговорка, дескать, у нас хорошие дороги не потому, что мы богаты. Мы, говорят они, богаты, потому что у нас хорошие дороги.

—  Вы в свое время как-то ощущали необходимость кардинальных перемен в Советском Союзе?

—  Сейчас у нас появилось немало пророков задним числом. Я себя к таким не отношу.

—  Но были какие-то предчувствия?

—  Нет, мне и во сне такое не виделось — разрушение Союза.

—  А сегодня какие у Вас ощущения?

—  Если коротко, то удовлетворение, что наконец-то выбираемся из ямы, в которую попали. Практически по всем позициям Россия в последние годы, хоть и трудно, болезненно, но набирает скорость. Такое не может не радовать.

—  Уже зная этот мир в подробностях, какое место определяете Сибири, Северу?

—  Трудно быть оригинальным после Ломоносова, сказавшего о будущем прирастании России Сибирью. 425 лет назад Иван Грозный присоединил сибирские земли к Российскому государству. Но, наверное, только в последние десятилетия мы в полной мере ощутили колоссальные богатства этого края. Из личного опыта мне видится, что в долгосрочной перспективе страна будет развиваться главным образом за счет освоения этих пространств. Безусловно, это потребует поистине революционных подходов к решению проблем Сибири, Севера, Дальнего Востока, но будущая судьба России — хочется верить, величественная! — находится именно здесь. Все зависит от того, насколько мы все окажемся достойными преемниками предыдущих поколений.

—  У Вас есть своя Сибирь, другим неведомая, та, о которой знаете исключительно Вы? Персональная Сибирь...

—  Конечно. Почти два десятилетия, не просто прожитые, а прочувствованные буквально собственным хребтом, не могут не оставить неизгладимый след. Для меня это были годы, наполненные настоящим ощущением жизни.

Я был бы неискренним, и никто бы мне не поверил, если бы сказал, что это был сплошной праздник. Было очень нелегко, особенно в первое время. Я даже не говорю о 40-градусном холоде, в котором очутился после мягкой черновицкой зимы. Многое приходилось постигать заново — в зрелом возрасте, когда новое воспринимается далеко не так легко, как в юности; учиться профессии, новым взаимоотношениям, привыкать к иным бытовым и рабочим условиям. Ко всему. И, не скрою, порою вставал в полный рост классический вопрос: «кто ты: человек или тварь дрожащая?»

Я не могу назвать себя первопроходцем. Но и в начале 80-х годов в Западной Сибири много было чего открывать и создавать с нуля. А в экстремальных условиях человеческие характеры обнажаются максимально, рельефно проступают такие черты, которые в обычной городской обстановке незаметны либо ничтожны. Были открытия и потери, обретения и разочарования. Я воочию увидел человеческий мир во всем многообразии его красок — светлых и темных, теплых и холодных, и это очень помогает мне по сей день.

—  В каком-то выборе усомнились, разочаровались, до сих пор жалеете?

—  Да, были такие моменты. Печально, но никто не застрахован от неверного шага, скажем, в выборе соратников. Быть может, я переоценил или недооценил чьи-то возможности, или наоборот: мои требования кому-то показались чрезмерными, не соответствующими его представлениям о пределах служебного долга. Жизнь многоцветна, и вовсе не обязательно, чтобы все друг друга непременно любили. И, конечно, сожаление от ошибки всегда остается. Важно извлечь правильный вывод.

—  Есть дела поважнее, чем дело?

—  Я отвечу, немного переиначив названия замечательных книг Юрия Германа. Нет ничего важнее дела, которому служишь. Я отвечаю за все.

—  Вы работу «работаете» или любите работать?

—  Обычно на второй-третий день отпуска у меня возникает желание вернуться в рабочий кабинет и доделать что-то неизбежно остающееся. Кое-кто в компании поговаривает, что вместе с Вайнштоком отдыхает весь коллектив. Это хоть и шутка, но в каждой шутке есть доля шутки... Я отношусь к тем, кого называют трудоголиками, и ясно понимаю, что моя беспокойная натура особого комфорта сотрудникам не доставляет. Что уж говорить, им порой нелегко. Но при том мне очень нравится, что рядом работают столь же преданные делу мои коллеги и товарищи, которые так же самозабвенно отдаются профессии.

—  Когда наступает время осмысливать сделанное?Или это на потом, когда-нибудь...

—  Прежде чем приступить к чему-нибудь, подумай. Думай, что делаешь. Сделав, критически оцени результат... Не претендую на афористичность сказанного, в нем нет ничего нового и оригинального. Но правилам этим стараюсь следовать сам и всегда, и того же требую от своих сотрудников.

Ну, а осмысливать содеянное... Если речь идет о некоей черте, которая подведет к созерцательному покою, то, надеюсь, до нее далеко. По натуре я человек энергичный, сил еще достаточно, и предполагаю в этом мире еще кое-что сделать. Когда же наступит такой печальный час, «итожа то, что прожил», уверен, найду что-то, чего не успел или не смог.

—  Чтобы определить цели в жизни, следует искать смысл в жизни?

—  Боюсь, этот вопрос не для меня; над ним безуспешно бьются философы всех времен и народов, и внятного результата, приемлемого для всех, как понимаю, нет и быть не может. У каждого человека собственное понимание смысла жизни. Кому-то достаточно теплых домашних тапочек, а кто-то на меньше, чем достичь иных мирозданий, не согласен. Мне интересно движение — в мысли, в любимой работе, в поиске, в бесконечности решаемых проблем, во всем, что растет, эволюционирует, тревожит, меняется. Мне интересна сама многообразная жизнь.

—  Без интриг в большой жизни не обходится? Интрига — репетиция для ума, красивая комбинация с многовариантными выходами? Или это досужие вымыслы — в высшем эшелоне так же все просто, предсказуемо и скучно?

—  Даже не знаю, что ответить. Лично для меня понятие интриги окрашено в негативные тона, и я всегда сторонился людей, склонных к закулисным или подковерным действиям. Если к интриге и применимо понимание ума, то только с отрицательным знаком. Конечно, в жизни не раз приходилось встречаться с носителями подобных качеств, они, к сожалению, вездесущи — и в дворницкой, и, как вы говорите, в высших эшелонах. Исходя из жизненного опыта, могу констатировать, что интриганство как человеческое качество проистекает от моральной ущербности, от слабости, от неспособности к честному выяснению отношений. Интрига — это предтеча измены и предательства.

Да, я встречал таких людей. И реакция всегда была естественная — сначала разочарование, а затем вычеркивание фамилии из своей телефонной книжки.

—  Мужчины никогда не делят власть и деньги?

—  Властью поделиться, значит, потерять ее. На этот счет человеческая история накопила немало примеров. А вот деньги... Если ты честный и порядочный человек, то я не вижу проблемы.

—  Вы придерживаетесь принципа: у честного человека обязаны быть враги? Хорошего человека без врагов не бывает?

—  Мир разный и в нем существует множество угроз. Я — за разумную предосторожность. Но и мнения, что если у человека нет врагов, то он ничего не достиг, не разделяю. У хорошего человека может быть завистник, недруг. Но это не одно и то же, что враг. При всей моей, возможно, жесткости, я не агрессивен и не беспощаден. Я вообще думаю, что враг, как понятие — крайнее положение, предполагающее ведение войны до победного конца, до уничтожения. Даже в очень сложных, проблемных ситуациях стараюсь видеть в противнике скорее оппонента, нежели врага. А это не закрывает дорогу к возможному компромиссу.

—  Ваша работа — уже политика. Политика дружбы не подразумевает ?

—  Почему же у политиков не может быть дружбы? Я с этим не согласен. Де Голль как-то сказал: «Когда я поднялся на вершину политической власти, я почувствовал, что меня обдувают только ледяные ветры государственной необходимости». Что касается скромных высот, достигнутых мною, я ощущаю не только прохладу необходимости, но и исходящее от своих товарищей человеческое тепло сопричастности.

—  У Вас остались друзья на всю жизнь?

—  Конечно. К сожалению, в нашем возрасте число друзей уже не увеличивается, а в силу известных причин сокращается. Потому мы должны относиться к ним более бережно и, я бы сказал, нежно и трепетно.

—  Вы поддерживаете отношения с бывшими соратниками? Это большие личности?

—  Жизнь динамична. С кем-то контакты оказались оборваны, поскольку исчез общий знаменатель профессиональных интересов, а иных неформальных связей не было. С кем-то остались отношения исключительно деловые. Ну, а с теми, с кем, как говорится, съеден пуд соли, кто проверен огнем, водами и медными трубами, связи не порываю ни на день. И если ты этих людей уважаешь и их дружбой дорожишь, они — большие личности. Независимо от их должностей или благосостояния.

—  Сегодня модно утверждение, что себя надо любить. Для Вас это актуально? Или на любовь к себе времени не хватает?

—  Я венцом творения себя не ощущаю. Но и посыпание головы пеплом за какие-то шаги — для меня несвойственно, как, впрочем, и склонность к публичному самоанализу.

—  Что Вас может растрогать? Когда слеза наворачивается? Это вообще представимо: сентиментальный Вайншток?

—  Я был бы очень огорчен, если бы со стороны кому-то показался стремящимся выглядеть неким терминатором. Поверьте, мне нисколько не чужды обыкновенные чувства. Но какой же мужчина выставит напоказ свои слабости, если он всегда борется с ними? С возрастом меняются и оценки, и восприятие окружающей действительности, людей. Мы становимся — как бы это выразиться? — менее жесткими и радикальными, более терпимыми и участливыми. А сентиментальность, полагаю, не мое качество.

—  В любовь можно верить? И она бывает?

—  Как не может быть любви, если она приводит в движение и мысль, и дело, и народы, и целые континенты?.. Я счастлив, что знаю это. Я верю в любовь, в преданность до самоотверженности, в бесконечность этого непознанного до конца космоса. Может быть, именно в таинстве, яркости и силе этого чувства и есть ощущение полноты настоящей жизни.

Омельчук: Вы тайну жизни разгадали? Хотя бы для себя? И есть ли она, тайна жизни? Или все просто и ясно: встал и иди...

Вайншток: Не хочется скатываться к банальностям, но в жизни, конечно же, все не просто. Это такая ткань, где переплетены радости и печали, находки и потери, геройство и предательство, созидание и разрушение... И каждому из нас отмерена своя доля. Сколько кому — тут уж судьба. Но ты-то ведь тоже не щепка в волнах — надо плыть, барахтаться, бороться, драться!


## Вселенская вселенная


Щека для поцелуя

Красота должна быть опасна. Красота драматична по своей сути. Но она должна быть еще и опасна. Смертельно.

Ты должен почувствовать, что смертен, смертен именно сейчас, в эту минуту. Тебе угрожает неведомое и притягательное. Но опасное для жизни. На этом стыке: ощутимой опасности и невыразимой выразительности, она и проявляется — подлинная живая красота. Неописуемая. Слава богу, языку достало мудрости избежать точных слов, чтобы мы не смогли выразить невыразимое. Неописуемая красота неописуема.

Но существует одна опасность. Привыкания. Даже к этой невероятно чудовищной красоте можно привыкнуть, свыкнуться с ней. Когда красота становится нормой и бытом — она стушевывается, она не выбивается из ряда, не тревожит и не вдохновляет.

Вот-вот... Красота обязана тревожить. В красоте есть некая опасность, которая и тревожит. Красота тревожна. Какую же неосознанную, неосознаваемую тревогу порождает красота?

А пеледуйские берега-«щеки» — не просто красота: опасность, помноженная на красоту. Красота, помноженная на опасность. Опасная красота. Это Ленские столбы.

Лена течет в ложе. Великая красавица в своих берегах — как императрица в невиданных кринолинах.

Трудно представить, что у какой-то другой реки на планете существуют такие опрятные — искусно идеальные берега. Почти искусственное ложе. Трудно свыкнуться, что это естественное лоно, а не нечто рукотворное.

Природа с берегами Лены поработала системно и прилежно. Великий дизайн естества, преодолевающего, преодолевшего хаос.

...Но вот закончится спокойный бег реки по почти рукотворному каналу. Берега начинают сходиться, тяжелеть, сдвигаться, поднимаясь выше. Они становятся отвесными как стены. Река сжимается. Минуту назад, вольная и позволяющая себе, превращается в напряженную темнеющую ленту. Берега всё поднимаются. Не сразу догадаешься, что река разрезала твердые горы, горную мощь силой своего стремительного миллионолетнего течения. Она входит в эту твердь, как кинжал, режет твердо, но не прямо, хитря и изощряясь. Рвется вперед, но не напролом. У этого стремительного потока есть мысль. Это не вода течет, это мысль. Или вода и есть мысль?

Нагроможденье скал. Борьба здесь шла отчаянная. Отвоевывался каждый камушек. Вот торчат кидавшиеся каменные бойцы, каменная гвардия не сдается и остается посреди реки. Причудливо и изощренно, изысканно и завораживающе. Берега поднялись и давно закрыли горизонт. Темная лента в обрамлении обрывистых скал.

Щеки... Надо же... додуматься. Но — остроумец. Может, действительно щеки.

Что странно... Вода не бурлящая: стремительная, но ровная. Несет, но не свирепствует.

Ленские столбы. Мы шли ранним утром. Почти в сумерках. Странный свет сжатого пространства. Опасность где-то рядом. Но ее не видно. Все спокойно. Но напряженно.

Вид проносящихся над тобой берегов неописуем. Стражи. Они доблестно сторожили, но не усторожили. Пропустили умную воду. Насуплены и суровы — виновны. Виноваты. Но им тайно и явно хотелось, чтобы она пробилась — своенравная вода.

Любовь — всегда предательство.

Эти суровые берега влюблены в эту строптивую воду.

Это длится нескончаемо долго — сердце зависло на напряженном нерве! — несколько мгновений.

Почему вздох облегчения? Как будто вырвался из плена. Это же самый желанный плен... Особенно, когда знаешь — неповторимо. Не вернуться и не вернешься.

Река в экстазе.

Почему твоя любимая оказалась столь грозной? Что таили в себе ее страстные объятия?

Нет, любовь всегда рядом со смертью. Поэтому не бывает смерти любви. Смерти не бывает.

Пеледуйские щеки. Ленские столбы. Слава творцу — неповторимо.

Экстаз реки. Нежный и бурный.


## Уют вечности


—  Почему Киренск?

—  Да потому, что здесь все кирюхи!

Местные этимологии.

В Киренске работал Косыгин. В дремучие советские годы. Первоначальные. Все еще последнего царя помнили. Алексей Николаевич. Именно: сын. Нерастрелянный. Вот уж совсем не случайно. Они очень похожи. Внутренне. Мне наш советский премьер-реформатор таким кажется. Косыгин — структурно: дерево. Они сухощавы, поджары, ничего лишнего. И годовые кольца: всё помнят и живут долго. Молодой Косыгин работал в Киренске по линии нэповской кооперации.

Городок, в котором мне нечего делать. Только ходить и дышать.

Вселенная обитаема, уютна и прекрасна. Прелестна: соблазняюще прелестна. Разве ходить и дышать — безделье? Не заделье? Доброе заделье.

Киренск темный. Старый? Нет, мудрый. Он не постарел? Он живет свой возраст, проживает. Он пожилой. Он пожил.

Темные дома. Это лиственница так стареет? Темно по-доброму. Дома основательные, капитальные, не выше двух этажей, но обширные. Хозяева-домостроители собирались в этой жизни жить основательно. Народ степенный. Про кирюх — клевета и завидки.

Срок жизни у каждого немаленький. Бог положил, а он знал, что делал.

Деревянные тротуары, деревянные мостовые. Широкие толстые плахи. Я прошел город насквозь и поперек. Киренск не стеснялся показывать себя. Киренск приютился на ленском берегу. Он — город в гору. Ленский берег здесь крут и порезан, так что городок в своей продолжительной жизни долго вписывался в берег. Хорошо вписался.

Был вечер. Сентябрьский. Позднесентябрьский. Осенний. Киренск — город тихого вечера. Он подарил мне свою душу. Я унес этот город в своем сердце.

Я ничего здесь не делал, только бродил и унес этот тихий вечерний город в своем сердце.

Мало знаю о городе, и, пожалуй, мне этого не надо.

Вдруг история что-то испортит в моем мировосприятии Киренска? Зачем?

Разбуди меня и произнеси:

— Киренск...

И я знаю, что эта беспощадная и временами нерадостная жизнь просто прелестна.

Почему построил себе деревянный бревенчатый дом? Разве не понятно?


## Фантасмагория Диринг-Юряха


3 октября

Аккомпанемент: на свидание с вечностью.

Торопливость иная. Шел бы этим пригорком, пригорками, кручами прибрежными, любовался бы видами с берега на неоглядный простор в дождливом тумане, неясно замывающем низкие берега напротив.

Но надо было случиться снегопаду, снеговихрю. Переиначившему все.

Встреча с вечностью не может быть обыденна. Обыденно обидно. Нужен холод, рвущий ветер, снег в лицо.

Верхний взгляд, взгляд вниз, чтобы увидеть мелковатость корабля, доставившего тебя сюда.

Но не в тайгу, не по грибы, не по бруснику, которая так яростно зелена, но так явно не плодовита, не плодородиста, а именно к ним — к раскопкам, этим научным окопам, к этой фортификации поиска вечности. Заглянуть в красно-коричневый зев развёрстой ямы. А, может, прошлое что-то скажет этим зевом? Не простирает ли нам немой свой крик?

Пошел снег, разошелся, подуло.

Спутали тропинку, пошли на другую гору, дошли до старого якутского кладбища у четырехствольной лиственницы. Снега стало много — он желтоват, сечет лиственницу, желтая хвоя опадает.

Листопад. Хвоепад. Снегопад.

Снег сыр и мягок, как хвоя.

Спустились в распадок, брусничник зелен, но ягод нынче не было. Ручей уже замерз, очень красиво: глыбами, сплошным фигурным льдом. Так замерзает водопад — не однолинейно.

Трудно подниматься почти на отвесную глинистую гору, но вверху надежная, маняще-уверенная сосна.

Раскопы нашли.

С вершины — просторный безоглядный вид. Красоту пространства человек ценил всегда. Раскопы заносит снегом. К вечеру уже занесет — завтра было бы поздно. Они ни о чем не говорят — эти окопы мирной археологической битвы за истину о человечестве.

Капитан, зазывая по громкой связи своих матросов на нечаянную экскурсию, оговорился, выразился вроде не совсем точно, но, может быть, точнее, чем можно сознательно придумать:

—  Желающие посмотреть первую стоянку человечества, через 40 минут будьте готовы.

Первая стоянка человечества. Очень точно выразился капитан «Сибирского-2-102» Николай Осипов.

Здесь привлекают не раскопы-окопы, не «труба» скалистого обрыва, а память — наша память о корнях, тех корнях, которые и необъятному уму не представить.

Молодые речники, да и сам Осипов чуть разочарованы. Какую стоянку они хотели увидеть: кострище, череп, оставленную древнюю лопату? Им трудно представить ход миллионолетий. Обыденная память ищет зримого, что оставляет, скажем, полупервобытный человек — наш современник с совершенным мозгом и варварской нравственностью.

Один из трех охотников, оккупировавших покинутую избушку археологов, отозвался о них:

—  Ищут червей, которые ползали тысячу лет назад.

Берегом Лены идут соболя.

Соболям археологи со своими раскопами мешают. Ему не до Диринг-Юряха и проблем человечества.

«Оппонент» в очках, жидковато-худой, серый, сивый, злой. Опрометчиво-уверенный в себе.

P.S. Доставляет удовольствие, что, поминая время застоя, никто не вспомнит Константина Устиновича Черненко. Даже в застое должен быть масштаб, своего рода величие, маршальские потуги. Он — не фигура даже для застоя. В то же время город Черненко в Красноярском крае сегодня имеется, но проспекта, улицы или хотя бы тупика Хрущева — великого сына своего времени, мы на всем союзном пространстве не отыщем.

Светел день, но звезды появляются ночью.

Чтобы высветилась звезда — нужен мрак.

Не забывай:

звезды появляются только в темном мире.

Для проявления звезды нужна тьма.

Да, фон только подчеркнет,

добавит необыденности,

но не мгновенная пурга,

не глинистая голая круча,

даже не желтоватый лиственнично-хвойный снег,

не манерно ледово-фигурно замерзший серебрянольдистый ручей,

а только эта встреча — сам факт, только факт встречи,

прикосновения,

соприкосновения,

сопричастности —

Я был здесь!

Освежающий глоток.

Жил суетно. Прикоснулся к человечеству.

Очаровательная оговорка, грубоватый капитанский юмор:

— Первая стоянка человечества.


## Рыба с титьками


Жанр: течение реки

Догадались? Мне эту загадку курсант Леша на «Сибирском» загадал. Продвинутый парнишка. На Лене народ ершистый, забористый, шалый. Я только на борт речного грузовика поднимался, а он мне — для проверки на умственную полноценность.

Я, понятно, замялся. Может, голова другими мыслями была занята. Он стоял в своей форме практиканта, как воплощение недоумевающего человечества.

—  Рыба с этими? — тянул я время.

—  С титьками.

—  Ну изуверы!

Меня озарило: Неужели, русалка?

Скорее всего, я к ней не вернусь. К Лене.

На Лену.

Диринг-Юрях. Киренск. Пеледуй. Или Пеледуй впереди Киренска? Дай бог памяти. Взгляну-ка на карту. Или заглянуть в Походный дневник? Да, Киренск пораньше.

Мысли на плаву. Мысль хорошо сплавляется, чувствует себя как рыба в воде. Или — как русалка.

А что, неплохой образ: мысль — русалка: вроде есть, вроде не существует. Но ведь если образ, образ несуществующего есть — он существует.

Лена, ты — Вода. Красиво течет Лена в осенних опальных берегах. Лена — на каждом своем километре неповторима, велика и прекрасна.

Как Парис в старину ухожу за своею Еленой... Черт возьми, как все предопределено! Ты-то мечтаешь, что всё — сам, а это тебе еще юный Павел Коган в твоей юности напророчил. Прислушивайтесь к словам — они обязательно сбываются.

Конечно же! прекрасная Елена вожделенной Древней Греции в нашей сибирской домашней огласовке. Никаких загадок. Лена. Наверное, просто Вода. На неизвестном, но существовавшем языке.

Сегодня я работаю акыном — пишу: что вижу и слышу.

На «Сибирском-2-102» я проделал 1111 км пути.

Вселенский собор — вы о чем подумали? — собор бичей всея Лены. Этого добра здесь немерено.

Выразимся так:

Сибирь — великая дочь русского народа и падчерица России.

Светлого будущего — не будет. Будет — трудное. Пора прощаться с иллюзиями, надо помнить и знать: жизнь наших детей будет труднее. Не надо уговаривать себя на светлое будущее. Более разумное — может. Но не светлое-легкое.

Жизнь прекрасна, но прожита бездарно.

Маленькая речка, но — ура! Втекает в Лену.

—  Не смотри на Лену черными глазами... — Мочановский завет-совет. — Нельзя на нее смотреть сквозь черные очки.

Но сегодня не стоит ли задуматься, все ли мы делаем для сохранения ее великой красоты, чтобы через века видели ее такой же величаво-прекрасной.

Флотские образы: работал так, что шапка потела.

Плывут по Лене баржи с сеном. Матрос Леша сказывает: из Томска. Издалека.

—  Коровки золотыми лепешками срать будут.

Фольклор.

Взлетная полоса. Уподобимся речному потоку. Единственное, что объединяет все это неповторимое — общее течение.

Участок от Киренска до Пеледуя — самый сложный. Обставлен плотно, своего рода — узкий коридорчик — взлетная полоса для капитана.

Диспетчер и речник с 40-летним стажем Олег Никодинович за 40 лет помнит, что рыбу здесь ловили. Осетрово! Не Чебаково же, не Ершово. За считанные поколения рыбную славу утратила Лена. Мы как-то стеснительно, смущенно забываем говорить о том, что теряется рыба на великих реках России. Помнят только пресловутую Волгу. Вроде это какой-то обязательный рыбный оброк промышленному освоению. За прогресс, что ли, входит обязательной платой — за электричество гидростанций, за продукцию химических заводов и добычных предприятий? А ведь голод — латентный и превентивный — следствие этих утрат. То, что недодала рыбная Лена, никакой мировой океан не воздаст.

Новая вера. И еретиков нет. Всем хочется надеяться на лучшее. Светлое. А его не будет. Нас — не минет. На развалинах природной красоты мы новую не построим, а целеустремленно делаем вид, что это нам удается.

Обь — артерия Сибири. Обь: сравнить с Енисеем и Леной. Ее красота — в обилии жизни и поймы. Вода — жизнь, а любая жизнь — всегда красота.

Да. Реку делают берега. На Лене (особенно) и на Енисее (естественно) — они делают это великолепно: кто не видел Лены (на всем протяжении), не поймет, что такое красота сибирской реки. Но пойма делает безбрежную Обь уникально жизненнонеповторимой.

Переселенцы и Обь. Речной путь ермаков землепашества.

Баржи смертников. «Обский» адмирал Колчак — от изучения к умертвлению: дорога предательства и бегства.

Речной фольклор: Я плыву на «Чебурашке». Плыл на «Самсоне». А вообще, по Лене ходят маломерные «крокодилы», «жеребцы» (танкеры), «утюги», «штаны», «маруськи» (самоходы) и прочие мелкосидящие «кастрюли». И только от того, как сработают эти «жеребцы» и «утюги», зависит долгая зимняя жизнь огромного края.

Красота — есть нравственность. Может ли быть красивой проститутка? Привлекательность — не красота: уродливая красота.

Спокойна красивая река. Плывешь, фиксируешь, можешь ничего не заметить. Но интрига того сезона — угроза и вызов. Лена попала в зону масштабных проектов республиканского Минречфлота. Для чего существует министерство? Всё модернизировать и улучшать. Такая Лена министерству на площади Дзержинского в Москве не нравится. Ее надо облучшить. Капитально. Радикально. Лена должна соответствовать судоходному министерскому стандарту.

Не по форме министра Багрова одета Лена. Плотина, шлюзы, каналы... В гранит оделася Нева. Наверное, все это хорошо и правильно. Только кто же довел хорошую речку? Может, не речке под нас подлаживаться, а нам — под речку? Когда человек начинает кроить — путнего получается немного. Взамен старых вылазят новые проблемы, более грозные. Речной резерв Сибири — наша беспощадная любовь.

Эстетика географии. Эстетика природы. Красота природы, как нравственный фактор, как фактор нравственности. С точки зрения природной вечности — путеец на свою работу не смотрит. Какую же плотину он соорудит, если не может даже прорыть как следует дно? Путейцы выбирают гравий в одном месте, пересыпают в другое. А река работает, и все труды уносит. Мартышкин труд. Километров 50 от Осетрово — канавоканал. На Тунгуске Нижней, по рассказу старпома, была колхозная, съемная, осенне-зимняя плотина.

Греки предчувствовали, говоря о Елене Прекрасной. Лена прекрасна.

Поверхность Лены — не зеркальна — вьющаяся, кудрявая. Река не течет. Она — не плавна. Она стремится, работает. Ее бурление не отполировать. Волна за кормой. Красивая волна за «крокодилом» — во всю реку, аж — на всю. Красиво, во всю Лену, серебрится, водное вспенивая серебро.

А как это выглядит в лунную ночь?

А ведь так — за каждым «крокодилом». А сколько их на реке? Как перенести этот волновой «фон» рыбе? Ее выплескивает на берег, особенно мальков. А тоннаж флота все растет. И за каждую новую тонну наверняка приходится платить.

Почему мы решили? Кто нам позволил? Позволило ли провидение — омертвлять все, по чему мы движемся. Что за высшие цели у нас, если за них страдает все живое? Почему оно несет расплату? Это наши так называемые высшие идеи?

Березовый сквозняк на фоне темных елей и пылающих лиственниц. Заброшенные деревни — обиженные дома.

Домик в Пеледуе: зеленый, желтый, блёкло-голубой — вот что нужно для яркости и нарядности. Хозяин, наверняка, единоличник и кулак, основательный здешний обыватель, но как высвечивает этот наряд домика глубоко упрятанное чувство красоты и стремление к ней.

Встреча. (9.10.87 г.) Геннадий Николаевич Ковадло — БУП, начальник Киренского технического участка пути БУПа — бассейнового управления пути. Очень тонкие очки на простоватом и не шаблонно-интеллигентном лице.

Он человек могущественный, у него 13 земснарядов, 5 плавкранов и «трудные» реки — Нижняя Тунгуска, Киренга и Лена — от Качуга до Витима.

Сам он сибиряк. Напротив деревни Мутино (я видел — красивой в своей остаточной красоте с церковкой, а раньше крепкая была деревня — 80 дворов) до сих пор сохранилась пашня деда Ковадло. Сам-то он уже не пахал, но старшему брату (из пятерых Ковадлов) довелось. Отец — бывший председатель колхоза, ныне охотник и рыбак, профессиональный любитель.

—  Деды умели жить: лишних движений не делали, экономили на суете.

Красиво и правильно: экономили на суете.

Нынче дедова пашня у Лензолота.

—  Ладом не сеют, добром не убирают.

Так он сказал, но, наверное, и о «золотой» работе, и о своем «бешеном» времени.

Ковадло перед посторонним человеком своей работы уже стесняется, понимает, что гордиться нечем, хотя в этом деле с 1960 года.

Его участок Лены — грузонапряженный, выдерживать габариты пути — 240 см глубины и 65 м судового хода — сложно. Он справляется, тем более нынче год пристойный — если уж не с верхом, то и немаловодный.

Лене от Ковадловой задачи тошно:

—  С Лены все вытряхивают, река надсаживается. Надсажена Лена.

В Осетрово Лена уже просажена метра на два, а то и на три. Причалы обсыхают. Как они проектировались, на какие цели, на какие сроки, на какие уровни?

В своих лужах и каналах, да еще со стоком в известняки, Лена — чем экологический бог не шутит! — возьмет да и не выплывет однажды к океану — с таким-то к ней нечеловеческим подходом.

В результате деятельности Ковадло ленские перекаты сходятся, смыкаются, некоторые перекаты протянулись уже километров на 20. Если их раньше — от Осетрово до Витима — четко считали — 66, то сейчас счет потерян. То ли 148, то ли все 170.

—  У! — это Ковадло удивляется — 66? Куда там! 166, как минимум.

Плесы исчезают, речной обиход меняется, слова из речного лексикона речников уходят в экологическое прошлое, все меньше плёсовых лощин, все больше новых перекатов. Что вроде вполне естественно:

—  Идем интенсивным путем, углубляем, углубляемся.

Если вычерпано чуть ли не 10 млн. кубов гравия, то сколько тонн (миллионов) воды процежено, сколько воды взмучено, взбаламучено?

Он бы мог считать себя героем: дает глубины 2.40, хотя сам помнит те времена, когда пассажирские пароходы выше Киренска не поднимались — там больше 1.40 не было.

Министерское колесо по плотине уже закрутилось. «Время бешеное». Предполагается двухкамерный двухниточный шлюз от переката «Казарка» до Улькана (100 км). Им надо — ведя интенсивное дноуглубление, «клин» ниже, за искусственным порогом у Казарок, просадить Лену на 4 метра, чтобы к Улькану она снова вышла на свой нуль.

Они, путейцы, лезут в «целину». Это не речная галька, что лежит поверх, они лезут в глины, в известняки, в пески, в скалу, в мерзлоту — чёрт-те что. Не нырнет ли все же Лена в известняковую дыру?

Ковадло беспокоит, как в прошлом году, к примеру, были проведены исследовательские съемки: торопливо, моментально, не основательно. Быстро выскочили, быстро закружились.

—  Нас беспокоит качество проведенных изысканий. Вопросов много, это нам же в их целину лезть. Для Лены плотина ничего хорошего не сулит. Мы, путейцы, много сомневались. И сейчас есть сомнения.

Нет сомнения только в том, что Ковадло — человек дисциплинированный, и если ему предпишут, прикажут — он сделает.

А речной министр Багров явно торопится. У Багрова одна мысль: дать воду Осетрово. Министр на Осетрове зациклился.

Бывший командир БУП Панченко, уходя на пенсию, молвил:

—  Путейцы в этом варианте ничего не теряют.

Они-то не теряют. А Лена? Река вообще — только ли для транспортников, надо ли надрывать ее бесконечно-беспечно?

Реку перегрузили, ей невмоготу. Но все решения исключительны: еще и еще терпи, Лена.

Целеполагающая проблема не решается.

А завтра — Киренск на очереди? Новый гидроузел? Может, лучше железная дорога, потому что она все равно будет проложена — до «второй Тюмени». Восточная Сибирь — последний нефтяной шанс России.

На Нену, где открыта нефть, иначе, как через Киренск по железной дороге не пройдешь.

Внутренне Ковадло идею не приемлет, не видит в ней выхода, да — стыдно, наверное, коренному ленцу-сибиряку губить — догубливать родную реку, на берегах которой рос и вырос.

Ему доставляет мало удовольствия и то, что они сами сейчас делают, просаживая и подсаживая Лену. Зарегулированная канава. Плотина завершит эту бешеную гибель. Котлован-канал за плотиной — новая гибель Лены. Проект соревнуется с рекой, хотел бы подмять ее под свои схемы, тащит за собой лавину погибельных для реки сооружений.

Одно тянет за собой другое.

—  А все мы не всё знаем.

Это соревнование — убийство Ленино.

Боюсь, как бы эти мысли коренного сибиряка не испортили его «лица» перед Багровым: сибиряк в дипломатиях явно не искушен. Разве в упрек можно ставить его честность? Прямоту?

На прощанье:

—  Пишите почаще о нашей глубинке.

Я не понял:

—  Так глубины-то не осталось.

—  Вообще-то да, глубинка осталась, не глубина. Перекаты.

Осетровская монополия на всю Лену, как всякая монополия и безвариантность, — вредна.

Здесь много других проблем. Нефть Нены. Киренский лесопромышленный комплекс. Снабжение сельхозпродукцией — картошка, капуста, овощи — нового золотогиганта, комбината в Бодайбо.

Вообще, плотина никому не нужна, тем более дорогу (ж/д) все равно придется вести. А реки уже нет. Не будет.

С гибелью реки смирились. Тот же Ковадло. На суку сидит. Не повезло.

Мы все надеемся, что нас выручат

запасные реки,

запасные озера,

запасные моря.

А что в запасе?

Почему Ковадло должен делать то, а он будет делать, в целесообразности чего глубоко не убежден, что вряд ли доставит-принесет ему хоть какое-то удовольствие, полагаясь не на свой опыт и сибирский здравый смысл, а на решения торопящихся, спешливых проектировщиков, которые — практика заставляет вспоминать — ошибались многократно и глубоко?

Харакири для Осетрово — харакири для Багрова.

Спасать Осетрово — топить Лену. Утонет Лена.

Как зовут жену министра? Прекрасная Елена?

Но Лена должна сносить эти ведомственные амбиции? Министерское странство?

Лена — не жена Багрова,

не блядь речпортовская,

река — народная

на все времена.

Лена у Осетрово — жалкое, унизительное зрелище былого речного величия — ее величества.

Современники все стерпят и перенесут, вот только что скажут потомки?

Почаще бы нам оглядываться... в будущее — на потомков.

Деды нас простят, потому что не простить не могут, ибо замолкли навечно. И мы себя научились прощать. Одна надежда — потомки не простят.

В этих деревьях на склонах-берегах есть нечто солдатское. Они всегда стоят прямо, на любой крутизне.

И на закуску: крошечная житейская история. Вечерний чай.

История 26-летней красивой блондинки судовой поварихи Лены с «Сибирского». Точнее, о том, как опасно в минуты расстройства страны читать ведомственную рекламу в газете «Водный транспорт».

Никто не проверяет газетных объявлений. А «Транспорт» сообщал, что особо нужным специалистам квартира будет предоставлена уже до конца 1986 года, а прочим — благоустроенное общежитие. Ну, а если квартиры обещают чуть ли не сразу — ехать можно. Если даже придется подождать подольше. Вспомнила Норильск, из которого уехала только потому, что очень скучала по матери.

Поселили в красном уголке, грязном и холодном. На стульях сидели две потасканные бабенки, курили «Север» довоенного производства. Одна спросила:

—  А ты знаешь, что я сидела?

—  И что?

—  Знай, я займу твою кроватку.

Тихая двадцатилетняя Наташа посоветовала:

—  Да не связывайся ты с ней.

Потом отвели комнату зазимовавших в Тикси речников. Через две недели один из них, Толик, вернулся:

—  Мне ночевать негде.

Комендантша попросила:

—  Да пустите вы его, он безобидный.

Так и спали втроем. Толик появлялся перед сном, раненько уходил.

Зэкушки приводили ночью мужиков. Ночью проснулась в ужасе: рядом мужики разговаривают громко. Деликатные истасканные бабенки ширмочки, правда, поставили, но на большее стыда у них не хватило. Здесь никто никого не ревнует.

Жила в красном уголке. Скребла лихтеры. Через неделю лицо покрылось пятнами и коростой, начало чесаться тело.

—  Нет, тут я за эти вонючие 70 рублей последний шанс на замужество потеряю.

Не уезжает, все на что-то надеется: повезет, пофартит.

Шелк бесстыдно раздевает женщину. Лена любит шелковые платья, и даже на вахте — только в этих бесстыдных шелках.


## Одинокая Капитолина


...У отчаянной женщины ботаника Капитолины Игошиной я прочел интересное замечание. Она вычислила, что на Урале все фенологические явления отступают на три дня на каждые сто метров высоты: поднимаясь в горы, природа задерживается в своих переменах.

Я был знаком с этой странной женщиной. Она к тому времени уже много пожила, но была на удивление неутомима — лазила по своим неприступным горам день и ночь, времени для нее не существовало: полярное лето в горах коротко, а она хотела успеть.

Капитолина Николаевна — ученица и коллега великого пешехода, может быть, последнего великого советского путешественника, тобольского уроженца Бориса Николаевича Городкова. Она-то меня и заинтересовала в первую голову как современница, помнившая Городкова, которым я на ту пору увлекся. Я, конечно, больше расспрашивал о великом арктическом пешеходе Городкове.

Конечно, она не совершила таких эпохальных открытий. Но она сама загадка. Что привело ее на эти высокогорные плато и вершины? Куда заводит поиск лепестков и тычинок?

...Я увидел застенчивый робкий цветочек, пробивающийся сквозь осклизлые камни, и вспомнил одинокую Капитолину. Впрочем, в этом сюжете одинокая, обреченная на одиночество, исследовательница (ботаники никогда не имели возможности работать кучно) — только повод.

На берегах Соби, у подошвы Рай-Иза буйное июньское цветение, полыхают жарки, голубеют незабудки, в свежем зеленом наряде береза и осина. Чуть выше — уже елочки в мягкой тонкой зелени и низкорослый упругий можжевельник сменили лиственные деревья. Еще выше карликовые деревца заменит стланик, потом исчезнет и он, пойдут мхи, лишайники и только-только набирающие цвет, по-полярному скромные травы. Становится холоднее. Высота вершины Рай-Иза — тысяча метров. Три на десять (ботаническая арифметика Игошиной) — мы вернулись на 30 дней, из июня возвратились в май, и наш подъем — возвращение в весну.

Тысяча метров — мы с фотографом Анатолием Пашуком посчитали поначалу, что это будет простой прогулкой. Но если бы не сопровождавший нас уроженец и знаток здешних мест кандидат в мастера спорта Анатолий Яроцкий, то, пожалуй, где-нибудь на середине каньона, по которому он нас вел, мы бы повернули назад. Надо осторожно прыгать по скользким глыбам, карабкаться по осыпи, а каждый следующий метр становится все тяжелей. Сердце постоянно напоминает, что оно не самый безотказный мотор. На участившихся привалах Яроцкий увлеченно, с беспечностью бывалого ходока рассказывает, как здесь ломают ноги и руки лыжники, как (вон на том пятачке) замерз один знакомый, как его самого дважды спускали вниз на носилках, и он по полгода валялся в больницах. Вот какие здесь прогулки!

Мы карабкались на Рай-Из, чтобы побывать на здешней метеостанции, как ее именуют в официальных документах — «высокогорной, труднодоступной». В тот год ГМС «Рай-Из» отмечала полвека своего существования. А в 1932 году колхозные оленеводы из Лабытнаног начали необычную операцию — пятерки оленей тащили на нартах или просто волоком бревна на плоскую вершину массива. Обходной, приемлемый для оленей путь по юго-западному склону насчитывал двадцать верст. Завоз леса длился все лето. Выбор точки для ГМС, которая тогда входила в систему Главсевморпути, был точен, — погода на полярном плато меняется несколько раз в день, а такая неустойчивость для гидрометеорологов особенно ценна. Однако работать в климатическом «пекле», понятно, сложно.

Яроцкий, который незадолго до этого поднимался на станцию, сообщил, что там работают пятеро специалистов. Вдали среди пепельно-желтой осыпи глыб показался приземистый домик с пристройкой, окрашенные в белое приборы метеоплощадки. Домик тот самый, что собирался колхозно по бревнышку, вроде врос в каменистую землю, но слишком уж приволен здешний простор, и единственное человеческое жилье предоставлено в полное владение полярным ветрам.

Встречали нас две женщины — одна очень молодая, другая постарше, в роговых очках от сильной близорукости.

—  А где парни? — спросил Анатолий.

—  А-а, — махнула рукой пожилая. — Разлетелись наши джентльмены — кто в отпуск, кто насовсем.

Коллектив ГМС «Рай-Из» насчитывал всего двух человек — начальника Анну Акимовну Сычеву и ее первого (и единственного!) помощника — выпускницу Тюменского гидрометеорологического техникума Ольгу Широбоких.

Кто сказал про женщин, что они хрупкие создания? Хрупкие-то хрупкие, но когда увидишь их вот в такой обстановке в горнополярном одиночестве, то поразишься скорее не хрупкости, а смелости, терпению, самоотверженности и еще раз подумаешь, что наши женщины умеют перенести то, что хваленым мужчинам явно не по силенкам.

Только вчера здесь прошел затяжной дождь, который наконец-то «съел» последний снег. В мае его лежало еще столько, что — как и всю зиму — пользовались люком, выбираясь на площадку — ежедневная пурга заваливала двери снова и снова. Чем-чем, а постоянством здешняя погода не обладает, даже за не очень долгое время визита мы стали свидетелями дождя, мелкого снегопада, прекрасного восхода, осенней мороси, жаркого летнего дня.

Анна Акимовна показала на флюгер, на котором установлен шток, определяющий силу ветра. Он рассчитан на сорок метров в секунду — в этом случае деревянный флажок — указатель становится параллельно земле. Но порывы достигают такой силы, что он торчит прямо перпендикулярно. Шквалы чаще всего налетают неожиданно, побушуют с четверть часа, и снова — штиль. За один май рация ГМС «Рай-Из» передала больше сотни штормовых предупреждений.


## «Станция смерти»


Стальное море. Черная тундра. Рваный клок мутного тумана. Синяя — в солнечном свете — морская вода. Изумрудный бобрик освещенной солнцем тундры... Но снова тяжелое рванье тумана. Под ним угадываются серое море, темная тундра.

Вертолетчик, кажется, серьезно рискует. МИ-8 на время оказывается в сплошном свинцово-молочном месиве. Но вот плотная масса истончается, вот-вот прорвется, но нет — только молочная темнота, и где твердь, где водная зыбь — не разберешь.

Летим низко, а здешний морской берег порезан холмами. Но аэрокомандир не собирается терять пилотскую марку: на борту московская комиссия, ее следует непременно доставить в Марра-Сале


и цинги, а новорожденный мальчик тянул до прихода «Инея» и умер уже на его борту».

Набирать состав работников на станцию со столь мрачной репутацией, конечно, было трудно. Но всегда находились люди, которые не боялись бросить вызов здешней стихии.

...На обложке книги «В стране вечных льдов» имя некогда очень популярного автора — Николай Шпанов. Арктическая тема вовсе не случайна в творчестве автора романов «Заговорщики», «Поджигатели», «Падение Берлина». Писатель начинал как полярник на Марра-Сале в зимовку 1928 года. Она также не обошлась без трагедии. Заболел начальник полярки, но тут на помощь пришло радио — ежедневно Шпанов получал рекомендации врачей из Архангельска, которые советовали, что делать с больным. Зимовавшей смене удалось продержаться до лета. К ямальским берегам подошел знаменитый ледокол «Красин», на его борту находился специальный груз для зимовщиков — чеснок, свекла, клюква, даже апельсины и лимоны. Ледокол, сменив курс, повернул к Марра-Сале. Корабельный врач на шлюпке с дефицитным грузом добрался до полярки. Оказалось, что радиоконсультации сделали свое дело — больной, располагая необходимыми витаминами, мог поправляться на месте.

Несмотря ни на что Марра-Сале несла свою радио- и метеослужбу, обеспечивала нормальный ход карских товарообменных экспедиций, регулярно поставляя сводки из арктической «кухни погоды», не прекращала своей работы в годы Великой Отечественной войны, когда в здешних водах пиратствовали немецкие подлодки и крейсера, исправно несет службу и сегодня. Восемь раз в сутки со старейшей полярки Сибири уходят в Амдерму гидро-, метео- и агросводки, вписывая свой штришок в глобальную схему арктической погоды. Долгое время этот берег был безлюдным, пустынным и диким.

Геокриологи предвещают заметное оживление.


Это Арктика! Со своей историей, традициями, законами.


## Ну что мне написать про остров Белый?

Блокнот

«о. Белый изношен как нестираная портянка. Такое впечатление земля безразличия.

Мерзость присутственного запустения.

Идиотизм арктического провинциализма.

Грех одичания.


Тамбейская любовь: ревность или горячка. Пил ли майор? Три дня на пьяной барже просто так, от того ли, что великодушная майорша отдалась солдатику?


Миша Тусида жалуется, что еще 7 июня по тундре за 38 км тащили буровую, драли тундровую плоть, а нефтеразведочный начальник Кекух рассказывает, как он рекультивирует площадки и оставляет заготовленные дрова для тундровиков.

о. Белый. Маяк деревянный, 1934 год.

Тротуар на ржавых бочках.

Мальчик Валера, 2,5 года.

Начальник Пиль. Кадыров спрашивает:

—  Как? Пил?

Пиль возмущается:

—  Пиль. Пиль! Два уже года ни шампанского, даже пива не завозят.

Единственное уютное впечатление: шар метеостанции.

Все грязно.

Экспедиция нефтеразведчиков третий год убирается с острова, по-свински разрушенные постройки.

Только Петя — впечатление основательности.

Пиль прячет карабины в свой сейф. Обижается на Петра — второго. Петр Окотетто. Новый помощник Петра Мирошникова.


Нет преград советскому человеку, чтобы изгадить ее до конца. Даже в Арктике.

В Тамбейской тундре расписан каждый клочок пастбищ. Иной отчет: не сколько оленей, а сколько — пастбищ.

Здесь считают по пастбищам. Оленей можно держать сколько угодно. А пастбищ — сколько есть. Есть пастбища — будут олени.


И комментарий. К записям.

Мы попадали к Петру Мирошникову через полярку «Остров Белый». Вертолет дал Габдрахман Кадыров — директор оленеводческого совхоза «Ямальский» с центральной усадьбой в Тамбее. Мирошников — его охотник. Охотничья заимка —два Петра.

Потом присели в Петрограде. Петроград на Ямале.


## Арктика без приключений


Не манят ли вас далекие острова?

Не завораживает ли романтика полярного одиночества? Не ощущаете ли вы у географической карты странного головокружения, как будто вас ждут на этих островах?

На севере от полуострова Ямал поднимается из вод Карского моря остров Белый. Карта не обозначила на нем ни одного кружочка, который бы свидетельствовал о человеческом жилье — арктический остров не заселен.

Заглянем в Большую советскую энциклопедию, вот что она сообщит своим лапидарно-усеченным языком:

«Белый, остров в Карском море, отделен от полуострова Ямал проливом Малыгина. Входит в Ямало-Ненецкий автономный округ Тюменской области РСФСР. Площадь 1900 кв. км. Поверхность — равнина (высота до 24 м), полого опускающаяся к югу, покрытая тундровой растительностью. Много озер».

К короткой справке из авторитетного справочника можно добавить немного. Остров, ровный, как стол, без единого прутика и кустика, продувается насквозь. Снег здесь сходит в конце июня, а выпадает уже в начале августа.

Впервые нанесенный на карту отважным петровским лейтенантом Дмитрием Овцыным, Белый известнее среди арктических мореходов, как «остров кораблекрушений»: в его прибрежных водах на рифах из слежавшегося песка погибли десятки судов. Последнее кораблекрушение помечено годами Великой Отечественной...

Остров действительно не населен. Только сезонно здесь работают полярники с большой метеорологической станции, которая носит имя А. А. Попова, прославленного в западном секторе Арктики зимовщика.

Остров Белый — угодья самого северного в Тюменской области зверооленеводческого совхоза «Ямальский», а юридическим хозяином этой охотничьей территории является совхозный промысловик Петр Мирошников.

...Не помню, у кого встретился сюжет, прочно врезавшийся в память: полярные летчики, летавшие над Северным Ледовитым океаном, далеко от берега заметили двух людей. Подумав, что произошла трагедия, пилот посадил аэроплан на лед. Однако оказалось, что пара плотников, старый и молодой, не поладившие с начальством, шагают на Диксон и уже одолели половину семисоткилометрового пути. На авиаторское предложение «подбросить» мастеровые прореагировали вяло, прикинув, что это удовольствие обойдется недешево. Старший ответил:

—  Дойдем. Малость осталось.

Сюжет документальный, тридцатых годов. Но, думаю, поверит в него не каждый.

Но каждый может зайти в краеведческий музей в древнем Пскове и посмотреть в одном из залов советского периода велосипед. Простой, упрощенный до примитивности. Но поразит вас не элементарная рама с ободьями, а табличка, которая сообщает, что в 1935-1937 годах на этом велосипеде житель Пскова Г.Л. Травин совершил путешествие вдоль границ Советского Союза.

—  Как же он крутил педали на Севере? — вырвался вопрос.

—  По льду океана, — ответила многоопытная сотрудница, явно не впервые разрешающая это недоумение.

Я не поверил, и тогда услышал совет: удостовериться у самого Травина.

Семидесятилетний, сутуловатый, но жилистый и крепкий старик показал мне снимки, газетные вырезки давних лет, книгу «Человек с железным оленем». Но самым убедительным аргументом оказалась толстая самодельная книжка с обложкой из свиной кожи, на ее страницах стояли печати всех существовавших тогда на арктическом побережье от Мурманска до Уэлена ватажных, кочевых, родовых и других туземных Советов. Руководители Советов удостоверяли, что Травин прибыл к ним на велосипеде. Всего один полярный сезон потребовался путешественнику, чтобы преодолеть пять с лишним тысяч километров арктического маршрута.

Да пусть простит меня Глеб Леонидович, но все же поверил я ему не до конца, хотя детали, которые он рассказывал, придумать было невозможно. Да и кто не усомнится? Невероятно! Не укладывается в сознании!

Поверил же только недавно, встретившись с хозяином острова Белого. Даже в Арктике нет ничего невозможного для русского человека! Нет.

Петр Александрович ростом невысок. По нынешним акселераторским масштабам, пожалуй, ниже среднего. В толпе его не отметишь, не выделишь — выделяющих примет вроде нет. Правда, скроен плотно и прочно — силенка чувствуется, кость добротная. Взгляд — не рублевый подарок: жестковат. Не то, чтоб настороженный, а так — наготове. Наготове понять собеседника, наготове сориентироваться, наготове принять решение. Четкий, я бы сказал, взгляд. Может быть, как у других охотников-профессионалов. Но другого такого не знаю.

Северного форсу не любит. И по одежке его не отличишь: никаких тебе разухабистых волчьих малахаев, дох, унтов. Все простенько. А при его-то возможностях...

—  Не люблю я этого, — признался.

Но, кажется, вот такие простачки с топором за поясом пойдут по льду океана за сотни верст, и по тому же льду прокатятся на допотопном велосипеде.

Самолеты и вертолеты ходят на Белый нечасто, только по заказу. Долго не задерживаются: в крайнем случае на часы, если не на минуты. Аэропорта с заправкой, подогревом и прочим техническим обеспечением там нет, и правила летной безопасности ночевку на острове не позволяют. Попадает на Белый даже на эти несколько минут безопасной стоянки, очень редкий. Короче, я на этом острове не бывал (хотя был один верный шанс, был, да не получилось...), и все, что знаю, знаю со слов. Сознавая также, что попытка создания психологического портрета арктического одиночки, человека весьма сложного, покажет его лишь в каком-то одном измерении, я не рискнул что-то додумывать, опрометчиво домысливать, а почел за лучшее выбрать главное из наших бесед и разговоров с Петром Александровичем, чтобы предложить.


## Монолог арктического анахорета:

—  Гул я услышал. В сознание прорвался посторонний, занудный, надоедливый звук барражирующей «Аннушки», и я очнулся. Голова включалась медленно. Зачем? Кто это? Что им надо? Сверху — представить это было нетрудно — мое зимовье выглядело нежилым: за три дня его изрядно подзамело, собак не видно, дым не идет. Не пахнет от дома человеком. Но самолет все кружил. Я явственно уже слышал, как он снизился, пошел на посадку. А по тому, что машина остановилась почти у крыльца, понял, что это мог быть только Алик. Только Кутузов мог приземлиться с таким ювелирным подбором.

Сознание было ясным, но подняться я был не в силах, не мог. Все эти три дня меня хватало на то, чтобы разжечь свой американский примус, развести молочный порошок, вскипятить его с медом, проглотить таблетку да бросить мясо собакам. И снова забывался тяжелым полубредом-полусном. На растопку печки сил, понятно, не хватало, лежал в меховой малице, она меня и спасала.

Прилетевшие гости долго возились у дверей — тамбур наверняка занесло основательно. Потом на пороге появился Степаныч. Архаров — начальник «полярки», приятель мой большой.

—  Я прощаться прилетел, а ты не встречаешь, — начал он, но осекся. Видно видок у меня был — в кино покойников играть.

—  Что с тобой? — Альберт Кутузов быстрее разобрался в обстановке.

Показывать свою слабость мне не хотелось, и я присел на постели.

—  Прихворнул малость, отхожу вот на молоке с медом.

Они принялись меня уговаривать лететь в Мыс Каменный, в больницу.

—  А на кого я собак брошу?

—  Тебе о себе надо думать, а ты о собаках, — рассердился Степаныч.

Но я уже знал, что мне еще денек, и я поднимусь на ноги.

—  Нет, собак я не брошу. Они меня не бросали.

Алик оглядел холостяцкое, запущенное за дни болезни холодное жилье и спросил:

—  И не хочется тебе, Петро, все это к чертовой маме послать? Загнешься в одночасье, и узнать об этом никто не узнает.

Они улетели с лицами прискорбными и недовольными. Наверное, такие бывают у священников, когда им не удается уговорить грешника покаяться.

На следующий день мне полегчало. Я накормил собак, запряг их и поехал на полярку. Отдохнувшие собаки бежали резво, и через пяток часов мы были уже на мысе Рагозина, где занесенные по крыши стояли домики полярной станции. На рации я отбил СОС санавиации и, оставив упряжку надежному человеку, в тот же день летел санрейсом в районную больницу. Переполошившиеся терапевты, обнаружившие воспаление легких, начали накачивать меня пенициллином. Но оказалось, что всемогущее лекарство мне противопоказано, и я уразумел: полежу еще недельку-другую и меня окончательно «заколют», поэтому начал собираться в Се-Яху, чтобы оттуда снова махнуть на остров. Я уже знал, что организм мой сам справится с болезнью.

Как-то пришлось мне задержаться в столичном нашем ямальском граде Салехарде, дотошные журналисты разузнали об этом, и пошли гулять материалы с непременным «Робинзоном» в заголовке. Это про меня. Робинзон — хороший был человек, но сравнение с ним мне не нравится. Может, и есть что-то общее в нашей судьбе, но его на остров занесло, а я выбрал остров сам. Сознательно. Как считаете, есть разница?

Долго я к этому шел, но когда дело подошло к заключительному этапу, все получилось как-то спонтанно. К этому времени я уже полтора года проработал у Кадырова плотником. Георгий Николаевич — директор совхоза «Ямальский». Хозяйство у него крепкое, народ его уважает, и он умеет людей ценить. Рубили мы жилье без излишнего комфорта, но по-северному основательное. Этому делу я у поморов научился, когда работал в Большеземельской тундре.

Бригада и здесь, в Се-Яхе, центральной нашей усадьбе совхозной, подобралась ладная, хотя в основном в ней были ненцы, плотницким делом искони не занимавшиеся. Чум — этот шедевр северной архитектуры — ведь женщины собирают — не мужики. Но подналовчились со временем тундровички с топором обращаться, и даже поговорку выучили: «Клин бы не мог — плотник бы сдох».

А мне это наскучило. Прискучило, и все! И поселок, и люди, и инструмент рабочий. Все. Думаете, в цивилизацию потянуло, где огни поярче, неоновый отсвет на домашних шлепанцах, и где ездят лихие парни в машинах с шашечками? Нет, меня потянуло в другую сторону. Поморы баренцеморские брали меня на промысел — охоту там так называют. Вот мне этот промысел и лег на душу

Зашел я к Кадырову. Понимаю его: зачем ему плотника разумного терять? А взамен что? — охотник, у которого ни приличного опыта за спиной, ничего. Одни желания неясные. Но понял Кадыров мое настроение, уловил, по системе почувствовал. Рискнул. А может, другое понял: потеряет и плотника, и охотника. Сколько по Северу людей туда-сюда шляется. Он, Кадыров, как гроссмейстер экстра-класса, варианты на много ходов вперед считает.

Одним словом, к осени я уже был экипирован, снаряжен, помощника мне выделили, ненца Толю Вануйто. Угодье выделили около Дровяной, есть фактория такая на севере Ямала, там, где уже неясно, то ли ты на берегу Обской губы стоишь, то ли на берегу Карского моря. Вот это географическое положение Дровяной, надо думать, и сыграло роль детонатора. От нее до Белого-то острова — дневной переход. А у фактории как раз разгружался морской транспортишко: за один рейс он на целую зиму всё привозит. Смотрел я на этот корабль, и мысль окончательно сформировалась: что Дровяная — место освоенное, угодье обихоженное. Надо махнуть на Белый, там-то охотники никогда не промышляли. Но сначала нужно было убедить капитана, чтобы он меня со всем скарбом до острова подкинул. Вануйто, тот на всё соглашался. Оставался еще Кадыров. Но я так подумал: будет промысел удачным, директор мне еще спасибо скажет — новую территорию освоил. Разговор с капитаном был нелегкий, затяжной, на хорошем коньячке настоянный. Но и он рискнул. Видно, во многих из нас партизан сидит, и когда до дисциплинарного устава далеко, это и проявляется. Я своего «извозчика», конечно, под страхом казни не выдам: человека на риск я выводил. Я один и ответчик.

Сентябрь уж стоял, время в Карском штормовое. Переболтались мы через пролив Малыгина, пошли восточным берегом острова. Я его впервые видел. Впечатление он в такую слякоть и сырость производит, как на поминках: голо, пустынно, неуютно, и как что-то потерял. Но мне времени раскисать не оставалось. Надо подбирать местечко, где плавника много выносит, чтобы домишко срубить и с топливом на зиму быть. Наших-то скудных припасов уголька надолго бы не хватило.

Обнаружили мы такое местечко не доходя чуть, если по карте смотреть, до мыса Шуберта.

— Музыкальное местечко, — пошутил капитан. — Ставь себе фортепьяно и играй, сколько душе угодно. Все равно никто не услышит.

Поставили мы палатку и начали избушку рубить. Пришлось делать ее «слепой»: ведь ни стекла у нас с собой, ни рам, ни фурнитуры. Как потом выяснилось, окна-то без пользы и были бы: нас вскоре в снегу погребло, одна трубенка торчит. Из дверей, как из шахты, вылазишь.

Я скажу сразу, что повезло в том сезоне: наш улов за сотню песцов перевалил — у Кадырова лучшие охотники больше не приносили. А победителей не судят, верно ведь? Но, конечно, песцы эти не дурняком шли, их поймать нужно было.

Год средний выдался по урожайности. Тот, кто связан с песцовым промыслом, хорошо знает, что численность зверя в тундре — как спускающаяся волна: «гребешок» раз в четыре года, потом на убыль пошло, а перед новым «пиком» можно на промысел и не выходить: зря ноги бить и время тратить. Это от тундрового мышонка зависит — лемминга, главного песцового корма — такой у него численный цикл: от катастрофического спада до катастрофического подъема. Так вот, мой первый сезон пришелся на вторую ступеньку спадающей «волны». Удача была несомненная, но как я в конце сезона сплоховал, до сих пор обидно. Опыта-то не было. А Толя в феврале зарядил:

—  Поедем в Дровяную, сдадим мех.

Тут еще и мясо для привады кончалось. Что ж, думаю, сгоняем, неделька дела не решит.

Но уж запомнился мне этот переходец на всю жизнь. Подвел меня Толя, капитально подвел. Пролив мы благополучно форсировали. Увидел мой помощник след нарты, пошел по нему, к чуму. В тундре все сородичи, передохнем. И — как пропал. А тут метелишка начала поигрывать. Представляете мое состояние: сижу среди голой тундры, жду. Чего жду, непонятно. Пропал мой Толя, тоже тундровик еще не ахти какой. Или в чуме крепкий чаек мороженым мясом закусывает: А я же за него отвечаю, с меня спрос. Пропал человек, шли вместе, что ты с ним сделал? Докажи, что не ты его, а он тебя подвел. След занесло. Куда двигаться? Нарта груженая. Припасы на исходе. Две собаки (а в упряжке у меня тогда всего их пять было) на ладан дышат. Достал компас, взял курс на Дровяную. Больные собаки пали. Остались в упряжке три. Дохлая тройка. На всех пять банок мясного фарша. Последнюю я пополам разрубил на утро шестого дня. По расчетам до фактории десятка два верст оставалось. Если сегодня не доберусь, думаю, то уже, наверное, совсем не выкарабкаюсь. Стараюсь на нарту не присаживаться: падут мои верные, и совсем дело мое дохлое. Упал я, когда увидел домики фактории. Упал, и нет силы ни в одной мышце, чтобы подняться. Собаки меня спасли, растормошили. Они жилье почувствовали, у них сил прибавилось.

Отошел я за ночь в тепле, поехал разыскивать Толю. Разыскал. Сидит в чуме у родственников, чай с сушками пьет, как ни в чем не бывало. По наивности он, конечно, сделал все, не по злому умыслу. Рассказал я его старикам, в какое положение он меня поставил. Языка их я тогда не знал, но понял, что крепко они его отметелили.

Много мы времени упустили, на остров вернулись только в марте, песец уже ушел, можно снимать ловушки. Подпортило мне все это настроение, но, наверное, Арктика всех так учит. А за одного битова, как шутит один мой знакомый литератор, двух гладилиных дают. Спасибо, в общем-то, нужно сказать за такой урок: впредь подумаешь покрепче.

Кадыров обо всем этом не знал. Он только одно понял: появился в совхозе еще один передовик-охотник. За партизанство мое сильно не журил.

Но я его для начала обескуражил:

—  Всё, Георгий Николаевич. Ухожу из совхоза. Пойду на полярку, кают-кампания там уютная, работа сносная: смотри — куда ветер дует. Под Новый год начальник шампанское выделяет, а отпуск — шесть месяцев.

Директор нахмурился, но на посулы, на упрашивания не настроен. Да и мне разыгрывать его не хотелось: с серьезным человеком зачем в жмурки играть. Раскрыл ему свои карты:

— Надо мне, Георгий Николаевич, остров обстоятельнее осмотреть, если его по-серьезному осваивать. Сезон нынче все равно никудышный будет, а у них там, на полярке, смогу разведку основательно провести.

Уламывать Кадырова не пришлось. Начальнику полярки рабочие руки нужны. Устроился механизатором, разряд тракториста у меня был, а к нему в придачу — плотника, токаря и столяра. На полярках универсалов любят: там на себя приходится надеяться, ни на кого другого. За год весь Белый вдоль и поперек использовал, пригляделся, что к чему.

Вы возьмите-ка географическую карту и найдите на конце Ямальского «языка» мой Белый. Я решил, чтобы разумнее вести промысел, поставить по всей южной части острова свои избушки. Для основной базы выбрал местечко на западном берегу, километрах в сорока от мыса Рагозина, от полярки. Потом здесь надежную избенку срубил. Летом вижу, как корабли Северным морским путем на восток маршрут держат и как к полярке наш дежурный «ЦимлянскГЭС» на траверз становится — он за один рейс все станции этого сектора и продовольствием (мясо — живыми коровами), и оборудованием, и техникой снабжает. А осенью прямо с крыши гусей бью. Рядом холодная речушка, в ней омулек водится — пожарить, попарить, впрок посолить. Славное местечко. По параллели это как раз против моей первой избушки на мысе Шуберта. В глубине тундры я нашел места, там два балочка сколотил, кое-что из припасов держу, кой-какой инструмент, обогреться, чай попить — у меня там все есть. Еще один балок поставил на берегу малыгинского пролива, у заливчика, в который три речки впадают. Последней поставил избушку верст за пятнадцать от метеостанции. Теперь у меня только северный край острова пустует. Я здесь у вас в Салехарде на вездеходчика и учусь, чтобы тот кусок «закрыть». Директор выделяет вездеход. Силенки сейчас уже не те — плавник самому таскать. А на вездеходе я управлюсь. Мотонарты «Буран» у меня имеются, они не собаки, передышки не просят, так что весь остров будет опромыслован. В помощники мне дают двухтрех ненцев. Выучу — могу им это угодье со спокойной совестью оставлять.

А угодье богатое. За два предыдущих года, они на «пик» волны пришлись, выполнил двадцать годовых планов, да-да, четыре пятилетки. Особо тут удивляться нечему, я не уникум, нас таких по Министерству сельского хозяйства десятка два набирается, которые несколько пятилеток выполнили, на самом исходе двадцатого столетия работаем.

Конечно, в деле нашем промысловом главное — опыт. С годами научаешься зверя перехитривать, а он — большой мудрец! И места знаешь, и приважен он у тебя на этих местах. Я вот, к примеру, когда метелишка на дворе метров двенадцать дует, в зимовье не сижу. В эту пору песец нюх на ветру теряет, железного капкана не чувствует, попадает дуриком. Не каждый, конечно, в такую погоду решает выйти, но я приучен. Если сильнее задуло, на черную пургу похоже, конечно, сидишь, не высовываешься, но тоже времени для лежки нет — надо шкурки обрабатывать.

В общем-то одно нужно: не лениться. У меня времени поплевывать в потолок не бывает.

Путик мой, маршрут от ловушки к ловушке, где-то километров под сорок. Ежедневно. За неделю успеваю все зимовье обойти, все капканы проверить. Но иной день собачий «спидометр» и все сотню намотает: это когда зверь хорошо вышел или когда заплутаешь. Места я знаю хорошо, заблудиться не заблужусь, но весной и осенью, в переходы от тепла к холоду и от холода к теплу, падают на остров такие туманы, что ничего, кроме собачьего хвоста, впереди не видишь. Где верх, где низ, право, лево, разобрать трудно.

Если я когда и плутал в своих владениях, то именно в такие оттепельные дни, когда небо сливается с землей. Бывало, промахнешь и один, и другой верный ориентир. Тогда уже берешь направление на побережье. Здесь заблудиться труднее, но и километры наматываются. Впрочем, оттепели бывают не только весной и осенью. Зимой — сегодня стоит минус тридцать, а назавтра — плюс два. Море рядом, климат морской, постоянства никакого, как у ветреной девушки.

Своих собак я ни на что не променяю, на самую современную технику, хоть на вездеход, хоть на луноход. Это мои настоящие друзья, которых никакие мотонарты не заменят.

Ямальские ненцы ездовых собак не держат, у них единственный транспорт — олень. Найти хорошую собаку трудно, выучить еще сложнее. Это сейчас у меня есть восемь персон, а бывали времена, что тремя нужно было обходиться. Есть у меня здоровенный пес по кличке Охламон. Такая с ним история связана. Я специально полетел на полуостров поискать у ненцев собак — положение было катастрофическое, хоть промысел бросай. Кое-что наскреб по чумам. Из самолета на Дровяной выбираюсь, а мои псы врассыпную. Сутки искал, пропали, сгинули в тундре. Сижу, горюю. Невезуха. Мой товарищ спрашивает:

—  Петро так у тебя четыре собаки или пять?

—  Четыре, четыре...

—  А выйди-ка во двор, кажется, пять.

Вышел, действительно, пять. Из беглой тройки один только и вернулся.

—  Ну... Охламон...

С тех пор так и кличу.

За вожака у меня Верный. Просто так бы его не назвал. По-настоящему верный. Я его из щенков выбирал, присматривался, смотрю, сметливый. Караулил, из поля зрения не выпускал. Не подвел меня Верный. Вырос в приличного пса. Меня понимает, все команды знает, собак умеет держать. Если он лег, ни одна не стронется. Дисциплинка. А ведь собака — тоже зверь, песца видит, оленя, медведя, хочется за ним побежать. Но в моей упряжке каждый пес сначала на вожака оглянется. А Верный строг. Атолл очень уж любит ластиться, в упряжке ходить он не любитель, ему бы около хозяина потереться. Злых собак не держал. Они все ездовые — добродушные. Коллективом ведь живем, хоть у каждого характер и разный, но нужно друг к другу приспосабливаться.

Я уже рассказывал, как меня собаки у Дровяной спасли. А был случай, когда они без меня бы пропали. А положение мое в ту пору незавидно выглядело.

Для плаваний по речкам у меня есть «Прогресс». Но ведь кругом-то море, иногда и на простор надо выскочить. Присмотрел я на полярке солидную лодчонку со стационарным мотором Л-12, отличный мотор. А сама лодка трактором была раздавлена, помял он её, бока переломал. Специалиста на станции не было ремонтом заниматься, ее списали на уничтожение, но я у Степаныча выпросил. Борта отремонтировал, металлом обшил. Ходкий карбас получился. У меня на нем палаточка, примус. Жить можно.

Пришлось мне с основной базы к мысу Шуберта перебираться. Упряжка моя берегом идет, я — по проливу. И вот уже на восточном выходе накрыл меня шторм. До этого мы по сложной схеме двигались. Лодка была загружена полностью — я ехал старую избушку ремонтировать. Отъеду на лодке, поставлю на якорь, за собаками возвращаюсь, к стоянке веду. Снова в лодку. Снова за собаками. Такой зигзагообразный маршрут. А что поделаешь, я ж один. А тут шторм. Продукты у меня были, а вот пресной воды — нет. Начало сентября стояло: то дождь, то снег летел. Насобираю на палатке снега, на паяльной лампе разогрею, значит, есть жижка для чая. Три дня так сидел. Хорошо, тут в проливе «кошки» — песчаные отмели большие, всё не в открытом море. А одна мысль угнетает: как там мои псы? Четвертые сутки как не кормлены. Шторм на убыль пошел. Отлив начался. Ну, думаю, Петр Александрович, самое время выкарабкиваться. Затянулся отдых. Хотел по кошкам пешком пройти — он в отлив обнажился. Мысли такие: собак привести, плот сделать, на карбас переправиться и дальше идти, когда шторм совсем утихнет. Но в расчетах, видимо, от долгого сидения, ошибку допустил. Лодка моя уже далеко позади, песчаный бар кончился, впереди проточка, до берега метров сто, и прилив начинается. Назад бежать поздно, а вперед — только плыть. А уже сентябрь. Наши речки и в июле — не на каждого «моржа». Но выхода нет. Что мог, снял, поплыл. Переплыл. Потом у меня марш-бросок был километров на двадцать. До избушки. Там я воды согрел, просушился, и к собакам. Они на месте сидели. Взгляд у Верного тоскливый был, но строгий. Так бы, может, и умерли здесь же, на месте, случись что со мной.

Как таких друзей не ценить! Один раз шли по тонкому льду. Я их вперед пустил, думал, они вперед по прямой пойдут, а они скосили. И провалились. Барахтаются, ведь с нартами. Что делать? Самим им не выбраться. Проверил, глубина небольшая, чуть больше метра. Начал лед колоть и к ним бреду. Помог выкарабкаться. На берегу немного выжался — и вперед. До избы — верст с десяток. Но я на нарту не садился. В ходьбе одно спасение в таком случае. И точно. Даже насморка не получил, ни тогда — в проливе, ни на этой речке.

В сложные мы переплеты попадали с моими друзьями. Зимой однажды ехал ночью и, чтобы путь спрямить, угол срезал, быстрее хотел до зимовья добраться. Вышел прямо к морскому берегу, и тут на нас из-за бугра белый медведь вывернулся. Большая такая штука! Собаки от неожиданности кинулись на него. Но и у него, отдать надо должное, реакция как у боксера оказалась. Махом сиганул под берег. Нас спасло, что на крутом берегу все это происходило, медведь успел вниз спрыгнуть, а собаки, конечно, на обрыве задержались. А случись это на ровном месте, даже и не знаю, что могло произойти. В такой суматохе и запальчивости я бы, пожалуй, не успел достать свой кавалерийский карабин образца 1946 года.

Медведи, вечные странники Арктики, как их называют, на Белый захаживают. За иной сезон раз десяток с ним встретишься. Но встречи у нас миролюбивые. Он себе идет, ты себе. Один был, правда, поназойливее, на полярке это случилось, но его ракетами отпугнули. А в другой раз мы с «хозяином» охотились на диких оленей. Пошел я, понятно, один. Заметил оленей, подкрадываюсь с подветренной стороны. Уже метров за триста был, смотрю, мои олени встрепенулись. Ветерок на меня, с чего же это они? Да уж явно насторожены, встревожены. А я вроде никакой промашки сделать не мог. Вдруг они всем стадом сорвались, и вот тут-то я увидел своего «коллегу». Медведь выскочил из овражка и за дикарями. Да куда ему? Неправильно место выбрал для охоты, вот и остался с носом. Я пальнул вверх из карабина, он совсем расстроился и поковылял к морю, в свои льды.

С медведями мы живем в ладу. Но вот в последний год появились на острове полярные волки. Как-то они себя поведут, эти позлее и понахальнее. Хотя арктический «Михайло Иваныч» не всегда примерно себя ведет. Возвращаюсь как-то с путика в балок. Мечтаю чайку горячего попить. Приезжаю — дверь сорвана, полный балок снега, продукты исчезли, даже заварка рассыпана. Это любопытный мишка дверь своротил, мясо съел, чай, видимо, пытался заварить, остальной мой провиант песцы на дармовщину расхватали. В общем, пришлось мне еще 35 километров до чайку добираться.

Другой любознательный мишка зашел в избушку и вытащил мешок с углем, аккуратно, ничего не порвал, и у тамбура бросил. Зачем это ему надо было? Вроде котельных они еще не держат.

Те, что поагрессивнее, те стекла били, на крыши залезали, один раз в тамбуре доски выломали, мясо, приготовленное на приваду, подграбили. Вот то любопытство, то голодуха ведут медведя к людскому жилью. Боюсь ли я медведей? Ну, во-первых, я за себя постоять смогу. А, во-вторых, я думаю, у любого горожанина такой же шанс попасть под трамвай, как у меня — под медведя.

Для живности остров — настоящий еще заповедный уголок. Щедрот его хватит надолго, если мы сами не испортим Белый. Думаю об этом с тревогой. Вот учу я молодых ребят из ненцев обживать остров, промышлять на нем, чтобы он для местного коренного населения не оставался древним жертвенным местом, не пропадали чтоб его богатства втуне. Но уж очень привлекательное это местечко не только для нас, промысловиков, но и для геологов. Кругом газ, нефть. А за малыми отрядами геологов ждут большие — эксплуатационников, и... сколько мы знаем печальных примеров, как губились заповедные уголочки! Останется ли что-нибудь и на долю моих выучеников?

Были на Белом геофизики. Наши, сеяхинскис, база у них в Се-Яхе стоит. Настоящие северные, работали культурно, грех мне на них жаловаться, спасибо только скажу: вертолетом помогали. Прихожу в зимовье, там записочка: «Привет, Петро. Пили чай, тебя вспоминали».

А как-то летом работали в этих местах геодезисты из Ленинграда, коллеги, можно сказать, ведь я сам семь лет в геодезистах проскитался. Так вот, петербуржцы вели себя, мало сказать — необразованно, варварски. Добрались! Песцовые норы бензином выжигали, летнего крестовика-песца, который ни на что не годен — стреляли, мою приваду уничтожили. Хулиганили на просторе. Отряду таких пиратов на острове на год работы — и останется здесь не арктическая, а человеческими руками созданная пустыня. В арктической-то нам работать да работать.

Если думать о том, чтобы сохранить остров в заповедной целости, то нужно думать уже сейчас. Может быть, на расходы какие-то пойти, которые потом окупятся с лихвой. Я — человек вольный: сегодня — здесь, завтра — там, на острове Вилькицкого, может, еще успею поработать, тоже нетронутое место. Конечно, и для меня большая потеря будет, если загубим Белый, но для государства-то настоящий урон. Загубить просто.

Чувствую ли я одиночество в своем безлюдном безмолвии? Чувствую. Первые три дня после отпуска. Когда еще в ритм работы не вошел, когда городская суета еще не позабылась. Потом начинаешь работать, и все улетучивается. Скука — она внутри нас, а не вне. Так ее искать не надо. Мне скучнее гораздо, когда я в отпуске задержусь больше своих положенных двух месяцев.

«Спидола» у меня круглые сутки не выключается. На полярке библиотека — поискать по всей округе, ведь с тридцатых годов береглась. Издания можно найти редчайшие и по освоению Севера, и мою любимую фантастику. Конечно, почти все в ней уже прочитано, кое-что перечитано, но полярникам регулярно присылают новые посылки. С этим — нормально.

Начинал я с ламп-десятилинеек, керосинок, свечами приходилось запасаться. Сейчас у меня на основной базе и еще в одной избе электричество — движки-киловаттники. На главном зимовье — переносная радиостанция «Недра». С полярки меня каждый вечер вызывают, переговариваемся по селектору. Через их радиостанцию связываюсь с Се-Яхой. Сейчас мне дают «Грозу», буду связываться с совхозом напрямую.

На метеостанцию езжу как минимум раз в месяц — попариться в баньке, и обязательно под Новый год — шампанское вспомнить. Метеорологи меняются, как правило, через два сезона, народ новый, европейский, поговорить всегда есть о чем. Бывалые, как правило, люди, не только им рассказать можно, но и у них поучиться: полярные воды и медные трубы прошли.

Понятно, большой праздник, когда летом приходит морской транспорт: соскучишься по зелени, овощам да и свежим людям. На морских судах цивилизация выглядит наиболее привлекательным образом: чистота, порядок, уют, дисциплина, сауна. Отмякнешь душой, и снова за работу. Летом тоже не сидишь: приваду развозишь, подкармливаешь песца, ремонта много, снабжаться надо. Вы что думаете, эти пятилетки просто так даются, без труда?

Много всего я вам рассказал. А на один вопрос, наверное, не ответил: почему я на острове оказался? А вы мне можете ответить, почему вы здесь, а не в каком-то другом месте? Могли бы быть в другом? Могли. И я бы мог. Но мне на Белом нравится, так же, как вам — здесь.

У меня детство было военное, оккупационное, на Украине, я сызмальства научился на себя полагаться. Посмотрел кинофильм как-то «Сказание о земле Сибирской». И вот поманил меня этот простор. Удержу нет. И в пятьдесят четвертом я махнул на целину. Диплом тракториста с той поры. Лесоустроителем в ангарских буреломах шлялся. Геодезистом тюменские таежные болота прошел. По Иртышу работал. По Самотлору прошел, когда у него еще нынешней славы всемирной не было, а старый Нижневартовск в грязи тонул. Тот, кто тайгу прошел, тундры не боится. Сюда я уже закаленным пришел, подготовленным. С кондачка Арктику не берут.

Если говорить о привычках, то курю только на Земле. На остров беру десять пачек папирос и, как только «Беломор» кончается, я об этом зелье забываю. Две бутылки спирта на сезон — медицинское НЗ.

Доволен ли я жизнью? Если кто утвердительно ответит на этот вопрос, я с ним и разговаривать не стану. Я довольных собой людей не люблю. В жизни каждого из нас столько вариантов! Считать, что ты выбрал самый точный, по-моему — просто не думать о том, что бы ты мог сделать, сложись она по-другому. Но от своей судьбы не откажусь.

Неприветливая земля, Вы говорите. Но меня-то остров Белый приветил.


## Невольна


Ненаписанный рассказ

У поселка было аборигенское имя, что-то вроде — Ниволькя. Но его никто не помнил, все называли — Неволька.

Из-за этого имени, светлого и печального, как легкий вздох, и приехала сюда Таня. В районо усталая заведующая предложила ей на выбор: Мырино и Невольку.

—  Одинаковая, впрочем, глухомань, — тактично предупредила она.

Таня выдохнула:

—  Неволька.

С утра ей было беспричинно весело, и вовсе не смутила работа где-то у чертей на куличках. Имя глухой дыры звучало так печально-заманчиво: Неволька.

Чем-то раздраженная заведующая проронила сухо, как будто с упреком:

—  Оптимизма, я вижу, вам не занимать.

Добираться до Невольки пришлось долго. Сначала Таня летела ровно на север в холодном самолете. Из грязного иллюминатора виднелась однообразная, долгая, покинутая людьми земля. В «Географии» тундра выглядела привлекательней. Таня летела в настроении радостного ожидания, но ее сердце вдруг сжалось от бесприютности и неоживленности земли. Потом Таня ночевала в пустом аэровокзале, а дальше ее повезли на маленьком почтовом катере. Хотя стоял конец августа, осень здесь уже наступила, с сырого неба постоянно лил дождь. Мимолетное состояние тоски прошло, Тане всё было интересно и радовало. Молодой, но уже бородатый капитан катера говорил ей многозначительные слова, однако от него пахло водкой, Тане удалось услышать, как он ругался неестественными словами, поэтому она не ответила на его ухаживания.

Катер двигался на юг почти двое суток, голые тундровые берега сменились лесистыми, а Неволька и совсем оказалась в тайге.

С поселком Таня познакомилась за полчаса. Примечательного в нем ничего не оказалось, дома стояли давнишние, и — что молодую учительницу удивило — ничего не строилось.

Вечером Таня писала далекой уже подруге письмо:

«Представь, Лена, нынче я важная птица. В районо сидела мегера, но и она сказала: «спасительница». Школа маленькая, всего преподавателей два. Моя предшественница дала дёру. Буду вести одновременно второй и четвертый. Дети — селькупы и ненцы, русских всего несколько ребятишек...

В деревне — только рыбоучасток и больше никакой промышленности. Да и рыбоучасток захудалый. Клуб старенький. Женихи на строгом учете.

Поселилась я пока у своей коллеги, она живет с мужем и дочкой. Но мне скоро должны отремонтировать квартиру, а можно занять и целый дом. Здесь их много, совсем пустых. Так что скоро я стану ответственным квартиросъемщиком. Кажется, свободного времени будет уйма, можно готовиться в институт. Так что первая моя к тебе просьба: пришли книжки по прилагаемому списку. Почта ходит к нам редко, так что пишу сразу, покуда стоит почтовый катер.

Неволька крохотная, но здесь прекрасный сосняк, речка. Сегодня меня кормили белой рыбой, прелесть. Народ гостеприимный и до ужаса добрый. Рады каждому новому человеку. Предупреждают, что будет скучновато и тяжеловато, особенно молодой. Но это все-таки, я понимаю, жизнь. Только здесь и можно закалить себя. Так что нужно приниматься за работу».

Таня была чуть пьяна. О ее приезде были уведомлены, и катер встречала Ольга Павловна, толстая и моложавая заведующая начальной школой.

Она привела Таню к себе.

—  Поживешь пока у нас.

Дома их встретил муж, представился:

—  Эдуард, — добавил: — Леонидович.

Хозяйка быстро собрала на стол. Эдуард Леонидович достал бутылку «перцовки».

—  Невольный коньяк, — пошутил он и пояснил: — Запомните, Танечка, хоть дыра наша называется Неволька, жители мы не неволькинские, а невольные, и так далее, вплоть до невольного коньяка.

Зашла рыжая девушка с веселыми глазами.

—  Римма, — протянула она руку. — Коллега ваша, воспитательница в интернате.

Таню она окинула молниеносным взглядом. Он был секундный, но Таня уловила в нем что-то настораживающее, оценивающее. Возникло предчувствие чего-то дурного.

Но обед прошел очень непринужденно. На столе остались стоять три порожние бутылки «невольного коньяка», а Таня знала все новости и историю «славного града» Невольки.

Ей было весело от выпитого крепкого вина, жизнь представилась особенно милой, когда она села за письмо далекой подруге Лене. Лена в нынешнем июле вышла замуж и осталась в городе. Но Таня сейчас уже не завидовала ей.

Она написала письмо, запечатала в конверт и вышла опустить его. Таня обошла всю Невольку, но почтового ящика не обнаружила. Стояли глубокие синие сумерки, таинственно темнел недалекий сосновый бор, несердито переговаривались волны на мерцающей реке. Ощущение деревни среди этой природы было как воспоминание о теплом доме среди зимы.

Таня стояла на крыльце дома, ей понимающе подмигнула белая звезда. Тане на миг представилось, что она переступит порог и увидит свою мать.

Ольга Павловна сказала:

—  Ты бы меня сразу спросила. Письмо унесешь Максиму Ивановичу в линейный участок. Ящика нет, писем мало пишем. Не о чем.

Таня стала жить и работать в Невольке. Вскоре ей дали квартиру. Она перебралась и стала обживать ее. Прикнопила портреты Стриженова и Дорониной, купила занавески.

Когда она впервые зашла в школу, где ей предстояло учительствовать, здание ей не понравилось. Оно было невелико, но мрачновато и неуютно. В коридоре возилась старушка-уборщица, готовила школу к первому сентября. Таня взяла тряпку, ведро и начала наводить порядок в двух классных комнатах. Она вымыла полы, протерла парты и окна. Назавтра с Романовной, так звали уборщицу, они еще раз побелили коридор.

Таня критическим оком взглянула на свою не совсем педагогическую работу и свободно вздохнула. Когда она представляла место своей работы — это всегда было светлое и уютное здание.

Первого сентября она проснулась очень рано, волнуясь, перебрала книжки в своем портфеле. Повертелась перед зеркалом в строгом черном платье, которое было сшито специально к этому дню на последнюю училищную стипендию. Платье показалось ей слишком строгим, и она прибавила к своему наряду белый воротничок, который добавлял в ее педагогический облик чуточку легкомыслия.

Времени оставалось все еще слишком много, и Таня отправилась на берег речки, где посидела, бездумно бросая некрупные гальки в воду. Значительные мысли, полагающиеся по торжественности случая, почему-то в голову не шли. Ей было грустно: в восемнадцать лет она становилась вполне самостоятельной, значит, предстояло прощаться с детством и юностью.

—  Исчезли юные забавы, как сон, как утренний туман, — произнесла.

Здесь, сидя на берегу спокойной речки, она мысленно поздравила всех своих девчонок с началом учебного года. Они так договорились при расставании. И сказала всем спасибо за поздравления. От этого ей стало еще печальней.

Она произнесла формулу прощания с юностью.

Ольга Павловна сидела в комнате, которую они высокопарно величали учительской, и вязала.

—  Кажется, — сказала она, — мне придется разрушить твое приподнятое настроение.

—  Что так? — спросила Таня, не предполагая даже, о чем может идти речь.

—  Занятий сегодня не будет.

—  Что так, — не нашлась что сказать Таня.

—  Начальник рыбоучастка предупредил, что вертолет им до сих пор не выделили, и они не смогли вывезти детей из тундры и с песков.

—  Вполне еще дней пяток можно готовиться к первому уроку, — добавила Ольга Павловна. — Поверьте моему опыту, милочка.

—  Но ведь есть дети в поселке. По-моему, много детей.

—  Меньше половины, — уточнила заведующая. Разговаривая, она не переставала вязать. — Да у нас уж так и заведено. За 12 лет моей работы мы только однажды начали занятия третьего сентября, а то все позже. Сейчас хорошо, на вертолетах возят, а раньше, когда вывозили на нартах и лодках, некоторые ученики с самых глубинных мест приезжали только к Новому году.

—  В районе мне об этом не говорили.

— Да там и не знают особо, — пояснила Ольга Павловна. — Зачем их лишний раз тревожить. У них без этого забот полон рот.

Таня вышла на улицу. Поселок в это время года вымирал. Все взрослое население выезжало на какую-то Чертову речку ловить какую-то очень деликатесную рыбу. Косяки рыбы шли всего неделю, и нужно было не пропустить именно этого хода. Сначала рыбаки прямо на месте терпеливо ее караулили, а потом сутками напролет ловили.

Потом, об этом уже рассказали Тане, налетят гидросамолеты и быстро вывезут деликатес. Сначала на рыбный комбинат, а потом в Москву, говорят, даже — в Кремль.

День выдался приятный, солнечный. Таня шла по песчаной улице, взрывая туфлями пыль. Она шла бесцельно, у нее было совершенно пусто на душе, и она не могла представить себе, как проведет эти пять свободных дней. Во дворике у клуба играли двое ребят, ее второклассники. Она знала их, когда обходила дворы.

...Таня сама всегда училась ровно, в меру прилежно. Она с трудом смогла понять, что перед нею второ- и четвероклассники. Таня могла вспомнить себя в четвертом классе, ей представлялось, что уже тогда она знала бесконечно много. В педтехникуме ей рассказывали, что существует известная разница между уровнем развития сельских и городских школьников. Сейчас эта разница ужаснула ее.

Свободного времени оказалось совсем немного. Таня писала планы, готовилась к урокам, ходила в интернат, занималась дополнительно. Ее дети почти ничего не знали.

Ольга Павловна на уроках вязала бесконечную кофту.

Что произошло потом — обязано было произойти?

Естественно... Эдуард Леонидович.


...Глаза у нее были живые и выразительные. Слишком. Когда они прощались, она взглянула на него быстро, но несколько раз. Она была чуть пьяна и не совсем сознавала, как много могут сказать ее глаза. Они слишком откровенно и искренне говорили ему о ее любви, что он даже не мог смотреть на нее долго. Он старательно отводил взгляд. Она это заметила, и поднимала глаза реже, но та откровенная, бескорыстная, преданная и беззаветная любовь по-прежнему лучилась в ее взгляде. Его этот взгляд слепил.

Теперь он мог сказать, каким бывает влюбленный взгляд.

Он, человек поживший, запивающийся и спивающийся в глухой деревне, был сегодня, впервые, может быть, за всю жизнь, очарован, и его сердце спалилось в беззащитном огне этой преданности и беззаветности.

Просьбу, надежду, желание любви и откровенное свободное желание счастья прочел он в ее взгляде, когда она подняла на него глаза.


Рассказ не написан, потому что с первого слова ясно: героиня повесится. Обязательно в лесу, в ближней тайге. Автор так и не определился — как быстро это произойдет, сколько времени нужно, чтобы пропасть и сгинуть.

Глухой непроглядной зимой? В холодном нетопленом доме?

Эта простодушная и деятельная натура повесится просто потому — что: Неволька.


## Художник с Волчьей реки

Приходилось ли вам бывать в мастерской художника? Приходилось ли вам наблюдать, как он мудрено и небрежно расставляет свои холсты или акварели, прямо на полу раскладывает листы гравюр? Вы всматриваетесь в изображенное и слушаете вдохновенный авторский комментарий. Даже если вы не знаток изобразительного искусства, вряд ли посещение мастерской оставит равнодушным: нас как бы приглашают пройти тем путем, каким шел сам художник.

— Эту акварель я назвал «По тонкому льду». Видишь, лед пока выдерживает одного оленя, они и идут осторожно, в рядок. Это на Хантайском озере. А это «Осеннее пастбище». Долго для снега оттенок не мог найти, потом понял — он же должен быть красноватый, снег-то слабый еще, осенняя трава не совсем засыпана, снег прямо на листвяное ржавье, на багряную землю пал. А это «Большая наледь», по-нашему тангнах. Талнах знаменитый норильский — это именно наледь... Акварель «Последние льды» — пейзаж реки Авам, там рядом Бирилях — Волчья река, на берегу которой я и родился в чуме.

Волосы у художника смоляные, но воронье это крыло прорезают серебряные нити седины. Я смотрю на голову Мякона и думаю, где же я видел вот такое резкое чередование смоляной черноты и белых штрихов? Да это же цвет многих его гравюр: резкое чередование черного, белого, точный, тонкий и четкий штрих. Мякон невысокого роста, и хотя ему уже под пятьдесят, он по-мальчишески ершист и энергичен.

Глаза его жгучи и по-охотничьи, по-художнически зорки. Мякон — это не «светское» его имя, все его зовут Борис, Борис Молчанов. Мякон — долганское имя, которое дала ему мать. Материнское сердце будто предчувствовало трудную судьбу сына. Поэтому и получил он это имя — «упрямый, упорный», так переводится «мякон».

Родом Молчанов с берегов Авама, не зря любит писать эту реку и Хантайское озеро, где провел детство. Их фамильная охотничья избушка, нынешняя его летняя мастерская, там, на Хантайке. Отца Мякона соседи звали Хоколоем, «одноглазым», хотя старший Молчанов никогда глаза не терял. Он был охотником, профессиональным промысловиком, за характерный охотничий прищур и прозвали его так. Зорким глазом наградил его отец, мать — добрым сердцем и тягой к искусству. В тундре умелиц-рукодельниц немало, но Марфа Ильинична славилась своими работами по меху не только в долганских чумах. Ее работы дошли до Монреаля, выставлялись на всемирном «Экспо».

Ранний восход художника из тундры, как ни парадоксально, привел его и к раннему кризису, не только творческому, но и житейскому. Как это нередко случается, из самых добрых побуждений, из него, подметив его способности, слишком рано начали «делать» мастера. Мякон действительно быстро опередил своих товарищей.


Его природные способности поднесли ему первый успех на блюдечке, но они же в конце концов заставили начать настоящий поиск себя и в жизни, и в искусстве. В Красноярское художественное училище он поступил в 1958 году, а диплом получал... через 21 год.

Свою биографию художника Мякон начинает именно с 1979 года: все, что было до этого, — лишь тешенье себя, удовлетворение тщеславия, честолюбия, та суета, в которой и поныне варятся некоторые его коллеги, которым, наверное, не дано осознать тщеты и преходящести своих устремлений.

Десять лет ему понадобилось для того, чтобы разобраться в себе. Он работал на лесоповале, был охотником, рыбаком, культработником, устраивался на предприятия, на которые брали только самый пропащий люд... «Благополучные» друзья уже «похоронили» Мякона. Он пережил это почти спокойно, потому что первым поставил крест на себе сам.

Он считал, что с тем «потолком» способностей, который отпустила ему природа, в настоящем искусстве делать нечего, а держаться на «автопилоте» прежнего успеха не имел права.

И вот когда казалось, что все кончено, его нашел друг-искусствовед, который не призывал, не уговаривал, а сказал просто:

— Ты — художник. Настоящий художник не требует каких-то особых условий, а работает до седьмого пота... У тебя ведь есть внутренняя потребность высказаться? Есть! И потом, какое ты имеешь право транжирить свой талант?

Мякон решил испытать себя. Он ушел в тайгу, он рубил истуканов из живорастущих лиственниц, известью раскрашивал камни... Он отрешал себя от суетности, потому что этот тяжелый груз помешал бы штурмовать новые вершины. Он приучал себя быть певцом, ведь песня, тобой пропетая, сразу же исчезает в прошедшем времени. Что сожалеть? Она — спета, она прозвучала.

Есть у художника Мякона Молчанова графическая серия «Овцебык». Черное и белое. Его резец как бы выбирает из изначальной темноты белое, свет, он как бы творит день из мрака. Казалось бы, что может дать этот сюжет? Изображение животных, необычных, могучих — только.

Почему же художник непрестанно варьирует эту тему, чем привлекли его эти тундровые исполины, древние, давно исчезнувшие обитатели полярных широт? Но вот окинешь взглядом все эти листы на полу мастерской художника и почувствуешь — это эпос. Нет человека на этих листах, но присутствует извечная борьба всего живого за жизнь. Благодарна мысль художника о неизбежной победе живого.

—  Я не устраиваю гонок со временем, — признается Мякон. — Только с самим собой...

Когда его товарищи, в свое время его похоронившие, с упреком говорят о том, что он потерял слишком много времени, он парирует спокойно:

—  Вы уже давно в пути, а я только начинаю. Значит, у меня еще все впереди!

...Натюрморт прост: фон — старая, продымленная оленья шкура, долгое время служившая верхней покрышкой чума, а перед ней, на столике — живописная группа ребячьих поделок из оленьего камуса, выделанной бересты, песцового меха, сыромятной кожи, оленьего рога — ножны, туеса, пастушьи тынзяны, куклы, мужские кисеты. Так и просится этот натюрмортный сюжет на полотно. Но Молчанов не мастер «мертвой натуры», в своих гравюрах и акварелях он непременно изображает живущее, живое. Однако чувство гармонии всегда должно жить в натуре мастера, и вот эту небольшую выставку ребячьих поделок он и представил в виде экзотичного живописного натюрморта.

Член Союза художников СССР, профессиональный мастер, сын долганского охотника Борис Молчанов руководит экспериментальным классом декоративно-прикладного искусства народностей Севера в Дудинской школе искусств. Свой класс он ведет третий год, у него полтора десятка перспективных ребят и одна мечта — стабилизировать народный художественный промысел в родном Долгано-Ненецком автономном округе. Недаром же он принял на себя такое хлопотное дело, наверное, видит в нем особый резон. На Таймыре дела с народными промыслами, пожалуй, похуже, чем у соседей на Ямале. Совхозная мастерская имеется только на одной центральной усадьбе — в Пясино.

Надо бы радоваться...

—  Но лучше бы и ее не было, — с горечью усмехается Мякон. Он давно уже отучился говорить дипломатическую правду и признает только одну: правду горькую. — Из национальных материалов стряпают сувенирчики на провинциально-европейский манер. Не беда, что в этих сувенирах нет северного колорита, беда — что это попросту неорганично, в противоречие вступают — сам материал, форма и предназначение вещи.

Тяга к прикладному искусству у Мякона, естественно, от матери. Но если материнские поделки ценители со всего света видели в далеком Монреале, мяконовским ученикам до известности явно далеко.

Его принцип: дать раскрыться фантазии ученика. Он протягивает мне металлическую бляшку: чеканку Димы Лаптукова «Овцебык». Ученическая неумелость заметна, но зритель должен обладать не менее смелой, чем сам художник, фантазией, чтобы в этом лохматом облаке узреть овцебыка.

—  Я-то ему задание давал: решай в обобщенной, крупной форме, — Мякон заметно доволен произведенным впечатлением. — А он начал в этих прядях копошиться. Хотел было поправить, но потом решил: пускай, все равно овцебык-то получится. Вот и получилось то ли облако, то ли гора, а в общем-то овцебык. Нравится?

—  Дерзко, — ухожу я от оценки.

—  Так если они и поперву дерзить не будут, мастера из них получатся никудышные.

На каникулы своим ученикам Мякон дает единственное задание — собирать материал. Они привозят с родительских стойбищ выделанную бересту, обрывки шкурок и мехов, очень много рыбьей кожи — налима, кумжи, омуля. Вот лапа росомахи с четырьмя когтями.

—  Не правда ли, только на эту лапу посмотришь — и уже тянет на какую-то ритуальную композицию?

Учитель прививает будущим мастерам основное — чувство материала. Тот же кусок рыбьей кожи — он колоритен и неповторим. Его фактура единична, именно это и обеспечит единичность сувенира.

Может, Мякон человек крайностей. В его гравюрах свет — освобождение от мрака, и он принимает жизнь только так — сильно-слабо, остальное прозябание. Отношение творящего человека. Он сам уже прозябал. У него нет запасного времени.


## Это я, Господи


Мамино одеяло

Чемодан у меня аховый. Понятно, я пижон, пижону полагается что-нибудь респектабельное, но денег и на регулярную еду не хватает, так что мне за свой деревенский чемодан честно стыдно. Честно неловко. Не пристало отечественному пижону ездить по стране с таким чемоданом.

Мои родители, великие пешеходы (мать шла в Сибирь из Белоруссии пешком) и великие путешественники (репрессированный отец сбегал с Беломорканала и Комсомольска-на-Амуре), как осели в Могочино, так уже и ни выезжали никуда. Разве что отец по профсоюзной путевке на какой-нибудь пролетарский курорт, это он и удружил мне свой ветхозаветный, скорее всего, послевоенный чемоданишко.

Да, не попижонишь. Но денег нет.

Зато в этом допотопном хламье лежит мамино одеяло. Наверное, верблюжье. Очень теплое. Тонкое, но очень теплое. Импортное? Вряд ли. Тонкое, но теплое — это не похоже на советское производство, но исключения случаются. И немаркое: цвета, как выражался мой опрометчивый друг — детской неожиданности. Солнечного цвета.

Провожая меня на Север, на Самотлор, вздыхая, похлюпывая носом, мне это одеяло навелила мама. Я отбрыкивался: куда я с ним таскаться. Вам нужнее. Но у матери с отцом оставалось большое стеганное, «стежённое». Мать, обычно податливая и ненавязчивая, мертвой хваткой уцепилась: возьми!

Угрожала. Чем может угрожать старая мать? Чем-то угрожала. Может быть, так: жениться будешь — на свадьбу не приеду. Возможно, мамина угроза подействовала.

Взял.

Итак, в Нижневартовске, где я шарашился по общагам и бичевникам, работало мамино одеяло. На Таймыре, где условия жизни в общаге грузчиков Дудинского морпорта были «зашибись!» — тоже выручало. Я там отбывал полярную ночь, и все два месяца, что я работал на Дудинском радио, в воздухе висел мороженый воздух — выше 35°С не поднималось, держалось -40-50°С. В Воркуте, в Салехарде, как бы я обошелся без маминого одеяла? Михальчук в Салехарде выделил мне квартиру — отдал самое дорогое: комнатушку в деревянном бараке, оставшемся от зэковской стройки. Печка в комнатушке была, но не работала. Навечно. Ремонту не подлежала и не поддавалась. На Ямале климат помягче, чем на Таймыре, но в те зимы тоже за -50°С зашкаливало нередко. Матраса на моей солдатской раскладушке поначалу не имелось. Так что подстелил осеннее свое пальтецо, укрылся теплым маминым одеялом и: здравствуй, полярная ночь. Здравствуйте, полярные сны.

Не помню, убей — не помню, как из моей жизни ушло одеяло мамы.

Может, у меня жена с приданым оказалась — со своим одеялом?


Салун «Север»

Я уже и в «Славянском базаре» с Колей Бондровским погулял, и в «Метрополе» с Гришей Кружковым посидел, но все-таки истово верил, что круче салехардского «Севера» ресторана не бывает! Родной.

Чего там хорошего! Водка дорогая, дым коромыслом, пьяная плебейская публика, замызганные официантки. Но официантки — это особо: свои девки.

А! Салун... Вот что напоминал ресторан «Север» — салун эпохи нефтяной лихорадки. На Ямале. Без кольтов и ковбоев. Разве что — в морду.

У каждого поколения наверняка должна быть своя золотая лихорадка — нефтяная. Нет, не каждому посчастливится. А вот тебе — попёрло! Чего ты рвался в Салехард? Чего тебе не сиделось в замечательно аристократической арктической Дудинке? Хорошая компания, почти большие деньги, чудная работа на радио, хорошенькие предстоящие девушки... Чего ж тебе не посиделось в Дудинке? Просто... На Таймыре не предстояло никакой лихорадки. А в Салехарде, на Ямале — началось! Как раз начиналась. И твой извилистый маршрут Дудинка — Алыкель — Воркута — Лабытнанги: на самом деле самый прямой, наипрямейший путь — к твоей нефтяной лихорадке. А ресторан «Север» просто-напросто символизировал твой неслучайный жизненный Клондайк. Это у всех вас, первопроходцев, так: салуны, выпивка, страшненькие девчонки, чопорный половой, голосистые апостолы фарта.

Так о чем это я? О ресторане «Север». С Дудинским «Элдэном» промахнулись, с «Элдэном» пьяного романа не вышло, а «Север» надолго стал твоим родным салуном. Как только заведется лишний советский рубль — куда: на север — туда, в «Север». Тем более, что он под боком у комитета, твоего комитета — по РВ Ямало-Ненецкого окрисполкома. Стейк — из залежалой оленины, борщ — вчерашний. Пиво кислое, перемороженное и недельной давности. Дрянь. Просто дрянь. Как его пили? Это вообще можно пить? Может быть, пиво-то было хорошее, пока его не разбавляли. Что за национальная традиция такая советская, если пиво казенное — обязательно его разбавлять. Водопроводной водой.

Но другого не было. Случалось и бутылочное (его не разбавишь), но его из Воркуты везли долго, перемораживали. Тоже дрянь. Но другого не было.

Почему на Севере хотелось пива? Хорошего пивка. Хотелось. Но другого не было.

Дым стоял коромыслом. Еще и «Беломор» курили, и изысканный «Казбек», хотя в основном уже перешли на болгарские «Шипки» и «Варны».

Советский общепит эпохи Клондайка. Собутыльники — свои ребята. Пьяницы со стажем.

Это были времена, когда официантки казались богинями. Недоступными. Первоначально недоступными. Бывают же счастливые времена, когда даже официантки дичайше провинциальных ресторанов кажутся недоступными богинями.

Когда вваливалась какая-нибудь лихая братва откуда-то с Мыса Каменного или из Газ-Сале, мы, местные пропойцы, тихонько отодвигались в сторонку. Те гудели основательно, капитально, просаживая немаленькие свои зарплаты.

Пропивали и снова улетали открывать свои Уренгой, Ямбурги, заполярные Харасавэи, Арктические Гыдоямы и Русские Харбеи.

Салун. Нефтяная лихорадка Ямала. Уже и мало кому осталось вспоминать.


## Арест в Диксоне


Меня арестовали прямо в салоне Ил-14. Двое, в зеленой форме. Пограничники. Наверное, один офицер, другой — солдатик. Несолидный, тщедушный. Но — решительный. Не то, чтоб он ткнул мне в спину каким-то наганом-револьвером, но жесты у него были бойцовские.

Наверняка он брякнул:

—  Вы арестованы!

Я-то уж размечтался о том, как выйду на легендарный берег легендарного моря в легендарном Диксоне, а тут тебя под твои белые ручки:

—  Вы арестованы!

Арктические погранцы — организация серьезная. Не пошалишь.

Все мои документы были в порядке. Но в моем командировочном удостоверении: Салехард—Мыс Каменный—Норильск— Дудинка — именно Диксон не значился.

Ил-14 из Мыса Каменного на Таймыр летал нерегулярно, и моя кадровичка и помыслить не могла, что в Диксоне у этого случайного рейса случится случайная промежуточная посадка.

Я почувствовал себя шпионом. Крупного масштаба.

Арестантская представляла из себя обычную комнату неизвестного предназначения — большая, с одним столом и стулом. Стол, наверное, для писания признательных показаний.

Решительный маломерок в погонах завел меня в этот приют арктических диверсантов, взглянул прощально и презрительно и закрыл замок с другой стороны. До позорных объяснений он не снизошел.

Я не знал, полетит ли мой полярный Ил-14-й на Норильск уже без меня или будет дожидаться. На всякий случай мысленно попрощался, чтобы следующие удары судьбы встретить с примерным терпением.

Я просидел в своей арестантской два часа. Но если бы я знал, что это будут всего два часа!

Арестованные диверсанты знают, что можно подумать за 120 томительных минут.

Я отчаянно изобретал легенду. На самом деле я добирался до подводных трубопроводчиков, которые собирались прокладывать крупнейший в мире дюкер по дну сурового Енисея для газопровода с ямальского месторождения Мессояха до Норильска. Начальник СУПТР-7 был мне знаком по Надыму.

Легенда не потребовалась. Дверь отворилась, меня доставили к одутловатому майору, который вяло, равнодушно, одутловато пожурил меня за то, что командировочные документы надо бы оформлять почетче.

У меня было так много сказать ему! Но он был квелый как муха.

Родной Ил-14 почему-то задерживался, я еще успел побродить по красивому деревянному городку — гордой столице советской Арктики. Полярный эксклюзив — деревянные трехэтажки на тонких сваях — здания-цапли. Посмотрел разгрузку на Диксонском пирсе сухогруза «Выру», который до этого встречал в Обской губе на траверзе Нового Порта. В какой-то приморской пивнушке удалось принять пару кружек пивка. Правда-правда, на всю советскую Арктику только в Диксоне тогда был свой пивзавод. Знатное пивко. Может быть, даже называлось «Арктика».

Полярный день стоял над океаном. Замечательный денек. Хороший город Диксон.

Неизбежный общенародный репродуктор назойливо крутит новомодный и особо любимый шлягер: четвертый день пурга свирепствует над Диксоном...


## Предчувствие Надыма


Кого уж я не собирался здесь увидеть — так его. Хотя, наверное, краем уха слышал, что и Паша, вслед за нами, вслед за Васей, Аликом и мной, подался на севера. Кажется, в Игарку.

Но как-то не срасталось, хотя отсюда, из Надыма, можно было дозвониться только до Москвы и Игарки. Железную дорогу Москва—Чум—Игарка Сталин сладить не успел, а вот магистральную телефонную линию его бойцы успели. Линия действовала.

Кто-то мне подсказал, что полевой лагерь мерзлотоведы разбили в той вон хилой сосновой рощице недалеко от железнодорожной колеи. И добавил:

— Из Игарки мерзлотоведы.

В Игарке действовала тогда академическая, что ли, мерзлотоведческая база-станция.

Но какое отношение ко всему этому мог иметь Пашка Роготнев?

Мы все, школьные эстеты, поступали на филфак неслужилыми. А Пашка — бывалый, не салага, оттрубил два честных солдатских года и хотел к нам относиться свысока, с высоты своего общежитейского и общевойскового армейского опыта. Но, наверное, чувствовать себя салагами не хотелось, тем более под таким солдафоном. К тому же Пашка рыжий и фанфарон, и хотя, наверное, парень хороший, но вызывал к себе стойкую неприязнь. Он, может быть, в жизни добился побольше, чем мы, салаги-эстеты, эстетствующие салаги, по крайней мере, очень быстро попал в собкоры тогда очень популярной «Советской России».

Я дошагал по шпалам до полевого соснового лагеря мерзлотоведов. Ко мне навстречу от палаток шел — он, Пашка.

Наверное, уже трудно представить, что когда-то Надыма не было. Совсем недавно Надыма не было. Кто в это поверит? Сверстникам Надыма еще нет и сорока.

И самому с трудом осознается, что — да, в твоей жизни были времена, когда современного Надыма не существовало. Совсем. Река Надым извилисто текла. Существовала фактория Старый Надым, где базировались нефтяные сейсморазведчики. Существовал «107-й километр» на берегу Надыма. А на месте современного Надыма — брошенные бараки 501-й стройки ГУЛАГа. Районом командовала столичная Ныда — по тем временам вполне пристойный, но традиционно-патриархальный, с традиционносеверной затрапезностью райцентр. Все — оленеводы, рыбаки, охотники, геофизики — крутилось вокруг Ныды. Районная столица не заметила опасности перемены своей участи. Нефтеразведочная экспедиция из Нарыкар перебралась в надымские бараки, но ее тут же перебазировали как раз поближе к райцентру — в Нумги.

Я впервые попал в Надым как раз тогда, когда там — в старых брошенных бараках — и осел отряд нефтяных разведчиков. Командовал ими боевой и бывалый Ревзин Бадретдинов. Он сидел в немыслимом, кое-как подлатанном бараке и пел мне занимательные восточные сказки, какие бешеные открытия предстоят на здешней земле. Медвежье еще не было открыто, только сейсморазведчики неосторожно говорили о какой-то о-о-очень значительной структуре.

Какими немыслимыми репортерскими путями я попал в Надым — сложно припомнить. Залетел, наверное, в Старый Надым.

Куда ж мы летели? И почему присели у брошенных безлюдных бараков, оставшихся от 501-й стройки ГУЛАГа, отмеченных на карте крупным шрифтом — НАДЫМ? Может, для вертолетчиков удобная площадка была? — остатки некогда здесь существовавшего аэродрома полярной авиации? Присели. Так начались мои надымские приключения и моя собственная надымская история. Лето. Песок. Много сияющего белого песка.


## Палтус в Мурманске


Захлебнуться в свободе. Нет повода для восторга, но восторг — полный. Любая командировка — освобождение, но командировка сюда!.. У!..

Утро. Убогий тесноватый гостиничный номер. Знаменитая «Полярная». Но ты — в Мурманске. Вон они какие, прославленные Кольские сопки. Невысокие, но тяжелые. А сегодня к вечеру ты переберешься на линейный дизельный ледокол «Капитан Сорокин». Впереди — трасса Севморпути. Правда, не на самом лидере-атомоходе «Арктика», а на конвойном и не атомном электроходе «Сорокин». По ледовому коридору в кильватерной колонне идут морские сухогрузы «Капитан Наварин», «Пионер Якутии», и к ним присоединится ямальский ветеран «Павел Пономарев».

Тебе предстоит путь мужественных — поход по Северному Ледовитому океану. Конечно, эрзац, как и положено в конце XX века, но сегодня ты и Норденшельд, капитан Виггинс, отважный русский помор, лейтенант Брусилов, Фритьоф Нансен, погибающий Седов, запретный Вилькицкий, сгинувшая Жюльетта Жан, и сексот Папанин Иван Дмитриевич. Всё вместе. Все вместе. Герой Арктики.

До Северного полюса недалеко.

Мы пройдем в кильватерной колонне только два моря — Баренцево и Карское. Западный сектор Арктики. Но Карское — во льдах. В припае. Сначала лед слабый, но у Харасавэя — жесткий.

Мурманск — город надолго закрытый, может, поэтому и свободный. И хорошее пиво здесь в знаменитой «Полярной звезде» можно заказать прямо на завтраке. С утра.

Бывалый иртышский мореман, знакомый всех знаменитых капитанов, м.б. президент клуба знаменитых капитанов коллега Вова Третьяков, наслушавшись моих рассказов о палтусе в «Национале», предлагает:

—  Послушай, его же здесь ловят где-то рядом. Давай закажем.

Мне кажется, что в свободном Мурманске палтуса со столичным лоском готовить не умеют. Но рискнуть можно. Тем более, что холодненькое, морозно вспотевшее «Мурманское» уже принесли.

Нет, умеют! Что значит свежая рыба. Вот когда рыба — рыба! Мурманский палтус попадает на кухню ресторана «Мурманск» ни разу не заморозившись, не потеряв своей глубинноморской девственности.

«Националь» отдыхает. Навсегда.

Это не рыба. Это само море. Океан! Океан во плоти. Ты аккуратно поддеваешь вилкой, отрезаешь тупым ножом кусочек плотного океана и отправляешь в рот. Нет, он не тает во рту, это ты таешь, погружаясь в океан. Ты на мгновение становишься океанской стихией. В тебе просыпается океанская мощь. Нет, мы произошли не от этих вонючих обезьян. Мы вышли из океана.

И когда Вова предлагает «по соточке» с палтусом — как тут отказаться?

Для приличия я интересуюсь:

—  С утра?

У него неотразимый аргумент:

—  Когда мы еще попадем на такого палтуса?

Действительно, больше в жизни мне не привелось есть такого, какой нам попался в Мурманске. Везде — рыба как рыба. Ординарный улов.

Я даже сейчас — вспомнил, и во мне забушевала океанская мощь. Я — не из океана. Я океан.

Два дня мы шли по открытому Баренцеву морю, два дня ломали льды Карского — слабые и жесткие — до самого Харасавэя. По пробитым полыньям, по ледовому коридору шлепали сухогрузы для арктических нефтеразведчиков.

Я не завидую морякам, но здорово удивляюсь их мужеству: они явно люди нирваны — насколько надо быть внутренним, самодостаточным, отрешенным, успокоенным, чтобы втянуться в эту рутину романтики дальних странствий. Как впасть в это интенсивное ритуальное однообразие! Понятно, на судне — работа, но они по-другому структурируют время. Они — другие люди. Люди моря. Океан свирепствует в их душе.


## Водка для Бога


Тит водочку не просто любил. Очень любил. Частенько. Мой друг сибирский чалдон Тит Неонилович ею изредка злоупотреблял. И когда он, подняв граненую чарочку, и прежде чем чокнуться, наклонился над бортом лодки и бережно плеснул в воду обской старицы ровно полстаканчика — я обомлел.

—  Ты что делаешь! — взревел я.

—  Делюсь с богами, — лукаво успокоил меня Тит.

—  Тут что, и боги водку пьют?

—  Им нравится.

Жертва богам должна быть насущно важной и для того, кто жертвует.

—  И помогает?

—  Ни разу не подводили.

...Рыбачил я как-то раз с коллегой Геной Кельчиным в его родном Шурышкарском сору. Огромнейшее летнее озеро — оно даже на карте России обозначено. Невероятно рыбное.

Но мы то ли припозднились, то ли обранились — обещанной рыбы оказалось куда меньше, чем здешних легенд. Гена — уроженец этих мест. Он знает все. На дне Шурышкарского сора есть свой град Китеж, но явиться он может исключительно просветленной и воодушевленной личности.

Заветная бутылочка у нас, понятно, тоже имелась, и когда Гена разлил по стаканам, то ни о чем меня не просил, но когда плеснул из стакана в озеро, посмотрел на меня так выразительно, что у меня не возникло желания не поступить точно так же.

Должен сказать, после того как я плеснул водочки здешним богам — мир изменился. Он стал теплее, ближе, роднее. Это уже было не чужое пространство, а свое, родное. Намоленное.

...Ханты — урожденные и прирожденные рыбаки. Но они не умеют и не учатся плавать. Нередко тонут. Но и это не заставляет их учиться плавать. Это меня всегда поражало.

Образованный Гена, закончивший географический институт, объяснил все очень просто:

—  Значит, так надо богам.

Если ханты не справился с водой, не хватило ему силы или ума, если он оказался слабым, оказался в воде — он сопротивляться не будет.

Слабый должен уйти.

Судьба, конечно, может вынести на берег, но сам он никогда за жизнь бороться не станет, если уж оказался в воде. Он оказался слабее воды, а значит — слабее жизни. Значит, не достоин ее.

Если они все еще не перетонули — значит, все еще сильнее воды. Но слабый — утонет.

И не на кого роптать.

...Я давно не виделся с Геной. Встретил его на Всемирном конгрессе финно-угорских народов. Он сразу полез в свою сумку и протянул мне книжку.

—  «Конек-Горбунок». Сам перевел на хантыйский.

И добавил:

—  Дураки вы русские. У вас почему-то Иванушка — дурачок. И никто подумать не хочет: то, что он делает, — по силам только очень сильному богатырю. Может быть — Богу. А у вас Богатырь божественной силы — дурачок.

Я удивился. Гена добавил:

—  Ершов явно слышал у себя в Тобольске наши остяцкие легенды. Весь его «Конек» — наша хантыйская космология.

И еще никто не заметил: «Конек» — это песня. Она поется. Это эпос. «Илиада». Эпос для пения. Для слепых певцов, аэдов.

Христианство — лукавая религия, оно не просто формирует иерархию и признает посредников, оно человека опускает, разводит человека с Богом по разным этажам.

Простодушное язычество — честное отношение к иерархии мироздания: оно напрямую вводит человека в круг богов.


## Звезда в вантах


Я притворился потомственным интеллигентом и пил малыми дозами. А у него капитанская норма — стакан. Чистой и по полной. А на дорогу — три стакана.

Меня в рыбозаводской конторе определили именно на его пэтээс. На плохой бы не определили. Передовой гвардеец пятилетки. Сегодня рабочая суббота. Завтра — воскресенье. Он отменный душ принял и корреспондента на борт. Если корреспондент не против (правда, пьет подозрительно малыми дозами), почему бы и нет? — на воскресенье глядя. Норму.

ПТС — некрупное приемо-транспортное судно. Рефрижератор. Рабочая лошадка северной путины на Оби. С живорыбницей для осетров. Осетров на рыбозавод надо доставить живьем. На Нижней Оби идет большая рыба. Вонзь! На плавных песках равномерно стоят плашкоуты со льдом, местные рыбаки сдают на них свежие уловы. Потом наступает очередь ПТС: он идет по «кольцу» плашкоутов и все на скорую руку рыбосвежезамороженное загружает себе в трюм-холодильник.

Он, понятно, классический рыбак, но числит себя мореходом. Тобольскую мореходку кончал.

Мы идем в ночь. До первых плашкоутов на «кольце» еще далеко.

Он принял капитанскую выходную квоту — три чистых по полной из кэповского шкафчика. Я притворяюсь потомственным интеллигентом.

Полярное лето на исходе, темнеет стремительно и густо. Небо чистое, сверкают омытые августом звезды. Со звезды, наверное, и началось.

—  Я порулю?

Я из рулевой рубки не выходил, закусывая интеллигентские дозы свежесоленым муксуном и черным хлебом из рыбозаводской пекарни.

—  Держись вон той звезды. Видишь, в вантах. Чтобы она у тебя все время вот так стояла.

Он показал: где и как должна стоять звезда в вантах.

—  Пойду прикемарю.

Страсть люблю порулить. Хлебом не корми. У меня и опыт есть. По Оби, только повыше, в родных могочинских местах капитаны-земляки, великий Иван Бибанин, к примеру, доверяли мне водить даже пассажирские «омики».

После бани его, наверное, сморило.

Он пару раз поднимался в рубку, пристально отслеживал звезду в вантах. Моя прилежная бывалая рулежка усыпила его бдительность. И его самого. В этот рейс он шел без штурмана — у того шла очередная семейная накладка.

Почему он не поднял рулевого моториста? Тому на вахте пить не положено, ему и не давали. Капитанская загадка. Может, предполагал, что корреспонденты должны уметь всё делать профессионально?

Я остался один в рубке. Ночь, звезды, звезда в вантах, мы шли вниз по течению. Когда он поднимался второй раз в рубку, то взял штурвал и завел ПТС в какую-то протоку.

—  Здесь поосторожней, — предупредил. — А звезда вон та.

Звезда беспечно и маняще болталась в вантах.

Обские протоки на Севере пошире хваленой Волги.

Глухая ночь. Но спать не хотелось. Бывалый северянин, бывалый рулевой. Простор, мощь и сила. Я на Севере и на сейнере.

Путеводная звезда нечаянно сдвинулась и покатилась. Я почувствовал, что нос моего сейнера задел дно. Ширканул. Следовало дать полный назад. Но слишком быстро покатилась звезда.

Я дал полный вперед.

И на полном ходу, на горячем скаку наш сейнер вполз на мель...

Нет, он не ругался, не матерился. Взгляда гневного я не уловил, слова сердитого не услышал. На дураков не обижаются. А чего сердиться? Время назад не размотаешь. Сердиться можно было тогда, когда мы первый стакан чистой наливали по полной.

Он сказал:

—  Капитанская норма.

Но второй стакан добавил. Оказалось, есть особая дорожная норма.

Еще и вам бы надо почувствовать: трагический героизм. Где место действия нашего нелепого подвига? Это Север. Это Обь. Это безымянная старица — таинственная бухта печали. Начнут ли искать пропавшую экспедицию?

А как звучит — гибель ПТС-134? Бухта безымянная. Мы умираем без пафоса. Мы пропадаем бесследно. Мы уходим... Тема ухода. Трагически. Но спокойно — героически.

Я на Севере. И на сейнере — среди призванных отчаянных работяг, работящих героев мелкого и мелкосидящего рыбоприемного флота.

Это явно не самая ходовая протока. На чью-то помощь рассчитывать не приходится. Если и шли мимо какие-то суда, то шли они далеко за большим островом, их даже не видно.

С рацией что-то произошло. Да, перспективки... Конца моей рабочей командировки, кажется, не видать.

Мы «мылись». ПТС врюхался в мель на добрые три четверти корпуса. Основательно. Но, давая задний ход, надо сползать с мели. По миллиметрику.

Он «мылся» часов двенадцать. ПТС сел очень надежно. Если бы только песчаное дно, а здесь, в протоке, песок с илом. Старое русло. Почти болото.

И вот, по миллиметрику, хмурый капитан «смывался» с мели. Надежды никакой. Но это я так предполагал. Потом догадался, что он передовой капитан и правильно отчаянный мореход. Может, он уже попадал в такие переплеты? Да. Явно.

Может, часу на десятом «мойки», ПТС заметно дрогнул, чуть подался назад. Он сказал:

—  Ну все, нормалёк.

Однако еще часа два-три мы «мылись». Лицо его было бесстрастно. Я тогда понял: профессионал делает аварийную работу как обычную. Для него — без разницы.

—  Вы уж простите, — промямлил я, когда ПТС сделал последнее судорожное движение и радостно вылез из илового плена.

—  Это ты прости.

Как все же заманчиво выглядит путеводная звезда в вантах!


## Икра по-черному


Чтобы поесть черной икры — живой, свежей, вкусной — комаров, понятно, надо тоже покормить. Северная рыбалка, где в качестве бонуса может попасть матерый осётр, — дело природное, не особо опрятное, и как всё на воде — грязноватое. И в коварной нашей природе всегда так устроено: если уж осётр попёр, то местный гнус прёт — спасу нет. Попросту нет спасу. Ничто не спасет, не спасает. А этого добра в окружающей атмосфере — не просто тучи: беспросветно. Ножом режь — в воздухе столбом стоят. Это на берегу. Конечно, на речке — где поветреней, дышится свободнее, но тоже — беспощадно.

Она, может, оттого и икра вкуснее.

На Горном Самутнёле за Аксаркой я наблюдал, как Никон Куйбин — местная рыбацкая знаменитость — словил царь-рыбу.

Большой, ленивый и яростный. Впрочем, осетриха. Икряная.

Но Никон на то и знаменит, что рыбак честный. Он, как и положено, все сдает государству. Не положено — себе не возьмет.

Я облизнулся.

В ту поездку как-то так случилось, что меня завезли на дальний рыбацкий стан — дырявую дощатую избушку, велели ждать, сами уехали, а меня оставили. Надолго.

Мне уже начало казаться — навсегда.

Заливной берег Оби, низина, обская дельта.

Север — большое безлюдье. Особенно в такую черную непогоду. Ты особенно ясно осознаешь: встань лицом к северу — и на тысячу верст тебе не встретится ни единое живое существо. Встань на запад — впереди безлюдные горы. Встань к востоку — отчаянное безлюдье. С юга ты отрезан от всех неприветливой сегодня холодной беспощадной Обью.

Ты один. До человечества не докричаться.

В самодельном шкафчике над деревянной лежанкой на стенке — нехитрая, немудреная, полевая еда — грузинский чай, лук, сладкие пряники. Сырые дрова у порожка. На столе трехлитровая банка черной икры. Хлеба нет. Даже черствого куска. Солдатская алюминиевая ложка. Одна. Аппетит жуткий, но хлеба нет.

Я долго растапливаю железную непослушную печурку — отсырели дрова на постоянной мороси. Трудно заваривать элитный грузинский чай.

Банка на столе притягивает. Но не со сладкими же пряниками жрать черную икру?

— Перекуси, кой-чего, — садясь в бударку, сказал мой провожатый, — там есть.

Невразумительный, но горячий, чай согревает. На маленьком пространстве скукожившейся души становится тепло. Душе потеплело.

Я беру ложку и отважно запускаю ее в банку. Черт возьми, да, пожалуй, и без хлеба она идет хорошо.

Но больше полбанки я не осилил. Закусывал луком.

Икру — ложками. По-черному.


## Девичья печаль


Девушки разговаривают. Работа. Разгар рабочего дня.

Их, понятно, не подслушиваешь. Но оно само лезет в уши. Одна машинистка — другой, наверное, жалуется:

—  Опять пришлось дать!

Точно, жалуется.

Никто не заставлял. Не хотелось. Но пришлось.

У нас в редакции новая машинистка. Рая. Видно, девка битая. И открытая. Откровенная.

Ведь о самом же интимном. О доверии. Пришлось...

Рая у нас долго не поработала.

Очень пробивная. Она, наверное, рассчитывала на крутой северный старт. Удачный «замуж». А начинать пришлось машинисткой в скромной радиоредакции. За 90 рэ. Она уже немолода. Ей уже за 25.

Понятно, свободных нравов и свободного полета. Но не со своими. На работе — это свято. А вот на стороне.

—  Эта добьется. Если не споткнется, — оценила Мара.

Какие-то срочные Раины знакомые, уезжая в долгий северный отпуск, попросили ее посидеть с детьми — квартиру покараулить. Квартира по тем временам — просто зашибись, полярная роскошь: три просторные комнаты.

Рая решила устроить вечеринку по какому-то поводу. Какая вечеринка без нас, с Васей и Сережей?

Наши девушки долго хлопотали на кухне с нехитрыми угощениями, а мы — у нас аперитив — сидели в большой комнате.

Вдруг из двери, я сидел как раз напротив, появилась хозяйская девчушка. В руках она несла настоящее ружье, и настоящий ствол был направлен прямо на меня.

Я не успел испугаться. Из кухни вылетела ошалелая Рая:

—  Маша, тебе сколько раз говорено, не бери ружье из шкафа.

Она вырвала ружье из Машиных рук и скрылась. Даже невозмутимый Сережа не удержался:

—  Мы, кажется, попали в компанию снайперов.

Мы уже изрядно выпили, когда вездесущая непоседа Маша вновь показалась в дверях с настоящим ружьем.

—  Машка! — рявкнула Рая.

Ружье непроизвольно по-настоящему повернулось в Раину сторону. И по-настоящему выстрелило.

Рая рухнула. Незаметно, но по-настоящему. Как написали бы чувствительные романисты — замертво. Наша нетрезвая суета уже ничем ей помочь не могла.

Позже отцу Маши присудили какой-то невзрачный срок — за неосторожное обращение с оружием.

Рая у нас проработала месяца три. Вживалась.

Что остается от человека? От женщины?

Одна фраза... Но — какая!

Вечная женская боль и драма. Опять пришлось...


## Гыданский айбат


На мне, понятно, полушубок. Не роскошный, но вполне справный. Свитерок, а lа Хэм. Унты. Тяжелые, но с меховой портянкой.

Грузовик, на котором мы летим до Гыдоямо, называется Ан-2, и в нем с сотню мешков мороженой рыбы. За бортом, естественно, за пятьдесят, минус, в холодном салоне «Аннушки» также следовательно, нежарко. Лететь часов пять. Одно утешает: хотя летчики и в кабине, у них тоже холодрыга. Никаких подогревов. Полярная авиация. Долетим. Они привычные.

Я очень хочу в Гыдоямо. Это окраина человечества. Мне очень нравится сам звуковой комплекс «Гыдоямо». В этом «ямо» какой- то призыв. Как здесь народ живет?

Меня поселят в рыбозаводской конторе — гостиницей поселочек не обзавелся. Поселок аховый. Сладостные мечты, что и в отечественной Арктике можно найти опрятный уютный уголок — только и явно нереализованное либидо. Весенняя зима, но даже под могучими снегами трудно скрыть неухоженность и залихватскую неряшливость арктической деревни. Разнобой бараков, фанерных двухэтажек на деревянных сваях. Понятно, без всякого генплана — архитекторы в Гыду не заглядывали. Рыбозавод, аэропортик, большая школа-интернат для тундровых детишек здешних оленеводов-юраков, заводской клубик, детсад.

Описывается это все исключительно пафосно и эпически. Мы строим социализм на самом отчаянном Севере — с элементами хозяйственного механизма реформатора Алексея Николаевича Косыгина. Я бегаю по просторной Гыде, чтобы эпически запечатлеть здешнее бытие и время.

По улице идет мужик, несет охапку дров. Прижимает их к груди. Мы поравнялись. Он говорит:

—  Здорово.

У него какие-то странные дрова.

—  Парень, давай выпьем? — предлагает новый знакомый. — У меня айбат.

Он роняет на снег свою охапку. Это не дрова, это крупная мороженая рыба.

Он берет одну рыбину за хвост, ловко бьет ее о подвернувшееся на обочине бревнышко. Рыба разлетается на крупные куски.

На улице явно за минус сорок. Воздух звенит.

—  Во! — восторгается встречный. — Айбат готов. Это омуль! Это тебе не какой-нибудь паршивый (вшивый) муксун.

Мне его неожиданное честное предложение по душе.

—  Пошли ко мне.

По дороге я заворачиваю в деревянное сельпо. Сегодня в винной карте только большие бутыли отечественного вермута невероятно злодейского розлива.

Я беру их несколько, хватаю в охапку, и с моим новым другом мы гордо вышагиваем по главному гыданскому проспекту. Решпект! У него — беремя омуля, у меня — беремя вермута.

Он живет в темной вонючей каморке завзятого алкоголика.

Он — Махмуд, его зовут Михаил. Татарин с Тобола.

Он запивает и работает. Работает и запивает. Он пропил свою жизнь.

После тюрьмы он умотал сюда, на окраину света, в Гыду. Он бежал от несправедливости, и надеялся здесь найти справедливость. Где-то же она должна быть, справедливость?

Его приняли на местный рыбозавод. Послом по особым поручениям. Туда пошел, сюда пошел. Посол. Это справедливо.

Он потерял себя. Он пропил свою жизнь.

Его любимое присловье.

—  Пиздец?..— глубоко задумываясь, размышляет он.

И со вздохом резюмирует:

—  Пиздец — райская птичка.

И совершенно беспощадно:

—  Все накроется пиздой.

Мы знаем, что «пиздец» — глубоко философская категория. Особенно — всемирный пиздец. О нем — ненаписанная работа позднего Иммануила Канта, когда кенигсбергский старец, прогуливаясь, размышлял о несовершенстве нескончаемого бытия и небе в алмазах.

Да он кантианец, этот рыбозаводской разнорабочий Махмуд-Михаил!

Я улетал из Гыдоямо с зимнего просторного аэродрома на военном грузовике Ан-10. Его чрево, огромное военно-транспортное брюхо было под завязку забито мешками с мороженой рыбой. Но жалостливые военные пилоты нашли мне местечко в своей просторной кабине. Тепло. Да и летели мы до Салехарда всего ничего. Это тебе не Ан-2.


## Сауна Стрижова

Я, понятно, не завидовал, но, наверное, где-то в уголке гнездилось недоумение: вон Фред, без году неделя, а уже парится в офигенной бане у управляющего комсомольским трестом. А я на Севере две пятилетки и ни в одной партийной бане не попарился. Не из куражу, а просто из любопытства и полноты знаний жизни — хотелось. Честно.

Стрижов Миронова принимал. Как ровню. Нет, своя мания у него, понятно, была. Свою значимость и значительность непростой топ-менеджер советского розлива очень хорошо осознавал и ценил. Но с Мироновым, может быть, нехотя, не сразу — смирился.

Как ровню принял.

...И это знаменитая советская сауна! Партийная баня, которую так высмеивали внутренние диссиденты, в которую так стремились, но так и не попали?

Я в первый раз. И, ясно, в последний.

Голых девиц не будет (нет таких в штате стрижовского Надымгазпрома), выпивка стоит, по советским временам, может быть, и роскошная — болгарский коньяк «Плиска», молдавский «Белый аист», московская запотевшая «Столичная», но главное — много чешского бутылочного пива. Настоящий темный «Пльзень».

По нынешним временам — смех.

И о чем, выпив и приняв самодельный душ Шарко, будут пьянствовать пузатые голые мужики? Только про кубометры газа, невоздержанных паразитов строителей, которые, конечно же, снова срывают сроки. Стрижов хорошо хрипит под гитару, но не в парилке же. И так всю баню — сплошной партхозактив.

Но пива — от души.


## Рудольф — парень из тайги


Ветхий снимок.

Жизнь становится страшнее, трагичнее, неуправляемее и непонятнее, потому что ее становится всё меньше. Впрочем, и у человечества ее становится чуть меньше. На чуть-чуть. А может, убывание идет в этой же прогрессии — чем неуправляемее: тем короче.

Он умер очень незаметно.

Для меня. Почему так незаметно? Сам-то он, наверняка, мучился, знал, может, болел неизлечимо, догадывался? Очень же молодой, в пору бессмертия.

Рудольф — это фамилия.

Кстати, есть такая немецкая фамилия? Английская? Латышская? Чья? Он — Виктор Рудольф.

Как он очутился в Селькупе? Романтика забытых деревень? Сложности жизни? Диссидент? Явно был размышляющий человек. Пил? Не помню, чтобы он вываливался в Салехард и закатывал загул-гулянку. Еще что-то? От чего сбегал. Но в неразмышляющем Селькупе появился размышляющий Рудольф. Даже в окружной столице для интеллигенции было ясно: А, Селькуп? Рудольф...

Он, наверное, преподавал историю. Собирал таежную этническую утварь, носился с идеей местного музея — великого селькупского народа.

Он заманивал меня и заманил в Селькупск на «волок». Он открыл и обнаружил уникальный деревянный волок — дюжину километров деревянных рельсов на водоразделе Турухана и Таза. На каких-то немыслимых вагонетках по этой деревянной колее тогда таскали грузы с Таза на Турухан, и если надо — с Турухана на Таз. Селькупский район до войны входил в состав Красноярского края. Это были пути сообщения.

Мы с вертолетчиками договорились, но к месту волока припозднились, времени полетного оставалось в обрез. По болотине надо было тащиться версты три. От всяческих треволнений Виктор еще немного косанул, и выскочили мы не на классический волок, а какую-то ветошь — на гриве валялись странные бревна, вовсю обросшие мхом.

—  Вот они! — он обрадовался. Но даже сам с трудом определял, где же деревянные шпалы, где деревянные рельсы.

В начинающихся сумерках в этой непроходимой болотине искать что-то еще было трудно.

—  Все-таки посмотрели, — утешал он скорее себя. — Приобщились.

Как он умирал?

И спросить не у кого.


## Серебряное пространство


Мы чуть не промахнулись мимо Усть-Камчатска. Наша посудина, леспромхозовский водомет — отчаянный драндулет — на траверзе этого убогого городка окончательно перестала слушаться руля. Перед впадением в Тихий океан река Камчатка величава и стремительна. Нас несло... Без руля и с непонятным ветрилом. Проплывающий убогий и мрачный городок уже виделся уютным.

Впереди Великий океан. На этом водомете...

Но... Ангел пролетал.

В Усть-Камчатске, несолидном городке, на великой окраине России есть аэропорт. На захолустном аэродроме садятся крупные самолеты. Городок никудышный, а самолеты солидные.

Я улетал из Усть-Камчатска после недельного сплава на водомете по приветливой реке Камчатке на каком-то мощном советском Иле. Небеса были тяжелые, свинцовые.

Самолет набирал высоту и одновременно делал вираж, разворачиваясь над коварным океаном, который вчера так все-таки и не дождался нашего оплошавшего водомета.

Я выглянул в иллюминатор. На вираже нас заносило и терялось ощущение верха — низа.

Я обмер. Мы летели в некоем странно блестящем серебряном туннеле. Ни неба, ни облаков не было. Океан под крылом не обозначался. Было полое пространство, долгий туннель в сферических стенах из серебряного света. Я вжался в кресло, и мне показалось, что в самолете нет пассажиров. Пусто. Стенки серебряного туннеля набирали металлической темноты и блеска.

Это длилось нескончаемо долго. Люди, переживавшие клиническую смерть, рассказывают о долгом серебряном туннеле, ведущем в никуда.

Пространство свернулось.

Океан, суровое осеннее небо, ближний космос, безумная твердь Камчатки. Ушли память, ощущения... Реальность пропала...

Я был в какой-то другой действительности...

После нескончаемого времени вдруг в этой серебряной круглой стене в проявившейся темноте прорезалась зримая далекая рябь океана...


## Венецианская ночь


Я перебрал. Солидно. Основательно. Чего там греха таить: нажрался. Капитально. У нас, кажется, была выездная дискуссия: кто в доме главный? С выездом в Венецию. Приоритеты не удалось расставить. Я расстроился. Решил продолжить в одиночестве и стал коллекционировать венецианские пивные. Наверное, коллекция получилась знатная. Но сознание не выдержало — отключилось. Что хочешь — эмоциональный удар, психологический импрессионизм.

Оно включилось. Я в каком-то странном городе. Ночь. Мгла. Пустота. Я на мостике. Канал. А-а-а... Венеция. Наверное, из последней пивной я взял курс на площадь Святого Марка, но как в этой штопаной Венеции можно честно выдержать верный курс?

Глухая ночь. Скорее всего, я давно сбился с курса, я давно плутаю.

Кто я? Имя-отчество-фамилия припомнились.

Где я? Ясно одно, в Венеции. Но где в Венеции? Я в Венеции первый раз. Город на острове, и у него есть знаменитая площадь Святого Марка. Недалеко от площади пристань, на которую нас с группой северных товарищей доставили из отеля. После обязательной экскурсии дали три свободных часика — побродить. Нигде, кроме как в Венеции.

Понятно, все контрольные сроки прошли. Товарищи с Севера явно уехали почивать в отель. Кстати, как называется отель? Убей, не помню. А городок, в котором расположился сей отель? Не вспомнить ни в жизнь. Мой паспорт в дамской сумочке, при мне никаких документов. Сколько времени? Нет, часов я не прихватил, мобильник тоже в дамской сумочке.

Перст Божий.

Но главное — куда идти?

Конечно, я давно заблудился в этом мире, но куда конкретно мне двигаться сейчас?

Я бреду по самым узким в мире улочкам, надо мной нависают дома. Но они все напролет темные, ни одного светящегося окна. Ни одного фонаря. Дома сгрудились, расступаются неохотно. Город выключил свой огромный рубильник. Время мрака. Час полной темноты. Глухая ночь. В домах явно живут люди, но на улицах ни одной фигуры. Даже намека на человеческое присутствие. Мистика пустоты, диктатура одиночества. Когда я перехожу мостик, в воде колышется некий отсвет света. Откуда он? Наверное, в небе больше света, чем здесь, на земле, в Венеции. Глухие переулки. А как промозгло! Мой франтоватый пиджачишко совсем не греет. Осенняя ночь в Венеции.

Приткнуться к какому-нибудь теплу. Но все подъезды заперты. Кажется, у этих домов нет ни входов, ни выходов. Они замкнулись. Глухие тупики. Где-то должен быть свет, огонь, люди.

Правда, я не знаю ни одного здешнего языка. Но у меня есть пароль: Santa Marko.

Меня начинает мучить жажда: знатное пиво дожей дает о себе знать. Великий город. Неужели в нем нет ночных пивных? В демократической России на каждом углу пивной ларёк. Хваленая Европа! Мрак. Мразь. Всё правда о бесчеловечном капитализме: ты один и беспощадно одинок. Во рту все слиплось. Во всем теле все слиплось.

Кажется, впереди мелькнул свет.

Да, эта крохотная площадь освещена. Но фонари освещают лишь промозглую мокрую мостовую, по которой пронзительный ветер гоняет сморщенные полиэтилены.

На площадь выходила какая-то траттория, у ее входа горел свет. Я постучался робко. Потом сильнее. Сильно. Никакой реакции. Мне почудилось? Вроде там, внутри, скользнула какая-то тень. Нет, скорее, это моя тень. Там, внутри. Моя тень там, внутри. А я здесь, в промозглой ночи. Там, внутри, наверное, тепло.

Но этот нераскрывшийся свет дал мне надежду. Может, я взял наконец правильный курс? Откуда-то взявшийся свирепый ветер гоняет по освещенной площади ночной мусор, клочки газет, полиэтиленовые пакеты и сигаретные пачки.

Сколько времени я иду?

И самое главное — куда я иду? Ведет ли меня эта дорога к цели? Или уводит в тыльную сторону истины? Я в лабиринте — это точно. Я попал в лабиринт. Что загнало меня сюда? И что — моя цель? У меня есть цель? Моя цель — вернуться. В тепло. Где мне все понятно, где возможны уют и понимание! В обжитой мир. Обжитой мир — где тебя знают и понимают. Называют по имени. У меня есть имя. А здесь, сейчас в этом враждебном городе я — никто.

Я снова в тупике. Физически некуда двигаться. Стена. Я перед каменной стеной. Ей не понять мои проблемы. Двигаться некуда — только назад. Вперед! — оказывается: это обязательно назад. Иного движения вперед — кроме как назад — перед стеной не существует. Глухо, по-человечьи — ворчит вода в знаменитых каналах. Не важно — вперед! Важно — движение. Прекрасный процесс: движение вперед — назад. Жутко хочется прилечь, приткнуться, примоститься к чему-то обязательно теплому. К теплой батарее. К жопе. К любой теплой жопе. Меня мучает жажда. Глоток пива меня бы выручил. Один глоток. Но большой. Мощный. Полный, жадный глоток. Он оросил бы мои ссохшиеся гортани-пищеводы и страждущие сосуды. Во мне все ссохлось, сжалось, сморщилось. Большой глоток пива. Глоток холодной воды. Сильно и неровно бьется сердце. Пробил пот. Это явно от страха. Час С. Явно четыре часа глухой ночи. Время, когда останавливаются, не выдерживают усталые, сработанные сердца. Да, да, меня не отпускает страх. Я могу не выбраться, не выкарабкаться отсюда. Я сейчас упаду, и сердце остановится. Я буду лежать, мокрый как лягушка, дернувшись от гальванического удара. Гальвани, случаем, не венецианец? Не из Венеции ли? Водятся ли здесь лягушки? Но промозглой мокроты много. Бездарная смерть. Бездарная смерть венчает бездарную жизнь.

Стыдно.

Что меня ведет? — и сейчас, и в жизни?

Стыд. Только стыд.

Стыдно сдохнуть здесь в темном, осклизлом от промозглой сырости немытом переулке, который ведет неизвестно куда. Только стыд. Движущая сила. Я устал. Предельно. Беспредельно. Продрог. Мрак проник во все мои поры. Я — темная сырая масса. Я блуждаю в тесных лабиринтах, перехожу изящные каменные мостики, плетусь по узким набережным. Иногда на верхних этажах, в одиноком окне горит свет. Там человек. Как позвать его? Почему я не кричу? Мне ведь плохо. Почему стыдно позвать на помощь? Что я крикну? На каком языке? Кто меня услышит? Кто здесь поймет мою речь? Кто придет на помощь? Нет, в этом враждебном городе не на кого рассчитывать. Только на себя. Слабого и изможденного. Но только на себя. Вперед! Снова назад?

Я, конечно, встречу человека. Наконец-то... Первого человека. Это будет темный человек. Негр. Темный негр в темной Венеции. Может, мавр? Отелло, он же из Венеции? Друг венецианского дожа. Кажется, на этот раз Дездемона — это я? Но встречному негру, пожалуй, еще хуже — чем мне. Его бьет озноб, на нем только майка и шорты. Он пугливо озирается. Я хотел его о чем-то спросить? Что я спрошу? И что он поймет? Я прохожу мимо, но быстро оборачиваюсь. И он пугливо оборачивается. Marko... san... santa, santa mark... plaza... piazza... лепечу я. Он прибавляет шаг в никуда. У него свое никуда. Я, конечно, наконец-то встречу человека. Наверное, это мойщик улиц. По крайней мере, он с какой-то немыслимой шваброй. Он отзывается на мой интернациональный инфернальный san mark и машет рукой, указывая направление как раз в противоположную сторону. И кто сказал, что он меня правильно понял? Но я меняю свой курс. Меня долго мучало предчувствие, что я двигаюсь не туда. Будет рассветать, когда я все же доберусь до площади святого евангелиста. Мне еще придется продрогнуть на берегу grand canale, дожидаясь первого утреннего паромчика, продуваемого и холодного как небесная кара. Я наскребу какую-то мелочь, чтобы купить ticet. Но это мои последние лиры. На борту паромчика я — наверняка от непреходящей утренней свежести — вспомню название городка и даже имя отеля, где мы остановились с группой северных товарищей.

Как я уговорил — на каком наречии? — благородного римлянина-таксиста, чтобы он довез меня до этого городка, где бы я мог с ним расплатиться в своем отеле? Свежее утро. А по утрам Бог понимает пьяниц.

Но банку пива мы с моим суровым помощником на венецианском побережье ранним венецианским утром раздобыть не смогли. Не сумели.

Меня не ждали.

Меня потеряли и так просто — не ждали. Смирились и готовы были похоронить.

Но, конечно, заблудившийся человек не может быть главным в доме.

Ночь в Венеции.

Счастливая ночь. Ведь все могло быть куда хуже.

Чтобы уже никогда не вернуться в прекрасную Венецию?

Hotel«Casanova».


## Нестареющая Венера


В период полового созревания (или грубо — мужской идентификации) у меня уже было четыре девушки. Две Венеры — Джорджоне и Тинторетто, и две махи — чисто обнаженная и одетая Гойей. Им, этим мировым эталонам европейской красоты, и пришлось вводить меня в загадочный и секретный мир женщин. Пуританские советские времена. Кастрированное родное искусство. Плоть вне закона. Классикам высокой эротики Ренессанса немножко позволялось. Тинторетто, Джорджоне и Гойя — честные преподаватели целомудрия. На всю оставшуюся жизнь. Прекрасная, кстати, вещь! — священный трепет и скромное вожделение. Они такие. Они прекрасны! Все! Мир состоит из одних Венер — оплотов целомудрия.

Да, и еще одно. Понятно, она — моя. Только моя. Доступная всему миру — она принадлежит только мне. Исключительно. Почти собственность. Ее невинность — моя собственность. И моя невинность — ее собственность. Спасибо советской власти. С мозговой девственностью у советского режима получалось даже лучше, чем у церкви.

Может, это не лучшее влияние мировой живописи, но я ей признателен по гроб жизни. Чему научила — тому научила. Хотя, понятно, разве живопись должна чему-то учить? Но — научила.

У этой целомудренности девственников имелось продолжение. Где я ее встретил? Пожалуй, на какой-то официально государственной журналистской тусовке.

Не поверил своим глазам, присмотрелся — она: Венера. Живая. Во плоти. Одетая по моде семидесятых годов Двадцатого. Может, модные мини прятали настоящую венецианскую Венеру в молодой итальянской журналистке, пьющей кофе в элитарной корпоративной кофейне на Зубовском бульваре. Она же, у Тинторетто, не броско красива — на лицо. Надо всмотреться-присмотреться, чтобы впасть в неизъяснимую гармонию причастности к красоте. И... тинтореттовская будет почувственнее. Вожделеннее.

Понятно, современная оболочка прятала и скрывала классическое совершенство. Не вполне целомудренным неподчиняющимся взглядом я инстинктивно раздел свою современницу. Стопроцентно! Вылитая. Ее, Венеры, формы. Формат. Эта, живая, будет, правда, чуток помоложе. Та, тинтореттовская, позрелее и поопытнее в красоте.

И здесь, на Зубовском, для великовозрастного балбеса произошло невероятное открытие. То ли жизнь простилась с искусством, то ли искусство сопряглось с жизнью, но меня наконец-то озарило.

Они живые, богини!

Они не на картинах, не только на картинах — богини, они — в потрепанных джинсах и яростной раскраски батниках — простонародно хлещут бразильский кофе с армянским коньяком. Просто надо благоговеть, как Джорджоне — Тинторетто, и ты рассмотришь и увидишь богиню.

Не то, чтоб уж плотоядно и сладострастно, но я предпринял попытку — приблизиться. Сблизиться с Венерой — современницей. Можно предположить — она доступна, эта современная Венерка — доступна. Понятно, не прыгнет на первого попавшегося, но — не неприступна. Хочет нравиться. Возможно, до конца. Попытку поймет, допустит и простит.

Я вписался в ее компанию. Очаровашка. Женщины значительно божественнее, когда окончательно не понимаешь их языка.

Естественно, у меня ничего не получилось. Этюда — «Художник и натурщица». Все шансы были. Зарубежная коллега охотно шла на контакт. Пожалуй, на все контакты. Но некто погрозил мне целомудренным пальчиком:

— Обожжешься!

Или, может, я побоялся разочароваться?

С такими страхами и опасениями на штурм божественных крепостей не ходят...

Я ее встретил много позже. В другом веке. Кажется, встретил. Hotel Sovietsky. Historial hotel. Кажется, это была она, старая итальянка. Постаревшая итальянка. Постаревшая Венера.

Когда стареют богини... Я до неприличия долго вглядывался в божественные черты зрелой красоты. Да, уже не Тинторетто...

Когда вы пытаетесь вспомнить и узнать, у вас отказывают тормоза приличия.

Она подняла глаза.

Боже, какие молодые! Божественный свет...

Нет, только недоумение и знак вопроса.

Глаза божественно сияли сами по себе.

Она знала, что но-прежнему молода, прелестна, свежа.

Но для меня — недоступна, недосягаема!

Хорошо Венере у Тинторетто — она молода, соблазнительна и прекрасна навсегда!

Навсегда!

Никогда не постареет.

Красавицы! Любите живописцев! И вы — молоды навек.


## Белый махровый халат


Это заговор. Это исключительно должно произойти здесь. Только здесь. Я только в первый раз здесь остановился, но уже догадался: здесь.

Это неизбежно и неотвратимо, и я вступаю в заговор со старинным постоялым двором знаменитого окраинного московского ресторана «Яр». Федя Протасов, Антон Чехов, дядя Гиляй, московская богема, столичные кутилы — у него, как у приличной девицы, богатое прошлое. Благопристойная гостиница. Настоящая «Советская» — уходящая натура помпезной сталинской Москвы. Неприкрытая большевистская роскошь.

Но на момент, когда мы вступаем в заговор — это hotel Sovietskv. Historikal hotel. Именно здесь всё и должно произойти. Ничего не закончилось и не закончится, если здесь этого не произойдет. Что бы ни произошло.

В аэропорту Римини куплена эта бутылка кьянти. Совершенно непривычный вкус — терпко и горьковато.

Любовь — смерть смерти. И все — впереди.

Женщина, чуть тронутая итальянским загаром. Роскошная европейская плоть. Поздний Тинторетто. Еще не Рубенс.

Она ворует себя у себя. Для меня.

Она меня, как ни прискорбно, не любит. Никогда не любила. Но, наверное, у нее есть причина: воровать себя для меня. Может, привычка. Ей непонятна чужая любовь, но она притягивает и покоряет.

Классический белый гостиничный халат. Махровый. Из голливудских фильмов. Иностранная туристка. Из какого же города бутылка итальянского, которое мы пьем? Итальянка только что из Флоренции.

Баланс роуминга на нуле. Но рейс из Римини вовремя.

Если верить ее изысканным новеллам — она любит изредка отдаваться случайным субтильным плейбоям именно в белых гостиничных халатах на голое тело.

Наверное, это стильно и очень по-светски. Женщина знает себе цену, но — дарит себя. Остальное неважно.

Почему я люблю женщин с ранеными глазами? Неизбежно.

Казенный халат — возбудитель свирепой ревности и свидетель невинной неверности — ослепительно бел. У нее только что объявился жених.

Она покорно и проворно ныряет в монументальный шедевр эпохи социалистического альковного ренессанса. Меня всегда поражала-восхищала невероятная смесь воодушевленной беззащитности и беззаветной доверчивости, с какой она, прикусив нижнюю губу, приступает к сакральным священнодействиям. Женщина Ренессанса. Старина Тинторетто. До боли родное, но не мое.

Неизменное: «делай, что тебе нравится». В переводе с новоитальянского: делай, как хочешь.

Голый энтузиазм. Живое встречается с живым. Яростно живое. Неистово живое. Родное укрытие. Сакрально — спрятаться, уйти, не быть, не быть здесь, вернуться.

Она давно взяла власть надо мной. Я — ее прихоть, ее каприз. Может, роскошь ее не очень задающейся жизни.

Она никогда не поставит точку. Ей очень хочется. Но — не поставит. Скорее, это придется сделать мне. Встретиться, чтобы проститься. Или: проститься, чтобы встретиться?

Слышно, как внизу, глядя на ночь, играет одинокий вечерний пианист. Меланхоличный Букстехуде. Кажется, «Чакона». Реквием по несбывшемуся. Реквием по свершившемуся? Да, моя любовь устала. Она не минула, но очень устала.

Иная. Другой этнос. По-прежнему родная, но никогда не моя. Чужестранка. Чужое чудо.

Раннее утро. Я пробираюсь под неусыпным всезнающим взглядом худосочного ухмыляющегося Сталина и отстраненновеличественного Жукова — неповторимый сталинский стиль!

Утреннее созерцание розы. В моем саду цветут три розы. Желтая, темная, алая. Секрет чуда прост. Грация лепестков. Невероятность, невозможность притягательного цвета. Цвет тяжелой страсти. Цвет солнечного утра. Цвет вечной невинности. И особым образом закрученное пространство. Всегда любил тугое тесное пространство живых лепестков. Рассветное созерцание вдохновит на новый день бытия.

Утренняя невинная девочка готова на все, но усталый рыцарь обойдется молением на коленях. Бойцы устали от случайных неистовств.

Роскошная зрелая плоть. Голые стены беспощадно подчеркивают беззащитность живой наготы.


Люкс-альков. Аскеза большевистского ампира. Нравы не меняются. Sovietsky шарм сталинского будуара.

Роза — тайна и гениальная разгадка женщины.

Мы знакомы давно. Инерция ревности. Ритуал. Ритуалы.

Слава богу, она не догадывается, что играет финал.

Терпкий вкус последнего прощания. Она не знает, что это последняя встреча. Это прощание. Навсегда. Я прощаюсь навсегда.

Ты со мной — навсегда. Я — даже не сюжет для изысканной новеллы a la italiano, не беллетристическая подробность и литературная ассоциация. Законченный роман. Роман, заканчивающийся в Sovietsky.

Безнадежное повторение безнадежно пройденного. Я помню ее дикий, влюбленный взгляд — но он предназначался не мне. Сегодняшний — я не запомнил. Впервые здесь, где мы так долго ждали ее: усталые рыцари и старинный постоялый двор.

Бессмысленный хаос приютившего пространства. «Большой Урал». Безумие географии. Омск. Хаммеровский центр. Прага. Pesti. Железнодорожное расписание. Париж. Sovietsky.

Заговорщик не подвел. Он умеет хранить тайны. Если нам самим надо их хранить.

Предел. Но беспредельно хороша. Последний разговор. Июль не пахнет летом. К чему опять безумствует душа? Я был любим. Но я забыл об этом. Восьмое. Восьмое восьмого. Число встречи- прощания.

Досталось много времени — два века: но даже его не хватило, чтобы ответить на пустяковый вопрос.

Что это было?

Хотел бы я, чтобы это случилось по-другому?

Она есть — для всех. Та Кто. Здесь — для меня. Исключительно для меня. На несколько украденных у себя мгновений. Счастливый шанс каждого: нет человека, с которым это не может произойти. Простяга дровосек всегда покорит и укротит невозможную принцессу. И она украдет себя у себя для него. На несколько счастливых для него мгновений. Бессмысленная его жизнь состоится как счастье.

Что это было?

grazie...


## Живая белая земля


—  Самый опасный зверь в тундре — это... — Вячеслав Федорович характерно прищуривается, добрый и ироничный этот прищур у него заменяет улыбку. Мы с ним только что вели речь о полярных волках, белых медведях и прочих арктических хищниках. Дав разгорячиться моему воображению, он произносит мягко: «Это, конечно, комар».

Мимолетно оценив произведенный эффект, добавляет:

— Каждый, в тундре работающий, пожалуй, предпочел бы пару раз нос к носу столкнуться с белым мишкой, чем каждое мгновенье иметь дело с этим неистребимым кровососом.

Сосин снова прищуривается.

—  Вторая опасность — сам нетерпеливый человек. Безвредность и безобидность тундры кажущиеся, в любой момент они могут обернуться смертельной опасностью.

Человеку, проведшему в ямальских тундрах ровным счетом двадцать пять полевых сезонов, пожалуй, можно верить.

Есть на Ямале, в заполярном городе Лабытнанги одно приметное местечко. В местах с более буйной растительностью оно, пожалуй бы, в глаза особо не бросилось, а здесь, где господствует унылый серый цвет (хотя название города и «зеленое» — с коми языка переводится как «семь лиственниц»), выглядит экзотическим. Поросший березами и ивами бугор так и называется ласково: «Зеленая горка». Эту горку в свое время облюбовали под первый академический стационар в Тюменском Заполярье геологи. Когда они со своими исследованиями на Полярном Урале закруглились, то передали по наследству свой стационар другим «академикам» — из Свердловского института экологии растений и животных. Старший научный сотрудник Сосин в этом стационаре по стажу самый старший. С одной стороны, вроде и лестно. А с другой... Ведь голый провинциализм. Четверть века практически вдали от крупных центров. А уж если кому в первую очередь и противопоказано варение в собственном соку, так это исследователю. Ямал — конечно, интересное место, но нужен ли этот в четверть века подвиг местного патриотизма? Так ли уж хороша приверженность северному краю?

—  Мне не кажется такая постановка вопроса правомерной, — мягко возражает Сосин. — Сегодня мы здесь, в Лабытнангах, не чувствуем информационной оторванности, читаем те же рефераты и на равных участвуем в разных совещаниях и симпозиумах.

—  А поставим вопрос иначе: перед нами два исследователя, оба любят Север, работают там. Но один наезжает в экспедиции, а другой сидит безвылазно. Наверное, все же «налетчик» может более широко посмотреть на северные проблемы?

—  Если говорить лично обо мне, — Сосин не ввязывается в дискуссию, — то проблемы Севера я ближе принимаю к сердцу, больнее чувствую. А вот достоинство это или недостаток для ученого, пожалуй, ответить не смогу.

На долю Института экологии выпала часть исследований по проблемам проекта изъятия части стока вод Оби и Иртыша и переброса их на юг. Проект масштабный, захватывающий, по обещаниям авторов — огромного народно-хозяйственного значения. Но... односторонне направленный в южную сторону: север отдает живительную воду, в компенсацию не получая ничего. В районах изъятия по Нижней Оби работала не одна исследовательская экспедиция: из Саратова, Ленинграда, Москвы, Горького. Не сомневаюсь, что работы велись грамотно, но зато как пугала отстраненная объективность, холодность, научная отчужденность — специалисты как будто не видели всей уникальности края, природа которого могла понести катастрофические потери. Как им не хватало этого сердечного, болевого провинциализма!

Впрочем, стоп. Кажется, свой рассказ о провинциальном рыцаре научного поиска я начал не совсем в том ключе. Начнем — соль-мажор, не покривя душой и не искажая истину. Три года безвылазного сидения на затерянной в тундровых снегах торговой фактории Яры не отвратили от Севера молодого выпускника Иркутского пушно-мехового института Славу Сосина тяжелым бытом, безлюдьем и одиночеством. Скорее наоборот, он почувствовал вкус к жизни, где надо полагаться на себя. Он лихо мчал на собачьей упряжке за сотню верст в Усть-Кару за письмом или связкой газет, и в этот момент его больше всего поражало то, что это он может вот так, почти снисходительно бросить вызов пугающей многих отчаянной Арктике. Он научился находить общий язык с немногочисленным окрестным населением — здешними байдарацкими ненцами — охотниками и оленеводами, выучил язык и дивился их природной естественно-научной приметливости. Здешние охотники знали повадки зверей и птиц куда лучше дипломированного специалиста.

В Ярах на побережье Карского моря Сосин начал первые научные эксперименты. Ямало-Ненецкую окружную заготконтору в ту пору возглавлял удивительный человек — Григорий Евгеньевич Рахманин, больше исследователь и писатель, чем торговец и заготовитель. Заметив в молодом специалисте исследовательские наклонности, он слал ему пространные депеши, советуя делать то, что совершенно не входило в круг обязанностей заведующего факторией. Сосин даже завел в тесноватом помещении фактории небольшую исследовательскую фермочку.

Странно, что от той далекой поры в сознании осталось четкое представление: там, где, казалось бы, нужно прочно скучать, постоянно не хватало времени.

Когда трехлетний контрактный срок закончился, Рахманин первым благословил разворотливого и многообещающего специалиста-заготовителя в науку. К тому времени Станислав Семенович Шварц, тогда еще не академик, но директор Института экологии растений и животных УНЦ СССР, облюбовал Салехард в качестве плацдарма северных стационарных исследований. Молодой практик, умеющий управлять оленьей упряжкой, знающий язык аборигенов, создающемуся стационару явно годился.

С тех пор в полевых маршрутах пройдены, проплыты десятки тысяч северных километров — если дотошнее посчитать: на планетный экватор потянет. Усть-Юрибей, Морды-Яха, Харасавэй, Тамбей, Мыс Каменный, Гыдан, остров Вилькицкого, Малый Ямал — адреса его маршрутов звучат экзотично и завлекающе. Он прошел западным и восточным берегами полуострова Ямал, по Гыдану совершил зимний маршрут на оленях. Полярный Урал хотя вроде и остается на периферии его интересов — тоже излажен вдоль и поперек. Потом Сосин осуществил свою давнишнюю мечту и наконец-то ступил на топкие берега острова Белого. Низменный остров, почти голый и унылый, вряд ли у кого вызвал бы интерес, будь эта пустынная земля расположена где-либо ближе. Но остров приютился за самым кончиком Ямальского «носа» и арктически эта суша манила давно.

...В их распоряжении ходкая лодка «Казанка-2М» с двумя моторами. У них было немало возможностей испытать ее надежность — на ней они шли от самой Байдарацкой губы. Сосин старался вести лодку подальше от берегов (они здесь отмелые и грозят неприятностями), но удаленность от родной суши не особо радовала его спутников — Виктора Штро и лаборанта Сережу Пасхального, хотя они полностью полагались на арктическо-навигационный опыт рулевого. Чтобы достичь Белого, нужно пересечь неширокий пролив Малыгина, который изобилует коварными отмелями. Когда «Казанка» уже почти форсировала пролив, начался отлив, быстро обнаживший песчаное дно. Лодка тупо уткнулась в песчаный риф. Путешественники, раскатав бродни, вылезли в воду и потащили всплывшую лодку. Но здесь накатил туман, такой, какой случается только в арктических морях в эту пору: промозглый, студенистый, который, кажется, можно резать ножом. Он сжал пространство до маленького пятачка и сразу лишил ориентировки. Где остров, где материк? Сосин тащил лодку, Пасхальный взял шест и мерял им глубину, чтобы не попасть на рифовый обрыв. Штро держал компас, но примитивно туристский, он показывал скорее «цену на дрова» (выражение Пасхального), чем истинное направление. Они шарашились в промозглой мороси несколько часов, только по глубине определяя, куда уклонились: если становилось слишком глубоко — значит, к югу, если мелко — к северу.

—  Долго мы будем искать остров в океане, — предположил Сережа.

—  Путь к мечте ненадолго закрыт, — утешил его Вячеслав Федорович.

И, как бы поддерживая его оптимизм, туман тут же рассеялся, как бывает в этих местах, практически мгновенно, и они увидели, что вышли к месту, которое и наметили на карте-трехкилометровке. На берегу мирно дремала четверка диких оленей. Увидев неожиданных гостей, животные насторожились, паники не проявили, однако ближе знакомиться не рискнули и с безопасного расстояния величаво удалились в тундру. Пока в течение трех дней на берегу стояла палатка ученых, любопытные животные то и дело проведывали ее.

День еще держался полярный, и Сосин до минимума сократил время отдыха. Ведь это совсем не исследованная земля. Здесь работало всего два зоолога — и то в тридцатых годах.

Когда исследователь попадает в такой заповедно-труднодоступный уголок, его охватывает жадность. При ближайшем рассмотрении безжизненный остров оказался не столь уж малонаселенным. На озерцах кричали кулички, среди которых своими повадками особенно выделялись тулисы. Смирные гаги-гребенушки, сидящие на яйцах, подпускали на метр к гнезду. Величавые краснозобые казарки степенно высиживали потомство. Чуть подальше от побережья начиналась гусиная вотчина, где властвовали белозобые. Мечтой всех было увидеть редчайшую казарку — казалось, ее просто не могло не быть среди этого пернатого царства, но, видимо, три дня — не тот срок, за который природа откроет все свои завесы. Полевые дневники исследователей заполнялись торопливыми записями: когда попадаешь в такую ситуацию, лучше всего фиксировать все подряд, чтобы не упустить важного.

Погода, видно, на этот раз поняв сверхзадачи маленькой исследовательской группки, сюрпризов больше не преподносила, молодежь даже немного пощеголяла в неглиже, чтобы потом при случае ненароком вставить, что доводилось загорать на острове Белом и купаться в Ледовитом океане.

Срок пребывания ограничивался запасом горючего, дефицитнейший этот продукт в здешних местах решал коренные вопросы бытия — жизни и смерти, поэтому рисковать было нельзя. И снова, когда они подходили к материковому берегу, лодка попала в туман, но близость большой, родной земли вела их лучше любого компаса. Они уходили с острова, полные планов и надежд вернуться сюда снова. Это как постоянное наваждение — непременно вернуться, закончить, доделать, завершить, хотя, чем больше изучаешь — больше проблем возникает перед тобой, и этой страсти нет конца и переводу.

Романтика экзотических странствий... В чем она? Дрожать над каждым граммом бензина, дергаться от надоедливого гуда комарья, идти километр за километром в тяжелых сапогах по раскисшей тундре, мокнуть под дождем, не иметь возможности высушиться, есть всухомятку, заниматься научной рутиной, фиксируя все, что попадает на пути... И потом, когда чуть-чуть спадет усталость с плеч, с вожделением вспоминать:

— Ах, поле, поле...

Забудутся комары, сухомятка, сырая одежда, прокисшие спальники. Будут помниться — огонь костра, вяжущий рот бодрящий чай, свежий ветерок на водораздельном бугре, удивленный взгляд будущей мамаши-гаги.

...Следы полярного волка попадаются довольно часто, и, зафиксировав их, недолго размышляя по этому поводу, Сосин пошел по маршруту дальше от палатки, где Сережа заканчивал обустройство. На коренном берегу тундровой речки, осмотрев окрестности, Вячеслав Федорович увидел вдалеке пасущегося дикого оленя — тоже вполне типичная картина тундровой идиллии. Про себя зоолог отметил — бык, большой хор. Вел себя бык спокойно. Сосин определил маршрут на завтра и поворотил к палатке. До нее оставалось не больше, чем с полкилометра, как какое-то предчувствие кольнуло и остановило руководителя группы. На склоне, противоположном от палатки, метрах в полустах он заметил живые темные пятна. Торопливо достал бинокль и удивился, увидев в окулярах матерую волчицу. Чуть выше по склону сидел самец. Они внимательно нюхали воздух, который шел от человеческого жилья. Вдруг волчица резко повернула голову в сторону Сосина, коротко взвыла, волк синхронно издал такой же рев, и они торопливо начали спускаться к ручью. Сосин знал, что нормальный полярный волк не нападает на человека, но может преследовать его. По ветру зоолог отбежал метров за двести, присел в небольшом овражке. Через несколько минут метрах в ста показался волк, чуть поодаль его матерая подруга. Они долго и тщательно, но не меняя места, нюхали воздух. Вид у них был заинтересованный, по-настоящему исследовательский: на своей охотничьей тропе они увидели не привычного оленя, а непонятное существо, вроде и живое, но от которого пахло неживыми запахами бензина, «Дэты» и других химикатов.

Первой истощила запас любопытства волчица, она спокойно повернула назад, а следом за ней потрусил, как всякий покорный муж, волк.

Звери в тундре с человеком в общем-то ведут себя по-джентльменски, что не всегда скажешь о человеке. Влияние его все четче проявляется и в этом заповедно-нетронутом уголке: фактор ли беспокойства, пресс ли охоты, чистое ли браконьерство — все накладывает отпечаток на картину проживания популяции. А ведь у животных здешних мест генетический расчет на безлюдность этих тундр — они рождались, гнездились, жили, совершенно не принимая в расчет человека. А сейчас он теснит и пернатых, и зверей, заставляя менять тысячелетние привычки.

В течение своей карьеры Сосин занимался изучением многих видов — северным оленем, куропаткой, мышевидными грызунами, водоплавающими, водной полевкой. Кандидатскую защищал по ондатре. Но с первых, в Ярах еще экспериментов, его привязанностью остается белый тундровый песец, симпатичный и интересный зверюга. Специалисты не обошли его своим вниманием, но по-прежнему в экологической биографии песца немало «темных мест». Первое свое открытие тогдашний заготовитель Сосин запомнил надолго: песец, которого он окольцевал недалеко от поселка Се-Яха, через два месяца обнаружился уже в районе Усть-Кары. Небольшой зверек за это время проделал расстояние в несколько сот километров. Сосин, конечно, помнил хрестоматийный пример, как енисейского песца поймали на Аляске, но то хрестоматия. А когда свой «родной зверюшка», с твоим же кольцом-клеймом ушагивает столь далеко, испытываешь совершенно другие чувства. Титул арктического «странника» носит белый медведь, но, пожалуй, песец ему в этом не уступает, неутомимого встречали даже в районе Северного полюса. Еще одного сосинского подопечного, которого он окольцевал у Нового Порта, обнаружили под Архангельском. До сих пор нет ясной картины, почему численность песца то катастрофически падает, то неуклонно растет. Связывали это с песцовым кормом — мышкой-леммингом, но сегодня исследования Сосина и его сотрудников показывают, что картина нарастания «пика» численности куда сложнее.

—  У нас кольцевание — пока самый продуктивный метод, — жалуется Вячеслав Федорович. — А в принципе-то уже видится, как песец «берет» себе на спину нашу радиостанцию и мигрирует, оставляя за собой четкий радиослед. Но технически это еще не выполнимо — у нас нет таких миниатюрных станций... Вообще они такие разные, — пожалуй, я впервые вижу, как Сосин словно стряхивает некую скованность и начинает рассказывать оживленно, словно мальчишка, только что вернувшийся из зоопарка:

—  Вот я на Морда-Яхе, это возле знаменитого старинного волока в Мангазею, наблюдал одну парочку. В ней царил матриархат. Самец даже близко не подходил к гнезду. Завидев, что он приближается, самка бросалась к нему, он падал на землю, она брала принесенный корм, несла щенкам, а глава семейства, понурив голову, уходил за очередной порцией. Есть мамы-хлопотуньи, есть отчаянные, есть трусоватые. Наглядишься, невольно начинаешь верить Брему, который изрядно излишне очеловечивал звериные отношения. Характеры попадают удивительные!

Он сугубо взрослый, старший научный сотрудник Сосин, но, наверное, огонь неувядаемого детского интереса постоянно светит в его душе. Иначе, думаю я, он больше бы заботился о карьере и житейских удобствах, а не строил планы, как бы попродуктивнее провести очередной сезон в поле, успеть то и не забыть это.

—  Провинциальность исследователя порождает большую самостоятельность в действиях, — рассказывает «командующий» единственным академическим заведением на Ямале, руководитель стационара УНЦ СССР Юрий Филиппович Рождественский. — Возьмем того же Сосина. Это по его идее решено было провести в преддверии индустриального наступления на Ямал «ревизию» животного мира полуострова. Никто ему такой темы не давал. Просто, живя здесь, он остро почувствовал необходимость этих исследований — иначе упустишь время. Оппозиции его идее не было, было сомнение, его уговаривали:

— Вячеслав Федорович, вашей группе эта работа будет не под силу.

Но он добился и корректировки планов, и включения этой темы, заставил всех поверить и в силы исследователей, и в ценность исследований. Сегодня даже трудно представить, какой урон был нанесен, если бы эту работу не начали своевременно.

И это еще один ответ на вопрос: бывают ли провинциальные ученые. Рядовые рыцари поиска, сыновья единой матери-науки, где бы они ни трудились, они работают во славу ее. Большие ли, малые открытия — они открывают нам подлинный лик Земли.

У Сосина характерная походка: так ходят люди, которым приходится много шагать. Зоологи — великие пешеходы: ведь живую жизнь природы нужно наблюдать, что называется, с глазу на глаз, забираться туда, где еще можно встретить и птицу, и зверя, и только твоя собственная неутомимость может подарить радость этой встречи, которая всегда — немного открытие.


## Секрет счастья

Принцип счастливого билетика. Если вы ездили на трамваях. Или все еще ездите на автобусах. На билетике номер — четыре цифры. Если сложить две первые и две последние и сумма окажется равной — на конечной остановке вас ждет не дождется неизбывное счастье.

Идеально: 5555 или 7777.

Год моего рождения — 1946.

Сложим две первые и две последние. Никогда бы не догадался.

Попал в десятку!

О чем это? Где счастье? На последней остановке? Где последняя остановка?

Незначительная случайность. И в то же время... Не всякому выпадает счастливый год.

Кстати, сколько их было в двадцатом веке? Ну-ка, сложи! 1919, 1928, 1937,1946, 1955, 1964, 1973, 1982, 1991.

Странная компания, не правда ли? Про каждый из этих годов можно вспомнить много хорошего и счастливого. И девятнадцатый, и тридцать седьмой, и девяносто первый. В 1964 — «ушли» Хрущева, кажется, в 1982 — ушел Брежнев.

Без всякой политики — о чем намекнут 28-й? 55-й? 73-й? да и мой 46-й?

Но я родился в счастливом году. Нечего гневить Бога и грешить на судьбу. Не каждому выпадет счастливый билетик.

Кстати, в наступившем веке счастливых годков будет куда меньше. Один мы уже отстояли — 2002-й.

Впереди — 2011, 2020.

Успевайте рожать детей на счастье.

Счастливых детей. Детей — счастливых годов и лет.


## Персона


## Юван. Поэт, шаман


Он знает Откровение Космоса.

Он — связь.

Он неистов.

Он знает: особого ему ничего не доверено. Он, как все. Обычный человек. А обычный человек — это Вселенная, это космос. Мы забыли, а ему не дано забыть, что он — космос.

Частица космоса. Квант космоса.

И значит, у него есть все, чтобы понять космос. Маленький космос — часть Большого.

Он шаман. Великий Шаман. Великий сибирский шаман. Только шаманы постигают не обязательные смыслы, но и силу слов. Слово — сила. Слово — энергия.

Великий шаман Юван — атомный реактор яростных слов. Его родина снарядила и зарядила. Он — из Березовского района. Главной ставки мансийских шаманов.


Омельчук: Юван Николаевич, таежники любят чай?

Шесталов: Без чая какая сила!

—  Выпил чай — совсем ослаб?

—  Только чай! Золотой огонь, трещи, сердце нам разгорячи, выручай, выручай, кипяти всесильный чай, с первой капли — только тронь, будем жить мы как огонь.

—  Сколько муз требуется поэту?

—  Только одна.

—  Но на каждый отрезок жизни?

—  Да. Не может две-три музы, даже самый могучий мужчина одновременно не может распыляться. Он должен собрать всю энергию, доставшуюся ему от Космоса, Земли, Неба. Для одной музы.

—  А муза должна знать, насколько она единственна у поэта?

—  Откуда мы знаем? Что мы знаем?! Никто не знает ничего.

—  Поэт приходит в этот мир, чтобы сказать обязательно новое слово?

—  Рифмоплет будет повторять любые рифмы, у поэта только новое слово. Свое. Единственное.

—  Поэт Юван сказал это новое слово? Его услышали?

—  Юван сказал. Его услышали. Даже самый мало-мальский поэт надеется, что будет услышан. Это бывает очень-очень редко. Находясь на том меридиане, где мы находимся, на оси Земли — мы будем услышаны. Юван вроде пишет для себя, но всегда подразумевается плюс еще кто-то. Для людей пишется. Это женщина, это губернатор, это правитель, это просто люди: оленевод, охотник, конюх. Человек-поэт, как шаман, должен быть востребован. Если не идет никто попросить: «пошамань» — ему надо поменять свою роль.

—  Не задавался вопросом, зачем человечество рифмует?

—  Человечество рифмует от недостатка мыслей. Древние шумеры не рифмовали, древние манси не рифмовали. Однако услышаны окружающим человечеством. Я занимаюсь сейчас переводом древних мансийских шаманских гимнов, мыслей, изданных в Венгрии 150 лет назад. Они без рифмы, но там есть великие откровения.

—  Поэзия — сначала голова или сердце?

—  Поэзия это душа, плач сердца. Высший разум подключается к сердечному плачу, сердечному откровению, сердечному влечению. Только после этого становится достоянием других.

—  Может быть, рифма — язык сердца, которое не знает другой речи?

—  Рифма — один из шаманских атрибутов человечества. Человек заколдовывает, кодирует свои мысли, чтобы возбудить другого. В русском языке до волшебного пушкинского слова стих был другим. Пушкин ввел русскую литературу в новое русло. После него тысячи других поэтов (не один, не десять, не сто, а тысячи) стали повторять и в этом кругу крутиться. Необходимо искать новые формы.

—  По вашим мансийским представлениям — что изначально: изначален язык или изначален человек?

—  Язык творца. Твори творение, творец.

—  Ушел от ответа. Изначально бывает — язык или человек?

—  Для творца — язык... Все скажут, что человек — изначально. Материально — все логично. Но вначале было слово. Сначала был архитектор, творец, который и придумал того, чтобы он на Земле говорил слово, словом обладал до такой степени, чтобы доходить до разума возвышенного: пусть в рифму, пусть шаманскими гимнами, но возвышенным словом. Сам — творец.

—  Юван Николаевич, изменились Ваши представления о литературе — Вы же давно в литературной жизни?

—  Каждая эпоха привносит новый взгляд, видны совершенно новые высоты. Сначала это восхищение литературой. Потом литература, например, поэзия поднимается на уровень религии. В будущем, например, Юван Шесталов религию видит в поэзии. Поэзия — религия искусства. Взгляд постоянно меняется на литературу, на ее предназначение. Школьник восхищающийся, читающий стихи — это одно, а владеть тем, что достигло человечество, использовать эти знания литературные, творческие — это другое. Дальше у художника может возникнуть иное предназначение своего ремесла — до нового уровня. Сам может быть творцом.

—  Юван встречался с папой римским, Иоанном Павлом Вторым, сказал ему, куда ведет его религия. Папа не обиделся? Не обозвал тебя язычником?

—  Конечно, я не мог учить папу римского, но он русский язык понимает, он поэт. Меня представили как шамана, язычника. Но он меня принял как поэта, удивился, что я — шаман, возрадовался этому. Его, папу, почитает один миллиард человек. Другой миллиард, возможно, не понимает. В человечестве всегда так, не все поймут. Это не беда. Я мало успел сказать папе римскому. Но мы нашли общий язык понимания: у меня зять — поляк, у меня внуки полуполяки, говорят на польском. Я интернациональный, мировой человек. Мы поняли друг друга: два человека — люди одного цеха.

—  Мансийское семя посеяно в Европе?

—  Да, в Будапеште у меня жилье. Вот в Польше... Главное, есть внуки.

—  Юноша Юван из березовской тайги, с таежной реки Сосьвы, в давней — тогда еще советской Тюмени, как начинался Ваш творческий путь?

—  Творческий путь у меня в Петербурге начинался.

—  Тюмень не при чем?

—  Почему? Первая книга издалась на мансийском языке в Тюменском издательстве. Единственное издательство было. Первое стихотворение напечатано в ханты-мансийской газете. И в Ленинграде почти одновременно. А в Тюмени начиналась моя другая жизнь, мы создавали здесь Союз писателей. Борис Евдокимович Щербина, первый секретарь обкома партии, говорит: «Даже самый богатый край, имеющий нефть и газ, если он не имеет Союза писателей, неполноценен». Меня, молодого 22-летнего человека, пригласил первый секретарь, и моя первая законная деятельность, отмеченная в трудовой книжке, началась в Тюмени. Я начинал на тюменском телевидении в литературной редакции.

—  Родные стены?!

—  Да. Они были немножко другие. Но это мои родные стены.

—  Помните, питерский житель: брат Серапион, писать очень трудно?

—  «Серапионовы братья» достались мне... в образе квартиры, где живал Николай Николаевич Никитин, один из «Серапионовых братьев». В этой квартире бывали Константин Федин, Николай Тихонов, с которыми я потом познакомился. Бывшие «Серапионы». Первый секретарь Союза писателей Федин, когда узнал, что я живу в бывшей никитинской квартире, долго не отходил от меня и только со мной разговаривал. Да... Это их кредо. Но я не согласен, писать настоящему поэту легко. Когда трудно — тогда и незачем. Надо просто заняться другим делом. Они сидели и писали. Может, прозаикам и труднее. Мне легче: я — поэт.

—  Почему человека широкой души и северного простора, Ювана, тянет то в скученный Петербург-Ленинград, то в какой-то мировой муравейник Будапешт?

—  По первости жизнь так складывалась. Книги на мансийском языке издавались в Петербурге. Я не знал, что там буду учиться на учителя. Знал, про Институт народов Севера. А Будапешт — это дорога предков. Как я потом узнал от ученых — гунны, венгры, они же жили здесь, на сибирском юге, сибирская степь, Алтай, оттуда пошли. Я повторил путь предков, только на новом уровне. Духи тянут. Но я десять лет пожил в Будапеште, в Петербурге 40 лет пожил. Меня снова потянуло на слияние Оби и Иртыша, на великую впадину земного шара, в Ханты-Мансийск. Здесь очень большие преимущества.

—  Гунны ? И снова взял Рим ?

—  Да. Мы поехали в Рим с президентом Венгрии Арпадом Гёнцем по случаю 1100-летия Венгрии. Арпад Гёнц — писатель, ему устроили вечер литературный. Он вспоминал, что мы раньше, тысячу лет назад, приходили сюда с саблями, с мечами, с оружием, а теперь пришли со словом. В зале присутствует вогул Юван Шесталов, мы пришли со словом, на новом уровне, снова берем Рим. Вышел нам навстречу папа римский. Благородно... Нет, мы Рим не разрушали, в отличие...

—  От предков-гуннов?

—  Нет, мои предки тоже не разрушали. Тогдашний папа римский вышел из города и отдал все золото, которое было, наш вождь Атилла в Рим не вошел, он отошел на территорию Венгрии. Благородно.

—  Гунны — интеллигентный народ?

—  Не разрушили Рим. Рим потом разрушили готы, которые бежали от Атиллы, которых пустил папа римский — те разрушили. Гунны и венгры, и манси не разрушали, гуннов было всего 30 тысяч. Мало. Они говорили на мансийском, на венгерском языке. Венгров сегодня 14 миллионов, а не четыре тысячи человек, как манси. Манси отдали всем другим народам свой язык, в том числе русскому народу. Здесь мы сохранили только очаг древнего языка.

—  Юван в свое время получил Государственную премию России. Меня интересует финансово-хозяйственный вопрос — на что Юван потратил Госпремию?

—  В первую очередь, я всех угощал, угощал ленинградских поэтов, угощение долго это длилось. Ленинградские руководители пригласили, пригласили моего отца из Сибири, это тянулось долго — целый год.

—  И премии хватило?

—  Премия не ахти какая. Но издали дополнительно книжку.

—  Денег не жалел?

—  Не жалел.

—  Юван, цивилизация беспощадна и необратима, особенно к малым народам?

—  И беспощадна, и необратима. Такова жизнь. Римлян нет древних, египтян нет, шумеров нет. Но вот перед вами шумер Юван сидит здесь в новом обличии. Так что в новом обличии каждый народ будет жить снова.

—  Так что изначально язык шумерский, а потом уже этнический человек?

— Да.

—  Еремей Айпин, Ваш коллега и сосед по Ханты-Мансийску, активно занимается политикой. У поэта Ювана есть своя политика?

—  Поэт должен заниматься своим делом, оставаться художником. Валентин Распутин или Василий Белов — у них была возможность стать депутатами Думы, они же не становятся. Надо заниматься своим делом. У нас очень высокие художественные и человеческие задачи, только в преломлении, в тайном преломлении, в художественном преломлении, в шаманском преломлении. Есть своя политика, она не всем понятна, необязательно ее раскрывать всем.

—  Но это высшая политика?

—  Все, что непонятно — свыше.

—  Великий Юван, меня мучает единственный вопрос — ведь не случайно березовская земля подарила два космических явления — поэта Ювана и березовский газовый фонтан в 1953 году? Земля рождает великие открытия и великих поэтов?

—  В 53-м году я учился в десятом классе.

—  Учился плохо?

—  Не будем говорить плохо, но литературу любил. От нашей школы полтора километра взрыв-фонтан этот произошел. Я тогда, понятно, не придавал большого значения этому всемирному взрыву югорской энергии. Взрыв югорского сознания начался именно там и тогда. Это будет планетарным возбуждением, планетарным сознанием, планетарной энергией, которой живет Югра, Тюменская область, Россия. Планета Земля будет этой энергией жить. Не только будет греть землян нефтью и газом, но и снабжать духовной великой силой. Открытие энергии газа и нефти, надо понимать — открытие энергии человеческого разума, энергии человеческого духа, энергии Гипербореи нашей Земли, до поры до времени лежавшей подо льдами, чтобы в нужный момент — когда Земля начинает хиреть, когда у планеты Земля кончаются не только нефть и газ, но и нравственные запасы. Всё — здесь, запасы теперь здесь. Знаешь ли, Обь манси и ханты называют Ас? Ас — это же ось, ось земли. Ассы! Новая энергия исходит отсюда. Мы находимся здесь, в Ханты-Мансийске, в месте высокой энергии.

—  В 1953-м году десятиклассник Ваня Шесталов впервые услышал космический шум, космический гул, первый знак космоса?

—  Да. Я тогда был разбужен. Но для этого нужно было еще много учиться. В год смерти Сталина меня на ночь поставили у флага, мы всю ночь простояли в каменной школе — зачем, не знаю, нас поставили. Люди верили, что мы продлим новые идеи нового века, планетарное космическое сознание.

—  Юван, что плохого в том, что 50 лет назад из березовских недр ударил фонтан? Не только же хорошее в любом космическом явлении? А что плохого?

—  Я не буду говорить о плохом. Все ругают нефть и газ. Некоторые видят причины горести исчезновения народов Севера: говорят — открыли нефть и газ. Но посмотрите вот на эвенков и другие народы Севера, они беднее в тысячи раз. Они беднее. Плохо то, что мы не разрабатываем на высоком уровне те богатства, которые Земля дает. Это плохо. Но само явление — я воспевал нефть и газ. Некоторые считали, что — о, предатель! он поет про нефть и газ. Всё, у них скоро кончится и нефть, и газ. А что, если бы не было нефти и газа? Чем бы мы жили? Природа и Бог, высший разум, вовремя дают раскрыть те богатства, которые нужны сегодня. Мы находимся на слиянии Оби и Иртыша, это великое место: Крылатый пастор, когда-то поверху летел и увидел слияние великих энергий, и на этом месте поставил посох, на этом месте появился город Ханты-Мансийск, который становится столицей не только нефти и газа, но и высокой культуры. Александр Васильевич Филипенко, губернатор, очень много делает для этой красоты. Можно ведь нефтяные деньги потратить черт знает на что, а тут на город потратил, на страну, пенсионерам каждый раз прибавляет. На хорошие нужды. Красота! Это плод не просто родился, плод человека, имя которому Александр Васильевич Филипенко. На всея Руси нет такого сияющего града, города-деревни с собором, с куполами золотыми в небе, небесной мечетью, с печатью глубин Земли, с музеем первооткровений, откровений универсального университета — храма разума, разумным центром, центром искусства. Искусство — религия будущего, будущее сияет ожерельем сверкающих улиц, мостов. Мост Александра через Иртыш величественно сияет на всей планете. Планетарная связь, планетарное сияние, планетарное сознание творцов света, тепла, энергии энергично взлетает с крылатого аэродрома, связывая все миры. Мир верхний, мир нижний сходятся в Ханты-Мансийске на полюсе высоких энергий, высокого духа, высокого творения. Твори творение, творец.

—  Родись Юван на век пораньше, был бы, конечно, шаманом. Большим шаманом, великим мансийским шаманом был бы Юван, родись пораньше?

—  Реально можно сопоставить — насколько стал поэтом Юван, настолько и шаманом. Это неразличимо — шаман Пушкин, шаман Чайковский, шаман Врубель. Только в том тысячелетии они назывались званием — поэта, художника, артиста. Но те же самые шаманы.

—  Петр Ильич Чайковский с Вами бы согласился, что за роялем шаманит?

—  Конечно. Волшебник-то точно. Шамана и сегодня, и тогда ругали: не подчиняется. Петр Первый — остяков, вогуличей поголовно хотел крестить, а коли не подчиняются — повесить. Кто же хочет быть повешенным? Частенько и Юван прятался от слова «шаман», особенно в советское время.

—  Это не трусость? Высшая мудрость?

—  Не будем говорить. Сказано всеми шаманами — слушай учителя и слушай отца-коммуниста, а делай по-своему, что тебе положено — душа скажет и природа.

—  Язычество в жизни Ювана пересеклось с христианством?

—  В тот момент, когда человек дорастает до понимания высокого предназначения художественного творчества. Мир-Сусне-Хум — Бог манси, между прочим, не рожденный на Земле, а спущенный мальчиком с неба Торумом, в сиротстве выросший, сначала у женщины, потом у дяди, у тети, потом у русского, потом у ненца. Они издевались над ним, он хотел всех убить. Но бог Торум снова позвал его на небо: не для того я тебя посылал, надо быть учителем, снисходительным быть. Когда Мир-Сусне-Хум понял, что не надо убивать своих мучителей, а надо, чтобы они поняли своим существованием, как Христос сказал: погибни сам, иди на крест, чем убивать других. В этот момент христианство и язычество сошлись. Дальше им идти разными путями. Может быть, христианство остановится. А язычество всевидящего Мир-Сусне-Хума, мирового наблюдателя, пойдет дальше, космическим сознанием вберет в себя, может, Рериха, других обруганных деятелей космического и планетарного сознания, но пойдет дальше. Они пересеклись в момент, когда: — не убий, а — твори.


—  Северный полюс Ювана?

—  Не только Ювана Северный полюс ждет. Наш мифический герой, Крылатый пастырь, который с Алтая пошел — Крылатый пастырь полетел, а Ногастый пастырь шел по земле вдоль Оби, Иртыша, заселяя эти земли, он дошел до Северного полюса. У Северного полюса принес в жертву шестиногого оленя, потом пошел в космос. Просто этот путь необходимо повторить. Это не моя прихоть, это мечта предков, которые первые дошли до Северного полюса. Полюс по-мансийски — павлус. Павл, пауль — деревня, ус — город. Пауль — столица всех гипербореев, в том числе русских, в том числе готов, немцев, северных народов, всего человечества. Полюс — столица была там. Через много тысяч лет Крылатый пастырь, уже после оледенения вспомнил этот путь, пошел туда снова. В какое время надо идти к Северному Полюсу — ханты-мансийцам, тюменцам лететь надо на самолете, тогда мы будем первыми. Теперь тысячи людей пошли к Северному полюсу. Тысячи людей идут, но они идут без одухотворенности.

—  Без нас, тюменцев, ханты-мансийцев?

—  Без нас невозможно одухотворение. Мы только можем. Они идут, как бы превратить это место в туризм, зарабатывать деньги. Кто обладает Северным полюсом, тот обладает духом мирового значения. Видно, это время еще не подошло, люди не выросли. Рано или поздно это время придет. Одухотворенность пойдет с оси Земли. Ось Земли. Ось по-русски, а по-мансийски — ас. Ас — отсюда все ассы. Ас—Обь. Одухотворение пойдет отсюда, Северный полюс...

—  Нас ждет?

—  И дождется. Одухотворение будет. Мысль материальна, она завладеет человечеством.

Омельчук: Юван, жизнь — хороший творческий замысел? Чей?


Шесталов: Творца. Архитектора. Человек простой, сейчас уже может из клеток рождать другого человека. Уже научился. Почему мы не сотворены таким же образом, высшим разумом и Творцом? Будто бы мы стихийно появились, мы просто так. Если мы люди — будущие боги, можем творить жизнь, почему нас не сотворили? Творец мог быть необязательно на этой планете. Об этом все мифы говорят, мифы всех народов повторяют. Мифы — точная история, не та, которую мы изучаем по римским канонам, по христианским, западное просвещение захватило. Или по истории, которые цари Романовы сочинили для России. Китайская история, которая написана Китаем, более-менее мудрая, но мы ее просто не знаем. Есть и другая история. Самые точные сведения, правильные на 99 процентов — это мифы. В мифах полная история. Правда истории.


## Николай Григорьев. Великий буровик


Великих актеров — пруд пруди. Гениальных живописцев — пальцев не хватит считать. Каждый музыкант — вундеркинд, каждый поэт — самородок с первой строчки.

А великий буровик?

Эк загнул!

Работяга, он и остается работягой, эта должность не для пафоса и величия...

И многих великих мы проглядели. Великих работяг. Их хотя советское правительство и Героями называло, в памяти народной останется Анатолий Папанов, но не Николай Григорьев. А великий буровик. Всех времен и народов. Настоящий герой. Рабочий герой.

Сначала он просто бурил скважины. Потом — другого, кроме него, не нашлось! —укрощал фонтаны.

История Великого Освоения Сибири — это сотни, тысячи неуправляемых фонтанов. Недра сопротивлялись, люди не знали. У сибирской нефти и северного газа—буйный нрав, строптивый характер.

Он тушил эти огненные смерчи. Идущий в огонь. Идущие в огонь. Его бригада — скорая помощь на любой аварии. Он — главный укротитель неистовых фонтанов.

В Советском Союзе рабочего ценили, уважали, гордились. Но только сегодня становится понятно, какая Николай Григорьев крупная фигура Великого Освоения, легендарная личность, выдающийся (а скорее, великий) рабочий. Масштабная личность. Они совпали: масштаб дела и масштаб личности.


Омельчук: Любите чай?

Григорьев: Когда большие морозы: чай — хорошая вещь. Когда где-то под пятьдесят — лучше водки.

—  Скажите, Николай Иванович, Вы по характеру отчаянный?

—  Говорят — да. Но эта отчаянность всегда обдуманна, постоянно обдумываешь, что и как будешь действовать. А от безысходности — это голову в петлю совать.

—  В григорьевской бригаде все мужики отчаянные?

—  Я подбирал. Попался осторожный человек, я его на вторую или на третью работу ставил. Много работ, где нужны и отчаянные, но нужна и смекалка. Но в нашем горячем деле можно и нужно действовать медленно, последовательно и обдуманно.

—  Трусоватых не держали?

—  Первые три самые тройки — там таких нет точно. Мы тройками работали. На фонтанах, по трое. Первые две-три тройки — очень опасно. Двое работают, один на страховке.

—  Вы не считали: сколько фонтанных пожаров потушили?

—  Я считал до первой сотни. Потом бросил. Первые фонтаны в Тюмени, это что-то вроде новинки. Начальство съезжалось со всей России. Потом все приедается. Уже за обыденку. Двадцатый, тридцатый — идет как обычно.

—  А самый тяжелый пожар? Самый трудный, сложный, противный, вредный?

—  Это в Березово. Не самый первый. Я второй ликвидировал там. Много непонятного, много страху, лишнего страху и неуверенности много. Этого добра много, а опыта мало. Первый. Потом наговорили об этом первом фонтане очень много. Господи! Ужасы! За Сосьву, мол, убегали. А там и шуму-то большого не было. Вот в Тарко-Сале пылало почти год. Точнее: месяцев девять. Но это не из-за нас, из-за доставки. Станков не было. Решением ЦК бросили авиацию Ан-12, с юга перебросили и возили на Лабытнанги. А с Лабытнангов уже Ми-6 на буровые. Все необходимое.

—  Каждый фонтан с пожаром — риск собственной жизнью?

—  Риск. Но риск в любом деле есть. Когда привыкаешь к риску, много работы серьезной, отчаянной, больше обдумываешь, думаешь, больше ребятам доверяешь.

—  Пожарный буровик — сначала мозги?

—  Надо обдумать, до мелочи все взвесить. Потом начинать. У меня такой порядок заведен: даешь задание, я спрашиваю — ясно задание? — Не ясно. Повторяешь — ясно? Ясно. Дальше без разговоров. Если на месте работы у кого-то что-то неясно — немедленно вся группа убирается. Он показывает — я не могу понять. Вся группа убирается.

—  Ради чего человек может рисковать собственной, единственной жизнью и лезет в огонь?

—  Сложный вопрос. Видите, ради чего мы работаем? Ради чего была война? Надо было воевать, надо было не просто отстреливаться, надо уничтожать противника. Убивать. После войны перешел в нефтеразведку. Я после ранений. И оно как-то вошло в обыденность. Другие приходят, господи! Глаза не знаю где. А для нас все работы — обыденные.

—  Не ради денег? Не ради родины?

—  Не ради денег, не ради начальника. Такая работа. Сейчас так трудятся спасатели. Привыкли, вошли в ритм, работают. Вот взять на фронте. Я все-таки три ранения имею. Первое ранение и страшно, и черт знает что. Второе помягче. А третье — ты уже профессор, ты уже все знаешь. Где летит, откуда прилетит, как летит, как спрятаться, бомба или снаряд, шипит или визжит, голову куда сунуть, припрятаться.

—  Если до трех не сосчитал, профессором не стал, можно умереть...

—  Доцентом. Третье ранение — ты уже специалист.

—  На пожарах приходилось рисковать по пустякам ? Какой-то разгильдяй допустил ошибку, а Григорьеву — лезть в огонь? Обидно и несправедливо.

—  У меня другой был порядок заведен. Я пока сам все не просмотрю, с собой берешь для страховки несколько человек, пока я все не облазил, пока полностью не буду убежден, пока у меня план не созреет. Только потом собираю группу основную, фонтанщики. Ребята, там, там, там такие-то опасности, здесь опасность, здесь очень опасно, давайте-ка подумаем, как можно избежать.

—  Все-таки мир несправедливо устроен: кто-то ошибается, а Григорьеву чужие ошибки подбирать?

—  Много ошибок из-за нашего плану: давай, давай, давай. И постоянные нехватки на буровой — то утяжелителя нет, какого-то оборудования нет, этого не подвезли — погоды не заладились. А, ладно, давай, русский «авось» пройдет. Русский авось-то нас и бил.

—  Это правительство ошибалось, Госплан?

—  Родина не ошибается. Ошибается начальство.

—  Николай Иванович, а где первый раз студента Григорьева, студента войны ранило?

—  Под Ленинградом. Под Пулково. Осколок. Отскочил осколок. Я служил в полковой разведке. Вторая рана — снятие блокады, под Пулково опять же, автоматная очередь прошила каску.

—  А профессорская рана?

—  Третий раз... Это я уже был, нас придурками называли...

—  Кого? Кого придурками?

—  Списанный, после ранений ты уже придурок. Ты уже не строевой, не строевой — мосты строить, переправы. Нас и звали придурками. В Курляндии была группировка, на берегу Балтики.

—  Вы Эстонию Курляндией называете?

—  Прибалтику. Немцев загнали к самому морю, это место называлось Курляндией. Их там тысяч триста народу было. Войну я заканчивал в госпитале. 9 мая на больничной койке. Маленько оклемался после госпиталя, второй указ Сталина вышел. По первому указу — стариков и женщин демобилизовали, по второму демобилизовывали у кого три ранения и больше. Меня по второму сталинскому указу демобилизовали.

—  На войне страшнее или на безумном пожаре буровом?

—  Черт его знает?! На войне все как-то кучей, даже в разведке. А здесь такие случаи бывали, один, надо принимать решение, немедленное решение. Вот здесь и опасно, и страшно.

—  Николай Иванович, ваше поколение — прошедшее войну, прошедшее Великую Отечественную нефтяную эпопею — это другие люди? Таких после вас не было?

—  Мы обвыкли, человек ко всему привыкает, он ко всему привыкает, и к морозу, и к страху, и к голоду, к ранениям. Уже в нефтеразведке как-то пошло своей колеёй, а было и недоедание там, спецов нет, и холодно, но обыденно. Это все обыденно. Сейчас бы в такой обстановке, не приведи господи, восстание бы подняли.

—  Нынешняя молодежь такие испытания пройти не сможет?

—  По-моему — да. Потому что совсем не подготовлена. Мы-то были полностью подготовлены и к голоду, и к холоду, и к морозу, и к страху, ко всему. Спасибо Сталину, жучил народ как мог. А они сейчас — нет. Живут в тепличных условиях.

—  И жалуются?

—  Да. На передовую, взять, первый раз попадаешь, ходишь как сумасшедший: куда приткнуться, куда присесть, трупный этот запах особенно убивает, пороховой запах убивает. Черт его знает — как сумасшедший. Второй, третий, четвертый день — привык. Все еще не нормальный, но уже привык. Освоился, из котелка кашу ешь. А первые день-два и вода в рот-то не лезет.

—  Мы кино про войну смотрим — там трупного запаха не почувствуешь.

—  Особенно летом. Трупный запах, потом порох, пороховой кислый, трупный кисловатый запах.

Омельчук: И долго преследовал Вас запах войны? Аромат войны, вонь войны?

Григорьев: С неделю. Потом привыкаешь. Ко всему привыкает человек. Но на всю жизнь остается. Да, мы другие люди, войны нанюхались.


Credo Николая Григорьева. Жизнь — это работа, работа — это жизнь.

Омельчук: Николай Иванович, кого Вы считаете самой большой личностью Вашей личной тюменской эпохи?

Григорьев: Самая большая личность — Эрвье. Самая крупная. С ним говорить не так-то. Он понятливый человек. Но ты начинаешь настаивать на своем, Юрий Георгиевич, надо вот так. Нет, неверны твои доводы, здесь неверно, здесь неверно, и это решение неверно. Опять начинаешь доказывать, разъяснять. Соглашался.

—  Эрвье Григорьева любил или уважал?

—  И то, и другое. Я к нему и в дом вхож был. Началось у нас с ним с 52-го года. Он меня послал учиться в Баку по неуправляемым фонтанам. Что интересно: он не вмешивался, когда приезжал на фонтаны. На курсах в Баку Чиянов был, любимец Байбакова. Его завет: товарищи, первое — если крупный фонтан, попробуйте убрать начальство. Уберете начальство, считайте на 50 процентов фонтан ликвидирован. Я этому рецепту всегда следовал.

—  Командующий на пожаре — Григорьев?

—  Там же много народа приезжает, с больших верхов, ему кажется, он может всем руководить. Наши мелочи, детали ему недоступны.

—  Мог Николай Иванович Григорьев сказать Эрвье — Юрий Георгиевич, уйди, здесь я поработаю?

—  Нет, у нас до этого не доходило. Он видит, начинаю сердиться, уходил. Я его понимал. Я по глазам, по мимике понимал. У фонтана такой звук, ничего не слыхать, только по мимике, по глазам. Вижу, не то, он расстроен, не в себе — отбираешь группу, отходишь в безопасное место, начинаешь инструктаж повторять, его успокоить и чтобы он сам убедился.

—  Повезло на Эрвье Григорьеву?

—  Очень. Второй — это Виктор Иванович Муравленко. Я несколько раз с ним встречался на нефтяных фонтанах. Сильный мужик, очень сильный. Сильнее даже нашего Эрвье, масштабней. У Муравленко огромные масштабы. У Эрвье в геологии масштабы-то поменьше. Не надо строить города, дороги. Поменьше. Их равняют? Я не знаю. Но сравнить можно. Можно сравнить обоих.

—  Николай Иванович, можно сказать, что Вы свою жизнь прожили счастливо?

—  Счастливо? У меня вся жизнь прошла в работе.

—  Не жил, а работал? На войне работал?

—  Счастье? Эрвье вызовет с севера на совещание, вот три-четыре дня, пять дней спокойных, совещание, а потом по-русски...

—  Встреча с друзьями?

—  Да, встреча с друзьями. Пьем чай, сидим. День пьем, два пьем. Самое интересное, где у кого и как что получается, как кто обходится.

—  Ни слова о женщинах?

—  Не бывало.

—  Вообще в Ваше время, Николай Иванович, женщины были красивее или душевнее?

—  По-моему, одинаковы. Откровенно сказать, «наша» гостиница была — «Заря», вторая почему-то — железнодорожный вокзал. Когда собирается такая куча нас всех, господи, да там не до женщин, там разговоров — неделю не переговорить, о работе-то все не переговорить.

—  И все-таки, что опаснее — тяжелый пожар на буровой или красивая женщина?

—  Не думал. Там у меня женщин не было, я женщин не брал,

только врача, корреспонденток не брал. Корреспондентов надо убирать, они много искажают, много прибавляют. Потом, когда начинают работать, некоторые мои начинают красоваться перед камерой. Где-то последние лет пятнадцать их не было вовсе. Редко.

—  Есть у Николая Ивановича неосуществленные мечты?

—  Осуществить — уже поздно, но были. Это статическое электричество проклятое. Я два раза взрывался. Почему оно возникает, статическое электричество, как с ним бороться? Хотел разобраться. Чтобы не взрывались фонтаны. Я в Оренбурге как-то взорвался, здесь, в Варьегане взрывался.

—  Как-то Вы просто — я взорвался? Передо мной живой орел — а он взорвался?

—  Первый раз меня в Оренбурге перевернуло, черт его знает, как перевернуло, но метров на десяток. Правда, не обожгло. Сам черт не поймет, все летит, земля и все.

—  Без парашюта?

—  Здесь, в Варьегане взорвались. Можно было предугадать, что должно вот-вот взорваться, я уже стал уходить из зоны и в это время взорвался. Лицо, руки, кожа сошла, кожа сошла вот отсюда, лицо обожгло. На лице маску три месяца носил. Так что морда у пожарника не очень-то.

—  Николай Иванович, жизнь сложная вещь — другим завидовали?

—  У меня по работе нормально все шло. В Челябинске у меня было четыре буровых, там некогда было кому-то завидничать. В Березово опять работа нормально, хорошо шла, потом с фонтаном началось и управились. Некому было, брат, завидовать.


—  Пусть мне завидуют?

—  Наградами меня не обходили. Первый орден Ленина за Красноленинскую нефть дали. Героя — это Октябрьский. У меня все нормально.

—  Что из своего счастья Николай Иванович не забудет?

—  Живой — уже счастье. Отбрасывало, то отбросит, то каким-то щитом отнесет, то еще чем-то.

Омельчук: Но все равно — живой?

Григорьев: Как-то получалось, что не било здорово. Шишки были, но здорово не било. И главное, людей — ни у одного моего, ни у одного из бригады даже пальца не оторвало.


## Геннадий Райшев. Мастер


Он сначала кто? — художник или мудрец.

Может быть, он Конфуций нашего времени, несвоевременный Конфуций, но, вероятно, мало кто это заметил.

Кроме меня.

Как всякому гению, ему обеспечено непонимание современников. Конечно, они стараются понять, но трудно понять мастера на все времена.

Сначала он мудрец. Он не картины пишет — он размышляет. Может быть, он мудрец из Аркаима.

У человечества была альтернатива. В Аркаиме. Человечество могло общаться образами. Но оно предпочло смыслы.

Смыслы будут пожиже образов. Но человечество идет путем упрощений.

Он — осколок исчезнувшей человеческой цивилизации. Он — не образно мыслит, он мыслит (и разговаривает) образами.

Важно ли ему, что его поймут? Ему — важно сказать.

Аркаим — это просто продолжение его родного Сивохребта в Ханты-Мансийском районе.


Омельчук: Скажи, художника Райшева где больше всего, где лучше всего понимают—принимают: земляки на родине, изощренные эстеты Москвы или искушенная заграница?

Райшев: Наверное, земляки все-таки принимают получше, я им знаком, я уже давно с ними. А Москва? Москва, конечно... Но там слишком много художников.

—  Конкуренты?

—  В сущности у меня нет конкурентов: разве я вписываюсь в современное состояние общего искусства? Я все время повторяю: я занимаюсь не искусством, я занимаюсь творчеством. Просто творчеством. Результаты? У меня таких результатов, чтоб ошеломляли — нет.

—  Большое различие — искусство и творчество?

—  Думаю, абсолютно противоположные явления. Абсолютно. Нас только кисти и краски общие сближают. Творчество — совсем другая стихия, в нем происходит то, чего еще нет, то, что человек может дать, привнести, добавить миру. Я даже не говорю лично о себе. Говорю вообще: что может дать человек, существо родившееся, что он еще может выразить из невыразимого. Есть моменты, которые совершенно невозможно выразить. Это является моей внутренней задачей: выразить то, что невозможно. Можно нарисовать все, можно блоху подковать. Всё, что угодно можно сделать. Но выразить состояние души, найти и точно выразить — это абсолютно связано только с творчеством. Никак не с искусством. Ремесла здесь не может быть. Творчество — практически антиискусство.

—  Блоху-то подковать — разве не выразить невыразимое?

—  Это техника. Можно. Но не творчество.

—  Живописец должен уметь рисовать или это ему мешает?

—  Он должен знать, что такое рисование. Но когда я приступаю к тому, что должен нечто выразить, получается почти антирисование. Ты должен настолько сдвинуться в какие-то чисто духовные нюансы, некое ритмичное состояние, которое никоим образом не может быть спрогнозировано. Нет канона: так надо сделать. Невозможно.

—  Сдвинуться — Вы точно выразились?

—  Да. Именно сдвинуться, прийти в такое состояние, которое не может быть выражено. А выразить необходимо. Оно никак не выражается. А надо непременно. Я не музыкант, но часто обращаюсь к этому удивительному явлению — музыке. Музыка чище каким-то образом может выразить то невыразимое, что никак не может выразить живописец.

—  Увидят этого сдвинутого психиатры, начнут бегать за ним?

—  Думаю, нет. Это определенное состояние свободы. Свобода внутренне человеку определена лично, лично определена, и поэтому я не имею права в этой сфере не находиться. Я должен знать: четыре стороны — это плоскость, в которой я должен цветом ритмически выразить состояние.

—  Ваши картины рождаются или приходят? Неожиданный приход?

—  Самое важное — это невыдуманность, это практически те чувства, те ощущения, то удивление, которое приходило еще в детстве. Возможно, иной раз я выгляжу, как не очень солидный человек.

—  Сам для себя непредсказуем?

—  Для себя я не очень непредсказуем. В общем-то знаю, в каком параметре чувств и ощущений я работаю. В молодости я хотел изобразить космос, предположим. Но не долго поработала моя фантазия, нечего было фантазировать, и нечего было изображать. Если бы я изобразил несколько точек и сказал, что это звездное небо и есть космос, то, может быть, у психиатров возникли вопросы ко мне.

—  У Вас есть, на мой взгляд, удивительная работа — автопортрет, там голова художника Райшева совершенно отдельно. Я думаю, это космос. Планета. Похоже. Разве нет?

—  Голова отсечена, человек зашел в воду, это стихия бытия, волна жизни, ему по грудь. Образовалась же голова отсеченная.

—  Частичка космоса?

—  Да. Она осталась в этом пространстве. Она иссечена этим пространством. Практически внутренне мы живем в бесконечном движении, находимся в состоянии вибрации космической, которую не очень-то замечаем. Момент такого абстрагирования и является для нас самым важным. Я развиваюсь в плане изобразительства, стал больше обращать внимание на внутреннее состояние человека и его отношение ко всему и вся. Мы имеем дело не с вещественным документом, а с документом «человек», бесконечный человек, до сих пор мы не можем знать, что это такое: человек.

—  Бесконечный человек. Человек — хороший замысел?

—  Да. Да.

—  Вы знаете — чей замысел?

—  Вы имеете в виду...

—  Я ничего не имею в виду.

—  ... связано это с космосом? с Богом? Наше незнание нам говорит — да, есть нечто, что нами руководит, и мы от него зависим.

—  Никогда не сожалели, что родились на реке Салым?

—  Никогда

—  Повезло: я родился в Сивохребте на Салыме?

—  Наверное, повезло. Повезло во многом. В данном случае — на этой реке, в глуши, так долго находился и страдал. Даже странно — революция помогла родиться. Мы все родились, я так считаю, потому что случились октябрьские события в России. Эти события как бы столкнули наших родителей, и мы — стали. Не будь этих событий, может быть, и нас не было бы. Я так всегда о себе думаю. Странно, мой отец приехал туда, чтобы там встретиться с моей матерью.

—  Деревенский — и горжусь? Если даже деревенщина — тоже горжусь?

—  Это основа нашей жизни. Деревенские — самые основательные люди России.

—  Основы все меньше?

—  Становится все меньше, и это печально. Странно, что исчезает деревенская жизнь. Конечно, она должна быть чуть лучше, не такой голодной, как наша колхозная. Но она должна оставаться такой живой, чтобы человек мог заниматься на земле. Он работает, и у него есть ощущения, что в этой работе он именно живет. А когда отнимают дело, заделье, что ему делать?

—  Вам боженька по темечку не стучал — Гена, у тебя другое предназначение?

—  Да нет как-то. Та нищета, которая присутствовала в моей ранней жизни, привела к тому, что в конце концов я начал заниматься тем, чем должен заниматься.

—  Нищета — прямая дорога к гениальности? — если честно определяться?

—  Проявление тех способностей, которые есть, — бесспорно.

—  В богатстве это не проявится?

—  Богатство как раз отлучает от этого. Тогда человек как бы не входит в себя, он слишком живет внешними делами и уходит в несобственную жизнь.

—  В Вас это не социализм отрыгается?

—  Это слишком серьезный вопрос. Я думаю наверняка как правоверный социалист: богатство, дай человеку сразу богатство — он испортится.

—  Скажите, Геннадий Степанович, Вас женщина волнует только как мастера?

—  Почему, Анатолий? Если бы она не волновала иначе, то вряд ли бы стала появляться в моих полотнах. Это невозможно. Это абсолютно человеческое состояние. О женщине говорить очень много можно.

—  Даже не хочется?

—  Даже не хочется. Сейчас очень много рекламируют женщин, на всех обложках, и даже не в обложках. Она мне не нравится в подобном виде.

—  На обложке?

—  На обложке не нравится.

—  А у себя на холсте?

—  А у себя мне нравится, я не изображаю формы, я не изображаю нечто там совершенно плотское.

—  Ну уж? Ведь и формы...

—  Я изображаю женственность.

—  Это не формы?

—  Не только формы.

—  Женственность в формы не вмещается. Они только помогают женственности проявиться. Телесность?Женщина наполнена природой. Женщина — природа, а не вешалка. Извините.

—  Честное признание художника.

—  Женственность проявляет природу женщины. Вот так.

—  Обязательно женщина должна вдохновлять мужчину?

—  Это взаимопереливание, которое тоже является загадкой — каким образом все это происходит, почему соединяется, почему любят друг друга, почему не любят.

—Давно хотел спросить у живого действующего художника: натурщица — это только ню или желанная женщина для художника?

—  Я не знаю, кто и как к этому может относиться. Я лично бесспорно отношусь как к женщине. Зачем мне анатомические формы рисовать, я их и так знаю.

—  Мир непознаваем или поддается только образу творящего человека?

—  Мы всегда находимся в состоянии недосказанности, непроговоренности, той абсолютной неясности, которая всегда и все равно есть. Ученые не могут объяснить мир, они мыслят широко — детали упускают. Если начинают в деталях копаться, упускают общее состояние человека в целом. Это проблема. У художника точно так же. Он: или общее и красиво, или символы: тогда цветно и ярко. Если детали, копание в материи — тогда нет этого яркого света. Все зависит от света. Не зря мир называют — свет. Мы живем на этом свете. Я художник цветом ловлю этот свет. Может быть, мне повезет. Я поймаю.

— Для Вас мир един или существуют миллиарды миллиардов миров?

—  Миллиарды. Человек — отдельный мир и настолько уникален, да и всякое любое животное уникально. Но человек плохо познаваем.

—  Вы — таежный человек. Животное начало в человеке это благотворное начало?

—  Я бы даже так вопрос не поставил. Почему?

—  А если он поставлен?

—  Если он поставлен, то придется отвечать. В некотором случае он благотворен, в некотором — не благо. Опять этот момент — насколько надо быть природным и насколько надо быть цивилизованным. Цивилизованный человек — это приращение. Своим гением он приращивает себе новые руки, ноги, крылья, новые силы и энергию. Как к этому относиться? Если плохо относиться — живи в пещере.

—  Но медведь — божественный замысел, осетр — тоже божественный замысел. Разве может божественный замысел быть неправильным, неверным, несовершенным?

—  И медведь, и человек живут по божьему закону. Человеку дадена своя стезя и судьба.

—  Вы надолго отрывались от родных мест. Это утраченное время?

—  Не утраченное и не приобретенное. Я и сейчас не очень часто смотрю впрямую на живую природу корыстно, чтобы приобрести какой-то материал для творчества. Я смотрю внутрь себя. Где бы я ни был, всегда помню о том, что я переживал, это все обострялось и делалось очень хорошо, именно тогда мне и хотелось изобразить то, что ускользало, уходило и что я не мог видеть в данный момент.

—  А как родина позвала? Как родина позвала блудного сына Райшева, помните?

—  Я не заметил.

—  Не заметил?

—  Я же никогда не был в отпусках. Всю жизнь. Никогда не был в отпуске. Не хочу хвастаться.

—  У маэстро, у свободного человека какой отпуск?

—  Не было отпуска. Творчество отпуск не подразумевает.

—  Жизнь — отпуск?

—  Я всю жизнь приезжал на родину, ездил, ходил, смотрел. Плохо устроенный, без денег, но все равно приезжал. Я просто накапливал состояние свое, состояние не просто материала, суету жизни я начинал поднимать. Поднимать. Она мне становилась дорогой. Поэтому все родное стало дорого, природа и люди, все стало дорого.

—  Первый успех, когда, Геннадий Степанович, пришел?

—  Откровенно говоря, всегда приятно, когда говорят, что ты что-то сделал. Особенно в молодом возрасте это совершенно необходимо. Но потом, сейчас это уже не так действует: та задача, которую ты делаешь, она плохо выполнима. Она все еще на стадии невыполнения. Чему радоваться? Я, скорее всего, когда меня хвалят, думаю: пусть порадуются люди, что мы тут, в глубинке, делаем что-то интересное.

—  Художника видят или слушают?

—  Художника и видят, и слушают. Художник — начало всех начал: это и театр, и музыка, тут всё. Все в другом качестве, но непременно все в этом. Художника надо чувствовать.

—  Высший суд для художника — он сам?

—  Мне чье-то мнение интересно и важно. Когда есть чужое четкое мнение, ты начинаешь думать, а как бы...


—  Угодить?

—  Откуда оно? Что оно из себя представляет? Что за ним? Это вторжение. Мой мир хрупкий, нежный, детский. Бывает хорошая похвала, бывает не очень. Человек абсолютно зависим от чужого мнения, художника это может разрушить.

—  Художник Райшев — собственный — невыразимый мир. Это счастье — создать свой собственный невыразимый мир. Но не понял мир, а потом еще долго будут не понимать тебя?

—  Каждый человек настолько уникален, что он всегда выражает только свой собственный мир. По-другому не может. Другого не дано. Собственный невыразимый мир, да, ты начинаешь жить в этом мире, тебе интересно. Тебе не нужно, чтобы тебя возбуждали, у тебя на всю жизнь бесконечное ощущение работы и творческое состояние.

Омельчук: Никогда себя не познаешь, но зато есть хорошее занятие — познавать?

Райшев: Так.


## Семен Малыгин. Буровой мастер


Хорошие работяги — хорошие солдаты. Рабочие войны.

И хорошие солдаты — хорошие работяги.

Он сначала — так получилось (у него самый страшный призывной год рождения, 1925) — поработал на войне. А только потом занялся мирной работой.

Великие открытия на Тюменской земле явно бы не состоялись, если бы не тюменская гвардия — буровые мастера. Когорта. Семен Урусов. Павел Кожевников. Николай Мелик-Карамов. Николай Григорьев. Александр Халин. Николай Глебов.

Гвардия нефтеразведки.


Омельчук: Семен Лукич, Вы по жизни — мастер?

Малыгин: Мастер.

—  Война — работа?

—  Та же самая работа. Я всю войну прошел в связи. Связь тянуть — работать.

—  А если плоховатый мастер попался на работу войны?

—  Я Вам скажу, в нашем взводе плохих не было. Молодежь. Большинство с 25-го года. Взвод-то большой. Старички отдельно, мы как молодежь отдельно в другой группе.

—  А главное что от бойца требуется?

—  Хоть не хошь, а беги. Хошь не хошь, а тяни линию. Одна свобода — сам выбирай, как удобно и как неопасней.

—  Когда страх смерти проходит? Он вообще-то на фронте проходит?

—  Я не знаю. Я был не сильно крупный, щупленький.

—  Промажет пуля?

— Промажет. Как-то ночью помкомвзвода говорит, бери провод в руки и иди, там напарника убило. Сразу, с первого дня, страх не страх, темно не темно, а идти надо. Провод в руки и побежал, прибежал в окоп командира роты. Телефонист, мой напарник, копал ячейку для себя, снаряд разорвался, осколок прилетел. Осколком его.

—  До последнего дня страх не проходит?

—  Наверное, не проходит. Но все же и любопытство было. Смотря к кому попадешь. Я после ранения попал к пожилому взводному, на рации тогда работал. Он мне выглянуть не давал — не твое дело. Страх не страх, а хочется посмотреть, что творится.

—  Кроме смерти и страха, что самое, может быть, противное?

—  Ну как противное? Все терпимо. Противно — окопы копать, противно под дождем сидеть. А так, работа есть работа. Если ночью подремать надо, трубку привяжешь у уху.

—  А кто ночью позвонит?

—  Как кто? Командир роты или командир батальона.

—  Им не спится?

—  Все время в движении.

—  Война — вечный бой или вечный быт?

—  Быт, наверное.

—  Год, два, три, четыре — на войне можно обжиться?

—  Нет. Бывали случаи, мечтаешь прямо: хоть бы убило. До того доходит, что терпения нет. Хоть бы убило! Надоело! Такие мыслишки. Сидишь и думаешь. Иной раз позавидуешь убитым товарищам. Но все равно неохота умирать.

—  Связисты в штыковую не ходят?

— Приходилось. Ближе к Кенигсбергу. Ночь идешь и день, оборону занимаешь. Вон склон большой, там пять рядов проволоки, речушка. Забежал в землянку к командиру роты выяснить обстановку, холодно, январь же, соскакиваешь и давай бегать, чтобы разогреться-то. Потом всех комвзводов согнали на бугор, справа и слева наши траншеи простреливались, кто не лег, идет по траншее — не согнуться. Ползком ползи. Немец пошел в атаку и тут все — хозвзвод, все были собраны. Дзот полный набился, холодно. Пехота осталась, а мы все здесь. Но надо связь. Надо связь. Я пошел, там меня и ранило.

—  На войне — герой кто, кто вперед и грудь нарастопашку, или тот, кто терпит потихонечку?

—  Я в атаки не ходил.

—  Семен Лукич, были сомнения, что победим мы?

—  Конечно, были. Сомневались, что мы победим. Вражина-то прет! В 43-м, ясно, уже перелом настал. И паникеры, и мародеры бывали. Показательные расстрелы.

—  Плена боялись?

—  Никогда об этом не думал. Мы как-то сами с Вовкой Овчинниковым взяли в плен немецкого пацана. Шли, избушка не избушка, заходим, а там молоденький солдат. Фриц. Мы его аккуратно прибрали, обшарили, пистолет маленький забрали, он из пехоты. Пистолет замкомбата взял, в кармане же таскать не будешь, патронов нет. Большой пистолет, а у связиста и так нагрузки много.

—  Война войной — но каша вовремя?

—  Всяко. Первый бой запомнился, начало. Под рассвет случилось наступление, сразу же связь тянули, покамест выбили его из траншей. Перешли ручей, не ручей, речка по пояс, никто не сушился, не выжимал, шли дальше, а был уже октябрь месяц, на Украине. Пошли дальше, сколько было кабеля — протянули, потом давай сматывать, смотались, отстаем от пехоты — идем догонять.

—  Японский фронт после германского — просто прогулка победителей?

—  Для нашего фронта Забайкальского — я бы такую прогулку врагу не пожелал никакому. У меня всего одно ранение, не так много крови пролил я. В разведку с боем связь тянул, за это орден дали.

—  За что воевал солдат Семен Малыгин?

—  За победу. За Родину.

—  За Сталина?Или за маму?

—  За Сталина не кричал, в атаки же не ходил.

—  На войне работал?

—  Работали. Как-то целый день просидели в воронке, на связь ушли вдвоем, соединились, нас давай обстреливать, мы в воронку заскочили. Вовка парень свердловский, мы вдвоем с ним ходили. Пуля. Он говорит: «меня обожгло». Снял гимнастерку, посмотрел, она в рубец гимнастерки воткнулась. Целый день сидмя. Аппарат отсоединили, чтобы не рисковать. Как стемнялось — пошли. Был склон, мы по нему поднимаемся, и он нас прицелил.

—  Скажите, Семен Лукич, после войны многих бойцов, многих фронтовиков посадили, загнали в лагеря, сюда в Сибирь нагнали, за что? Неужели русский солдат для генералиссимуса Сталина был так ненадежен?

—  Как сказать? Я сам удивляюсь, почему. Сидели, понятно, больше те, которые у немцев служили полицаями. Но и невинных много. Много. Я уже в Тавде работал, у меня плотник сидел, солдат старый, потом его освободили, он в бригаде работал.

—  Вы в своих товарищах никогда не сомневались?

—  Не сомневался. Нас с Первого Украинского, всю дивизию Мариупольскую перебросили в Заполярье, вышли за Выборг, вдоль Ладожского озера. Сплошной камень. Мой знакомый парень пошел по-легкому, отошел шагов десять к кусту и наступил на прыгающую мину. Ему это место, которое по-малому, всё оторвало.

—  Война?

—  Война.

—  После войны всякая жизнь в радость?

—  Уж конечно!

—  Как в нефтеразведке оказался Семен Малыгин?

—  Я демобилизовался 30 марта 1950 года из Забайкалья, уехал в Прибалтику, во внутренних войсках служил. В военкомат пришел оформлять документы, а там Кожевников Павел, вы же его знаете. Он тоже демобилизуется. Я до всего этого работал электриком в Тюмени на деревообделочном комбинате, на ДОКе. Думаю, пойду, устроюсь на работу. Прихожу, а мне говорят: нам рабочих не надо. Трудовую книжку стал спрашивать, мне не разрешают. Я на этом успокоился. Пойду на «Механик», завод «Механик» тогда был в Тюмени. Пришел в военкомат, мы повстречались с Павлом, поговорили, он говорит — пойдем на курсы. И вот мы уже на буровые курсы ходим.

—  Это удача, что в тюменской нефтеразведке оказался, удача по жизни?

—  Я не жалею. Всю жизнь, считай, в геологии. Мы начали с Кулаково. В Кулаково бурили. Я там за помбура, Кожевников помбуром, все с наших курсов помбуры. Потом Павел начал бурильщиком, а я все так же помбуром. Вышку поставили в Утяшево. Мы туда подменными стали ездить. Две скважины закончили. Пусто. Нас, Кожевникова бурильщиком, меня бурильщиком, еще попал Карамов Николай пожилой — в Уват на опорную скважину направили. Бурили там два года. Помбурский труд тяжелый. Справлялся. Че, я привык. Если таскать тяжело, можно не поднимать, есть лебедка вспомогательная, этой лебедкой наверх инструмент забрасывали. Когда торопишься — всегда берешься вдвоем. Когда есть время, трубы бурильные подтаскиваешь. До первой нефти сколько же времени прошло? Это, считай, с 51-го. Долго без нефти. Считай, две пятилетки. Закончили мы Уватскую опорную на 3000 метров. Каждый пройденный метр керн брали. Зарабатывали хорошо. Вот там нефть посветила. Радости сильной не было, стоял мороз и XXII съезд партии. Мы на вахте день и ночь. Скважину закончили, монтажники разбирать буровую стали. А нам надо трубки спустить, каротажники стрелили, да не там. И вот ночью к трактору подцепили, трактор взад-вперед таскает, спустили трубы. Скважина шестой номер, и там нефть. К открытию XXII съезда рапортовать есть чем. Политбюро порадовали. Мы ночью прессовали, утром открыли. Нефть пошла, но не такая, как надо. Потому что не так простреляли. Потом все переделывали. Я много месторождений наоткрывал. В Мегионе аж четыре, это только открытые, на новых тоже бурил. На Самотлоре много скважин пробурено нашей бригадой. Вторая — скважина наша, вышку перетащили и бурили. Это самая главная на Самотлоре. Бурил между Самотлором и Камытлором. Там возвышенность куполом, газа много...

—  Зарплата бурового мастера устраивала? Малыгинскую жену устраивала?

—  Мы сдельно работали. Сдельно все время. Мы получаем скважину, получает геолог, привозит наряд, все расписано, сколько керна брать, другие занятия, потом заполняешь наряд. Дано 35 дней, например, пробурил за 35 дней, ускорение. Пробурил за 34 дня, один день ускорения. Зарплата устраивала.

—  Аза нефть премию подбрасывали? К XXII съезду премию подбросили?

—  Не помню. У меня денег всегда хватало. Я особо не тратил. Бурильщики тоже не жаловались, им хорошо закрывали.

—  Семен Лукич, как Звезду Героя обмывал?

—  Собрались дома, ребята, которые свободные, бурильщики, инженер по технике, горный инспектор, из бригады в основном. Вечер посидели, и все.

—  Азартный народ шел в нефтеразведку?

—  Всякие попадались, и азартные, и тунеядцы. Все зависит от бурильщиков, какие бурильщики.

—  Плохих бурильщиков держать не полагалось?

—  Старались избавиться.

—  Скажите, большие командиры в тюменской геологии — знатоки?

—  Серьезные. Иван Федорович Морозов был сильный, сильный. Эрвье, понятно.

—  Скажите, работали для родины, на родину, а все открытое, разведанное досталось акционерам ЮКОСа, Сибнефти — обида не берет?

— Недавно 40 лет мегионской нефти отмечали, я не хотел идти, тяжело. А мне как раз перед маем — приходи, приходи, приходи. Пошел. Приехали. Доехал до филармонии хорошо. Все нормально. Я посидел, устал, идти не могу, кое-как дошел до автобуса, с автобуса — доехал до «Родничка», мой дом недалеко, четыре раза останавливался, дошел до садика, это парк у школы искусств, на лавочке посидел, кое-как пришел домой, и сказал — все, я больше не ходок.


—  В тюменской нефтеразведке — как ни Герой Труда, так Семен, Урусов Семен. Это не случайно, Семен Лукич?

—  Три Семена.

—  Был третий?

—  Корсиков. Нас в Урае звали — «три Семена». С Урусовым я встретился в 57-м. Он уехал в Шаим, я остался мастером на испытании. С тех пор я стал мастерить. Поехал в главк в Тюмень, был на курсах. Наверное, у меня конспекты хорошие получились, я хорошо подготовился, все взял. Потом попал на испытания — в Туринск, в Тавду.

—  Буровой мастер Малыгин — суровый?

—  Требовательный. Но не наказывал.

—  У Вас вся жизнь работа: война — работа, нефтеразведка. Это хорошо или плохо — вся жизнь работа?

—  Я всю жизнь в поле, всю жизнь. Я когда демобилизовался, мне было 25. Приехал — тут такая разруха, денег нет, семья, у матери тоже ничего. Я думал, мне бы еще 25 годков пожить, и ладно. А вон сколько прожил?! В поле хоть и тяжело, но — свежий воздух. Первое время балки-то были, вагончики, опилом набитые, раз-два перетащил, опил высыпался, сколько ни топи — продует. А натопишь — жарко.

—  Вот в Европу с фронтом когда попали, как на родную Россию посмотрели? Бедная Россия?

—  После войны я в Венгрии был. Разве с нами сравняешь? На буровых вообще никакого сравнения, и оборудование, и всё. Оборудование румынское, инструмент американский, квадрат у них 10x10 такой миниатюрный, шестигранник легкий. А у нас все, что ни возьми — вес на тонны, махины. Зависть была. Но, правда, у нас тоже румынские станки появились в геологии.

—  На пенсии, Семен Лукич, давно? Старость не радость?

—  На пенсии хорошо. Я в прошлом году попал на победный май во 2-ю городскую, пролежал в больнице до 5 мая. В Новый год тоже попал в больницу, до этого еще лежал. Забыл сколько. В деревне-то... Рядом с Тюменью — в Патрушево.

—  Внукам своей суровой жизни пожелаете — в поле?

—  Желай не желай, они уже с деда пример взяли. Они все в поле. Сын закончил Тюменский индустриальный, практику у меня проходил. Начал работать с первого курса. Женился, приехал, работал бульдозеристом. Привыкай. Потом все три практики у меня. И наверх его посылал, на полати. Я мастер, он бурильщиком у меня. Тебе, это жена говорит, не жалко его, посылаешь наверх, там тяжелая работа наверху. Говорю, пускай привыкает.

Омельчук: Скажите, Семен Лукич, за Россию нужно воевать, жизни не жалко за Россию?

Малыгин: Как жизнь не жалеть? Но все же защищаешь свою родную страну. Я нынче удивляюсь, не хотят идти в армию, уклоняются, бегают. Мы семь с лишним лет служили и ничего, а сейчас всего два года, набраться силенок, закалки. Выработаешь для себя дисциплину, понятия по жизни. Не хотят, бегают. Черт-те что, наркотики. За Россию жизни не жалко. Не жалко. Только, чтобы все и в России было по справедливости, а не всегда так, давай — давай на арапа.


## Мария Вагатова. Поэтесса


В профессиональные писатели она, пожалуй, не стремилась. Зарабатывала свой хлеб текущей работой. Учительница, газетчица. Но так получилось. Кроме нее — оказалось некому. Ханты — народ небольшой. Каждый — на счету. Если кроме тебя некому — делай! Кто ей приказал — время? предки? дар? — пой! И она запела свою песню. Свою хантыйскую песню.

И если существует хантыйская литература, и подхвачена эстафета Микуля Шульгина, Прокопия Салтыкова, Владимира Волдина — то потому, что она запела.

Омельчук: Мария Кузьминична, Вы какого месяца?

Вагатова: Я декабрьская, под Новый год.

—  Зимняя женщина?

—  Зимняя. Люблю зиму.

—  Охотничьего рода? Оленеводческого?

—  Оленеводческого. Но оленевод не может быть чистым оленеводом, он и охотник, и рыбак бывает. В шесть лет я уже на нартах ездила, дедушку возила, умею все в оленеводстве делать. Я первая в семье, все на мне. Бабушка, дедушка, отец, мать — должны все перетечь в меня — с малолетства.

—  Белке в глаз?

—  Отец первый раз дал ружье мне в пять лет. Ты уже большая, иди. Собака лает, ружье у меня, я попала в белку. В следующий раз собака лает, опять меня отправил, а там глухарь, я снова целилась, но промазала, без добычи пришла. Отец спрашивает: «Почему у тебя так получилось, куда ты целилась?» — «В головку как ты меня учил». — «Глухарю в головку не надо, у него мешочек воздушный и крылышки, вот туда нужно». Я знала, как нужно стрелять.

—  На жизнь охотой добывала?

—  Летом вырываюсь из школы, конечно, уже чувствую себя, я свободный человек, охотница, оленеводка, рыбачка.

—  Настоящая таежница?

— Я думаю, да, могу прожить в тайге.

—  А без тайги могу прожить?

—  Я душой там: в детстве, в тундре. Особенно почему-то тундра. Меня просто тянет, около речки жить хочется. Я казымская.

—  Язычница? Родовым богам умеете молиться?

—  Язычница, но у нас бог один. Это в этнографию вошло, слова: боги. У нас остальные - духи. А бог — он один над всем миром большим, где солнце живет, где звезды, Луна и наша Земля. Над ним только один бог. Великий Нум. Нумто — небесное его отражение.

—  Зеркало бога?

—  Ага, его образ. Есть легенды, озеро Нумто похоже на человека: человечьи руки там, ноги, если сверху смотреть, вытекают так речки, сердце есть, глаза — на озере острова. Еще дух нашего народа — Кази. Казымская богиня. По отцовской линии —прародительница наша, духом ставшая народа нашего. Она на своих семи оленях с самого Карского моря прямо сюда ехала. Легенда длинная.

—  Знаменитая «Золотая баба» уж где-нибудь на берегах этого священного озера прячется. Мария Кузьминична знает место, где прячется «Золотая баба»?

—  Я, конечно, читала, и из легенд вытекает. Видимо, это образ собирательный. В песне священной поется, в одной сказке прослеживается, но там нет никакой «Бабы золотой». Золотой женщиной у нас могут называть духов высоких людей. Может, и она подпадает. Я не знаю этого.

—  Хантыйского сказания о «Золотой бабе» нет?

—  Нет.

—  Русские сказки?

—  Ага. Может, ученые придумали этот образ или еще кто-то. У нас: Сорнинай — говорим, золотая, значит, святая, но она ли это, я не могу подтвердить.

—  Существует советская легенда, мол, по хантыйским обычаям женщина была угнетена, но вот пришла советская власть и хантыйскую женщину раскрепостила. Была такая хантыйская традиция: угнетенная женщина.

—  Нет. Мужчина — стержень и сила жизни, в семье — тоже сила и стержень семьи. Женщина — душа и сердце рода, даже — печень этой жизни. Любой человек появляется под сердцем женщины. Никакого угнетения не было. А, скажем, закрывала лицо, это обрядовое: от старших, от мужа закрываться. Почитанием считатось. Если кто хорошо закрывается — значит, почитает больше, чем остальные. Почитание отца, почитание старших мужчин, почитание чужих мужчин. Она принадлежит только человеку, за которого она вышла. Может и раскрываться, раздеваться. Ноги тоже нельзя показывать было.

—  Хантыйская традиция — женщина: сердце жизни?

—  Сердце и душа жизни. Так это у нас.

—  Свое сердце никто не угнетает?

—  Никто не угнетает. Звания высокие духовные были — «Большая мать», «Большая бабушка». Выделялись те, кто много сказок знает, кто много добра делает, через своих детей передает свою мудрость другим. Народ есть народ — одно большое соединение.

—  Еще, Мария Кузьминична, такая сказочка ходит, что ханты не знают, что такое любовь? Неужели правда?

—  Совершенно неправда. Любому живому, любому народу это просто смешно. Но у нас прямого: «я тебя люблю» — этого нет.

—  А как? Как признавались Марии в любви?

—  Тонко. Через солнце, через снег, через деревце, через улыбку, через взгляд, через особые подарочки. Вот парень сделал очень красивые ножны, ножичек и подарил — уже намек на то, что он увидел меня, положил глаз, не пожалел времени, ведь без ножа человек ничего не сделает, ни узор, ни рыбку.

—  У Марии-то много ножичков подаренных?

—  Один подаренный. Еще весло дарится, весло с украшениями. Мне весло подарил.

—  А какой намек в весле? Поплывем вместе?

—  Весло — первое, что нужно человеку любому: мужчине, женщине. Женские весла отличались от мужских, украшались, нарезные, где рука держится, чтобы гладенькое было, хорошее для взгляда, для всего.

—  Подарили весло, и что Мария?

—  Мария уже поняла. А кто-то поймет...

—  А может и не понять?

—  Можно. Если не понравился, не оскорбляя человека, не берет весло — мне весло твое не надо, ищи другого человека, кому может быть больше твое весло нужно.

—  Сама-mo весло приняла?

—  Я приняла.

—  За этим какие обязанности следуют?

—  После армии вернулся, я за него и вышла. Он из армии, а я педучилище закончила. Павел. Любовных намеков очень много. Взгляд. На «Медвежьих игрищах» могут спеть песню девушке, которая нравится... К игрищам очень долго готовятся, и не каждый там может спеть, не каждый. Он должен показать свою высоту. Если после намеков разных еще и песня, значит, это тоже говорит о любви. Много, много способов очень тонких, иногда просто прикосновение рук, пальцев, нечаянно задел... Иногда платок подарит красивый очень парень. Тихонько так сближаются.

—  А словами ни за что?

—  Словами через какие-то сравнения, морошка поспела...

—  В лоб никогда?

—  Прямо — нет.

—  Девушка только догадывается?

—  Ты словно морошка.

—  Ягодка-морошка?

—  Твои глаза, как смородинки. Идет тепло от них. Я тебя люблю, казалось, это очень примитивно.

—  Это для грубоватого народа?

—  Это для грубоватого. Мужчинам, когда уезжают, надо поскучать. Иногда с гуся незаметно выдергивается шерстинка. Я спрашиваю, мама, почему так делают? Мама, зачем это? А потому что папа долго не приедет, чтобы не скучно было мне, будем папу ждать. Вот такие вещи, очень тонкие.

—  А если весло приняла, то — на всю жизнь?

—  Да, весло — уже и ты нравишься, и весло твое нравится.

—  Мария Кузьминична, как считаете, у Вас жизнь трудная?

—  Я считаю, жизнь у меня получилась, жить всегда и легко, и трудно. Были всякие большие шрамы у меня в жизни.

—  Шрамы от мужчин?

—  Мужчин похоронила двух, молодых своих мужей. Павлик; похоронила, Володю Волдина, я тридцати трех лет двух мужей по хоронила. Такая жизнь.- Спасли меня люди, на моем пути встречались всегда добрые люди, как будто локоть подставляли. Мне иногда казалось, будто в какую-то холодную яму кинули и мне не выйти, а выходить помогали люди, труд, интерес. Люди, люди.

—  Как считаете, в этот мир человек приходит для счастье или для страдания?

—  Наш народ как говорит? Как только человек появляется, его нужно в ту сторону повернуть, чтобы жить. В жизни две стороны нас всегда учили, одна разрушающая, другая воссоздающая. У нас говорят — жить нужно во что бы то ни стало....

—  Не страдать, не радоваться, а жить?

—  Светлому богу служить, его духам, их очень много, это и деревья, это и люди, которые хорошие дела делают, это и травы, и звери, и птицы. У нас воздух святой, огонь святой, огонь — это женщина, поэтому я говорю, женщина — святая. В нашем языке нет родов, солнце у нас тоже женщина.

—  И огонь — женщина?

—  Женщина огонь у нас.

—  И сама чувствуешь?

—  Да. Огонь. Знаю, женщина — огонь. Огонь может спиной повернуться, тогда пожары страшные и огонь — лицом к человеку, теплом своим, радостью.

—  Тотем Вашего рода?

—  По отцовской линии мы — орлы, по материнской — гагары. Ну и деревья тоже... Наше дерево пихта, по женской линии, по мужской линии — ель, елка.

—  Со всех сторон защищены?

—  Защищены.

—  Орлы, гагары, пихты, ели?

—  А береза — это общее, это посох бога. Вообще, всем деревьям мы кланяемся, как людям.

—  Мария Кузьминична, Вы же родились в очень трудные годы на Казыме?

—  Нет, восстание казымское я не застала. Деда по материнской линии увезли совсем, как шамана.

—  А где сейчас казымская богиня?

—  Ее охраняют люди по Казыму, держатели. У Сенгепова Петра Ивановича можно спросить.

—  А Вы-то ее видели?Или женщинам не показывают?

—  Мы иногда туда ходим молиться. Недавно я в Казым ездила, оленя тоже ей покупала. Я же там родилась, дети мои там росли и родились. Это просто истоки, мои корни. А она — дочь бога считается, поэтому я оленя принесла.

—  У самой небольшое-то стадо сохранилось?

—  Нет, нет, я покупала, олененка покупала.

—  Скажите, стихи Владимира Волдина еще помнят?

—  Они живут. Живут в учебниках, они опубликованы, на концертах все время звучат, мы в своем ансамбле поем. У меня ансамбль, ему 20 лет, наш ансамбль, семейный, этнический. В педучилище собираются по его поэме постановку делать. Живут стихи. Книгу мы выпустили, Танечка моя, дочка его, старалась, губернаторскую премию он получил по этой книжке.

—  А саму когда к творчеству потянуло?

—  Я не могу сразу сказать — в оленеводческой среде там всегда медведи, олени... Если медведь пришел, значит, в этой семье всегда должны быть песни. Бабушки и дедушки песенные были, вот с детства вошло, с детства пела, танцевала, тихонько расширялся мой кругозор, сначала было стыдно признаваться, что я сочиняю сама, потому что думала, что поэты — самые умные. Скажешь, я сочинила — не поверят.

—  Не верила, что самая умная?

—  Нет, не верила. Я думала, я просто человек, не могу быть поэтом, сочинять. Учительницей работала, поем песенки, спрашивают: кто это? Я говорю, народные, наверное, народные.

—  Да народ не поет эту песню, нигде нет.

—  Не знаю, я услышала, и все.

—  Кому, считаете, Ваши книги интересны сегодня?

—  Недавно детскую книжку выпустила в таком виде: русский текст, хантыйский и еще диск. Эту книжку сейчас прямо рвут, особенно детские садики, потому что язык родной уходит молниеносно. На мои стихи хантыйские песни в ансамблях исполняют, по переводам много русских читателей, тиражи быстро уходят.

—  Что вот ищут русские читатели в книжках Вагатовой?

—  Они больше чувствуют, как мне говорят, изнутри читают наш народ. Ведь очень примитивные сначала понятия о хантыйском народе, мол, ханты поют о том, что видят, недалеко ушли от рабовладельческого строя.

—  А видят у Вагатовой как мир прекрасен?

—  Ага. Прекрасный, ага. Оказывается-то народ очень сильный, маленький, но богатый традициями, обычаями. Я в книге специально запускаю сначала стихи, потом легенды, мифы, народные еще сказки, чтобы показать, какие наши сказки. Перевод мой, моя заслуга — перевод.

—  Часто встречаетесь с читателями?

—  Часто, дома вовсе не бываю, на пенсии уже пять лет. Думала, может, больше свободного времени будет, нет, зовут постоянно. На семинар ездила, семинар по детскому фольклору. Пригласили в качестве эксперта, выступают молодые ученые, были спорные вопросы. Я веду фольклорную школу, библиотеки, школы покоя не дают, зовут.

—  За свою долгую жизнь чему в жизни научилась?

—  Быть бабушкой.

—  Это самое сложное искусство?

— Ага. Вот парадокс какой, интересный момент я сама на себе уловила. В шестом классе спрашивают, кем хочешь стать, Маша? — Бабушкой. Эталон жизни — две мои бабушки. Быстро хотелось стать бабушкой, стать такой, как они. Сказок много знать, игр, детей учить, с детьми играть на природе. У меня это получилось. Мне интересно быть бабушкой.

—  Хорошая бабушка?

—  Принимают меня.

—  Бодрая бабушка?

—  Не знаю.

—  Теперь уже не сомневаюсь, что я — умная бабушка?

—  Мне нравится. По-хантыйски не надо всех перечислять, но в неделе семь дней, у меня столько же. В детских садиках спрашивают: «Бабушка, а сколько вам лет?» Я отвечаю: «250». — «Ого! А почему вы такая маленькая?» — «Чтобы в сказку заходить и выходить было легче». Верят. Играю с ними всегда.

—  250 лет, наверное, это настоящий возраст?

—  Ага. Такой.

—  Чем старше — тем моложе?

—  Душа просто хочет быть молодой, наверное, не умеет стареть, а футляр, видимо, изнашивается. Душа молодеет, играет, поет, танцует, желает.


—  Изнашивающийся футляр носит всё более юную душу?

—  Ага.

—  Вы в литературных процессах Ханты-Мансийска принимаете участие?

—  Активно. Нравится. Николай Иванович Коняев часто объявляет конкурсы, я там в жюри. Дети свои работы приносят. Учеников у меня много. У нас университет появился, там рефераты разные пишут, учебники, книги, диссертации — «Природа в творчестве Марии Вагатовой», «Женские образы в творчестве». Постоянно с ними.

—  Начинала писать — что хотелось сказать своему народу или всему человечеству сразу?

—  Ох, толчок дает вот это: очень много ценностей в любом народе, в нашем народе тоже, уходят сильно, хотелось закрепить. Красивые леса. Почему их вырубают? Боль из-за этого, бездумные вырубки, чистой воды не остается. Через боль выразить, чтобы дошло до всех людей, это наш общий дом страдает. Надо бы по-другому, понежнее, побережливее. Нефть можно брать — раз в Земле есть богатства, для этого их бог и создал, но зачем страшно много брать, повалили леса, запрудили речки рыбные. Вот эти моменты. Страх, боль, переживание, надежда.

—  Что должна уметь хантыйская женщина? Быть бабушкой, рожать детей в свое время, учить детей, рассказывать им сказки?

—  Готовить радиопередачи. Писать книжки. То, что ты задумала, много сил потребуется, у тебя мало, но берись и делай.

—  Азарт жизни надо поддерживать?

—  Не ной, чтобы другому не передать свое состояние, делай: у тебя есть воздух, есть земля, у тебя есть солнце, твой свет, кругом люди. Делай свою жизнь, у тебя еще есть силы. Я, например, утрами всегда обращаюсь к воде. Раньше бы я, конечно, пошла на улицу, с оленями бы повозилась, дровишек бы собрала. Первый подарок за 70 лет принесли, ребятишки сложились на новый необъемный телевизор, принесли. Я семьдесят раз подпрыгнула.

—  Мама, не прыгай, сердце остановится, мама, не прыгай.

—  Нет, считайте, я семьдесят раз прыгнула, чтобы показать, что я еще могу.

—  Главный секрет в жизни для себя открыла?

—  Я поняла: всё, что для меня хорошего делали, я должна вернуть. Не должна в долгу остаться. Я в долгу перед мамой. Я думала, что мамы вообще не устают. Мы спать ложимся — мама еще не спит, просыпаемся — мама уже проснулась. Мое «Материнское сердце», которое сейчас переводят на другие языки мира, — охота вернуть долги людям, которые мне помогали в трудностях.

—  Это последняя книжка, «Материнское сердце»?

—  Нет, стихотворение, а последняя книжка «Тёй-тёй», колыбельная такая, когда качают ребенка — «тёй-тёй». Там считалки, игровые словечки, игры-танцы детские и песни-посвящения всем внукам сделала. Но их поют в детских садиках. Это тоже традиция народа.

—  Тёй-тёй — и можно укачать все маленькое человечество?

—  Пусть растет человек, пусть набирает сил, ручки руками пусть станут, ноги ногами пусть станут. Шлифовка человеческой души идет.

—  Мы, Мария Кузьминична, с Вами беседу ведем под кедром, под великим югорским кедром. Кедр — царь тайги?

—  Кедр священное дерево, бережет нас, не позволяет болеть. Где кедр — там всегда жизнь.

Омельчук: Кедр человеческую молитву принимает?

Вагатова: Принимает. Работа будет — счастье придет.


## Александр Сидоров. Мэр Сургута


В Югре на рубеже столетий сложилась мощная когорта градоначальников. Настоящих хозяев жизни и своих городов.

Сергей Маненков в Белоярском. Борис Хохряков в Нижневартовске. Андрей Киприянов в Октябрьском районе. Александр Клепиков — в Нефтеюганском. Юрий Манчинский — в Ханты-Мансийском.

Александр Сидоров в Сургуте.

Сургут — город вольный. Судьба его не обошла. Один из старейших русских городов Сибири стал центром нефтяного Приобья, быстро набрал вес, авторитет и 300 тысяч населения.

Но Сургут судьба и обошла. Крупный центр, административно он выше районного центра не поднимался. Время от времени его рассматривали и как центр Тюменской области. Он хорошо бы смотрелся и как центр Югры. Много достоинств и преимуществ.

Региональный геополитический центр.

Так что есть у сургутян и повод для гордости, и неких сожалений. Мог. Но не стал. Может, не время.

Народ в Сургуте сборный, да отборный, но не простой. На выборы ходит слабо, зато когда надо показать характер — не задержится.

Управлять вольным сибирским городом сложно. Каждые выборы для мэра — суровое испытание. Но Александр Сидоров срок за сроком проходит народное чистилище. Еще не рекорд Гиннесса, но уже — пятый срок. Так долго в кресле мэра по нынешним временам не сидят.

Спокойный. Рассудительный. Взвешенный. Очень четкое чувство юмора. Наверное, умеет просчитывать вызовы. Времени, ситуации, современников.

На своем месте. Характера северного. Нордического. Конунг.


Омельчук: Александр Леонидович — шлея или колея?

Сидоров: По колее да шлеей? Наверное, все-таки, колея. Колея держит баланс, который необходим в жизни.

—  Президент Путин в Сургуте — большой экзамен для мэра Сидорова?

—  Уточню: Путин был у нас в Сургуте кандидатом в президенты, перед первыми еще выборами. Ничего сверхординарного не делали, готовясь к его визиту. Безусловно, повышается степень ответственности. Приключением стало, когда было принято неожиданное решение поехать не в аэропорт, а в исторический комплекс «Старый Сургут», где мы съели по кусочку рыбы, походили часок.

—  Студент Тюменского строительного института Сидоров перед важными экзаменами не дрожал?

—  Это касается первых курсов. Где-то курса с третьего сессии доставляли мне удовольствие: достаточно много свободного времени. Я точно любил сессии.

—  Сургут — центр России: практически, географически, да и экономически. А Сургут для Сидорова — пуп Земли?

—  Если сказать откровенно, я прожил здесь всю сознательную жизнь. За минусом пяти лет обучения в институте — Тюмень, три года в армии — Германия, всю остальную сознательную жизнь, уже 52 года, я живу в Сургуте. Ясно, для меня это пуп Земли, центр Вселенной, любимый до боли город.

—  Дипломированный строитель Сидоров как планировал прожить свою жизнь? Планировал?

—  Никак не планировал.

—  То есть у Бога насчет Сидорова был свой проект?

—  Очевидно. Но до того места, как Бог на душу положил, наверное, надо вернуться к проблеме колеи. Поступив на строительство мастером, прорвался в прорабы, в начальники участка — вот та колея, неизбежная для молодого советского специалиста: неленивого, в меру способного, в меру честолюбивого, имеющего задатки расти по персональной профлестнице. Работая начальником участка, я, безусловно, стремился стать начальником управления. Эта колея определяла судьбу молодого инженера-строителя Сидорова.

—  В судьбу верите, доверяете ей?

—  На судьбу не грешил и не грешу хотелось бы предполагать, что она есть, но больше все-таки рассчитываю на свои силы и интуицию.

—  Когда почувствовал — да, жизнь вошла в колею?

—  Колея предполагает следующий шаг, это тот коридор, по которому нужно двигаться. Можно говорить о семейной жизни: почувствовал, это то, за что нужно держаться, для тебя это немалая часть твоей жизни. Повзрослели дети, стало очевидно — дети удались, семья достаточно сбалансирована. Но по каким-то критериям трудно и сегодня еще говорить: да, жизнь удалась, состоялась. Жизнь продолжается.

—  А безумства молодости?

—  Наверное, уже на сессиях научился считать до трех.

—  Потом до десяти?

—  Пока не получается. Сибирский характер.

Переехал из Ханты-Мансийска в Сургут, не участвуя в этом решении. С тех пор коренной сургутянин. Профессию выбирал из немногих: но «промышленное гражданское строительство» звучало наиболее благозвучно. Много из того, чему учили, понял, придя на стройку, там же научился всему остальному. Если бы знал, что с ГДР будем разводиться, не строил бы там целый год. Совсем немного не доработал на стройке, когда народ начал делиться на олигархов и остальных. Сейчас был бы олигархом средней руки. Придя работать в Сургутский горисполком в 1989 году, не очень представлял, что такое работа во власти. Сейчас понимаю, но что будет дальше, по-прежнему представить трудно, потому что мы живем в России. Возможно, этим и хороша жизнь в России.

—  Когда хотелось в этой жизни сделать что-то неожиданное для себя, что мешало?

—  Характер, ощущение ответственности. Я этой способности — быть ответственным — научился, наверное, с младых ногтей. Очень рано стал начальником участка на стройке, это уровень, когда за многое отвечаешь. Мешало, что очень рано научился считать до трех. До десяти еще учусь.

—  Первый объект мастера Сидорова удался?

—  Это была школа № 3 в микрорайоне нефтяников. Считаю, да, удался, получился неплохой, мы его достаточно быстро сделали, если иметь в виду трудности того периода со снабжением. Школа и поныне, слава богу, здравствует.

—  Титул школы — сидоровская? Или народ забыл?

—  Нет-нет. Школ было достаточно много, больше десятка, да и не только школ, масса объектов построена. Не Сидоровым же, а с моим участием — в роли начальника участка, главного инженера управления, начальника управления, главного инженера треста.

—  Специализировался на школах?

—  Управление, где я работал, занималось преимущественно объектами соцкультбыта: школы, детские сады, больницы, кинотеатры. Позже, я уже главный инженер, трест строил объекты коммунального назначения: очистные сооружения, водозаборные узлы, подстанции.

—  В школу № 3 мэр Сургута Сидоров заходит с особым ощущением?

—  На любой объект, построенный ранее, мэр заходит с желанием реконструировать, сделать его под сегодняшние требования. На целом ряде объектов мэр Сургута уже по второму разу разрезал ленточку: тот же бассейн «Водолей», кинотеатр, еще ряд объектов, где прошла реконструкция, кардинально изменившая облик объекта. Жизнь развивается по спирали, я уже проживаю второй виток этой спирали.

—  Что важнее — принципы или желание?

—  Желание.

Омельчук: Есть желание — поступлюсь принципами?

Сидоров: Если есть желание, человек ищет возможности, при этом необязательно поступаться принципами. Но желание определяет многое. Постоянно приходится искать компромисс между желанием и принципами. Не в моих принципах что-то просить. Но, увы, иногда приходится, и здесь можно говорить о принципах, которые приходится переступать. Если, допустим, необходимо продолжать строительство дорог в городе, это для меня является принципиальным. Если угодно — это желание. Принципиальное желание. Да. Это заставляет изыскивать неординарные, нестандартные решения, которые в рамках бюджетного функционирования не всегда, может быть, понятны, но за рамки закона не выходят. Но в процессе их исполнения приходится целые комбинации выстраивать, чтобы иметь возможности продолжить строительство дорог в городе.


Credo мэра Сургута Александра Сидорова: Не спешить.


Омельчук: Александр Леонидович, есть скрытые смыслы, что пошел на выборы в депутаты Тюменской областной Думы?

Сидоров: Из тех процессов, которые начались с принятием закона об устройстве органов власти в субъектах Федерации, явствует, что центр решения проблем устройства и взаимоотношения субъектов Федерации смещается в областной центр. Важно быть в том месте, где принимаются эти решения, участвовать в принятии решений. Чувствую огромную ответственность за то, какие решения будут приниматься.

—  Это обязанность государственного человека или влечение сердца?

—  Это не может быть хобби. Хобби можно выбрать и поинтереснее. Это ответственная государственная обязанность, работа не очень заметная, не очень привлекательная внешне, но и важная, и сложная.

—  Это работа сегодня — задел на будущее?

—  Работа на перспективу, с пониманием перспективы.

—  Скажите, с руководителем самой крупной сибирской нефтяной фирмы « Сургутнефтегаз » Владимиром Богдановым у мэра Сургута особые отношения?

—  Мэр в Сургуте один, Богданов в Сургуте — тоже один. По масштабу компании, по количеству средств, которые компания зарабатывает и направляет в бюджеты, в том числе, в бюджет города, по количеству работающих, по инфраструктуре, которую Сургутнефтегаз имеет — если в этом плане, то, конечно же, особые. Если в плане преференций и особых подходов к решению тех или иных вопросов, то, я вас уверяю — нет, мы достаточно ответственно, каждый из нас, относимся к своему делу, чтобы не искать лазейки для принятия кулуарных решений.

—  Пришел Богданов к Сидорову — обычный посетитель? Не лукавя?

—  Богданов может прийти в любое время, когда ему необходимо. Равно — я могу приехать к Богданову в любое время, если он на месте, в городе. Как правило, это вопросы, которые требуют быстрого решения. Нормальные рабочие отношения, хорошие человеческие отношения.

—  Небольшая сказка: Жили-были два серьезных русских, сибирских мужика, оба Леонидовичи, равных возможностей, равного роста, равного возраста — Александр Леонидович Сидоров и Владимир Леонидович Богданов. Сегодня Сидоров — мэр одного из самых крупных российских муниципалитетов — Сургута, а Богданов — как позволяют говорить международные рейтинги, один из самых богатых людей в России. Не возникает сожаления у Сидорова, что он прозевал свой случай, разминулся с «госпожой удачей», чего-то постеснялся, принципами не поступился?

—  Да нет, наверное. Я не ощущаю себя ущемленным или обойденным. Просто каждый в свое время оказался на том месте, где оказался. Владимир Леонидович в силу своих способностей, трудолюбия, профессии и возраста оказался руководителем мощного нефтяного предприятия. Я вас уверяю — не только потому, что он здесь оказался, случилось так, как случилось, но и в силу своих личностных способностей. Обязательно. Я оказался там, где оказался и работаю. Есть масса людей, кто более вправе предъявить претензии судьбе.

—  Я не предъявляю?

—  Нет. Отношусь к этому философски.

—  Есть предмет гордости — это в Сургуте произошло и появилось только потому, что мэр Сургута я, Александр Сидоров?

—  Наверное. Я могу сказать, что Сургут стал иным — при моем участии, а это дорогого стоит, если иметь в виду «иным» — это лучше, чем был вчера.

—  Мэр всегда — стрелочник или не всегда?

—  Должность более серьезная. Во всяком случае, не только стрелочник или жертва. Мэр за многое отвечает. Мэр ответствен по сути за все, что происходит в городе, особенно за деятельность систем жизнеобеспечения, нормальную социальную обстановку, политическую обстановку. От стрелочника, как правило, ничего не зависит. Когда тебя делают крайним.

—  Сидорова не делают?

—  Когда ты сам недоработал, ошибся, сделал что-то не так — это не стрелочник. Это руководитель, который должен отвечать за свои действия.

—  В руках мэра коммунальные сети или человеческие судьбы?

—  Наверное, и не судьбы, и не сети. В руках мэра возможность влиять на человеческие судьбы в меру данной власти и возможностей, которые предоставляет эта должность.

—  Хорошо жить при деньгах? Лучше всего при больших?

—  Очень размыто. Что такое большие деньги? Денег много не бывает, как известно. Конечно, легче решать проблемы, легче планировать и осуществлять планы, когда есть денежный ресурс и возможность маневра этим ресурсом. Безусловно, так. Отсутствие денег заставит просто рассказывать, почему сегодня нельзя этого, невозможно то, не делается пятое, десятое, двадцать пятое.

—  Вы нежно любите своих злых критиков ? Ваши сургутские критики не без яда?

—  Я бы отличал тех, кто просто пытается охаять, оклеветать, передернуть, исказить, особенно, если ложь замешана на части правды. К критикам я нормально отношусь, они заставляют реагировать и делать выводы. Когда же идет просто-напросто заказное охаивание, уничижение того, что сделано в городе — обидно, прежде всего, за город. Такие критики в кавычках, наверное, вреда приносят больше городу, нежели мне. Что такое персона? Сегодня я работаю — завтра выйдет срок, придет другой, а ущерб, который наносится городу, невосполним.

—  А кто заказывает?

—  Есть кому...

—  Посторонние женщины все еще нравятся или глаз замылился?

—  Женщины не могут быть посторонними, если нравятся.

—  Хороший ответ. А вообще женщина — это проблема?

—  Нет, женщина не проблема. Женщина — счастье.

—  Всегда?

—  Всегда. {Смех). Когда считаешь до трех.

—  Сургутская женщина — окончательное счастье?

—  Я свое счастье, слава богу, нашел много лет назад, счастлив в семейной жизни, поэтому, понятно, это сургутское счастье.

—  Прием по личным вопросам у мэра Сургута — кто из посетителей больше нравится — женщины или мужчины?

—  Наверное, мужчины. Им легче объяснить.

—  Неужели женщины чего-то не понимают в нашей сложной мужской жизни?

—  У них своя психика, свой менталитет, свое восприятие действительности, свое понимание. Я уверен, что мне Вам легче объяснить, Вам — мне, чем объяснить нечто женщине. Мы, наверное, не умеем так объяснить, чтобы ей понятно стало окончательно.

—  Ваш мэрский стаж?

—  Четырнадцать.

—  Прогресс в объяснении женщинам-посетительницам в себе отмечаете?

Сидоров: Нет. Это бесполезно. Приходится спускаться на уровень инстинктов.


—  Россия — нормальная страна?

—  Россия по духу, по интеллекту, по духовности — выдающаяся страна.

—  И в наше время?

—  Она выдающаяся. А в наше время, в том числе по бесхозяйственности, разгильдяйству и пофигизму.

—  И другим положительным характеристикам?

—  И другим, не менее ярким характеристикам.

—  «У меня есть мечта» — это президент США Франклин Рузвельт. Мэр Сидоров — «у меня есть мечта»?

—  Есть, безусловно. Безусловно, есть мечта. Чтобы мы свои выдающиеся достоинства развили и усовершенствовали, а наши выдающиеся недостатки, в конце концов, ушли из нашей жизни. Если говорить о большой мечте.

—  Посадил, построил, вырастил, и что еще нужно мужчине в этом яростном мире?

—  Вырастил, построил — его посадили. Смеюсь. Когда уже за пятьдесят, нужно, чтобы дети были счастливы, чтобы у них были свои здоровые, умные дети, чтобы в семье было нормально, чтобы родители здоровы, дольше жили спокойно, была возможность совершенствовать, строить на втором, на третьем, на четвертом витке той спирали, по которой развивается жизнь. Сегодня человеку нужно, чтобы он чувствовал себя уверенно, был удовлетворен прошлым и с надеждой смотрел в будущее.

—  Это осуществимо в России? Или исключительно в Сургуте...

—  Чудес не бывает. В отдельно взятом городе, отдельное от страны счастье вряд ли возможно.

—  В России возможно?

—  В России — возможно.

Омельчук: Если возможно в Сургуте...

Сидоров: Почему невозможно в России? Возможно.


## Андрей Тарханов. Поэт


Поэт — субстанция времени.

Может, само время.

То время без стрелок и циферблатов. Концентрированное время — миллионы разных времен, необязательно совпадающих.

Он — голос своего маленького народа, и голос времени народа манси, сегодняшнего и вчера... всегдашнего.

Почему важно, чтобы каждый народ имел свой поэтический голос? В бессмертном человечестве — поэт: сопряжение времен.

Омельчук:      Андрей      Семенович,      чай — национальный мансийский напиток?

Тарханов: Этот вроде из навара шиповника? Нет?

—  Наверное, какой-нибудь классический «Липтон». А вы какой предпочитаете пить?

—  Красивый цвет. Я из трав, он более целебный. В деревне моя бабушка все знала, вообще старые люди помнили свои традиции.

—  Чай придает мужскую силу? Бабушка знала?

—  Наверняка.

—  Но секретом особенно не делилась?

—  Да. Большая женская военная тайна.

—  А есть у манси напиток, который придает поэтическую силу?

—  Пожалуй, есть, там надо несколько трав, смешиваем полевые и лесные цветы. Это две такие великие грани, тут сразу уже рождаются строки.

—  Мансийский поэт рождается на грани поля и тайги?

—  Пожалуй.

—  Скажите, Вас вдохновляла всегда одна женщина? Или...

—  Та женщина, с которой я долго жил, которую любил...

—  Разве глагол «любить» имеет прошедшую форму?

—  К сожалению. Имеет, имеет. Остается, несколько щемит, какая-то сладость, но уже уходит. Как раз этой женщине посвящены лучшие стихи. Но одной женщины для поэта мало.

—  Для поэта или для вдохновения?

—  Мало.

—  Честно?

—  Честно.

—  Женщины должны это понять?

—  Я убежден в этом.

—  Поэт без музы — все что угодно?

—  Без вдохновения поэта нет. Это вдохновение.

—  Лучшая женщина — еще не встреченная женщина?

—  Может быть. Но и первая попавшаяся хорошенькая женщина — всегда стихотворение.

—  А когда женщина — поэма?

—  Это более близкие яркие отношения. Но все интимно.

— Андрей Семенович, Вас принято называть одним из первых поэтов манси. Это говорит о том, что у манси до Тарханова не было поэтов?

—  Я убежденно говорю — были. Доказательством тому служит удивительная этническая вогульская поэма «Янгал маа» («Тундровая земля») Михаила Павловича Плотникова.

—  Запись ? Пересказ ?

—  Я привез с собой из Ленинграда записи, они у меня хранятся. Этот мужественный, благородный человек записывал по крупицам, буквально по каплям, по крохам эти поэтические творения, народные творения. Мне думается, в начале поэма носила название «Торума» («Божественная земля»), Манси (вогулы) всегда селились в кондовых кедрово-сосновых лесах, у рек, озер. Я помню бабушку, ее звучание «торума», она даже, помню, однажды целовала, потому что считалось, земля народная.

—  Не божественная?

—  Плотников говорит — божественная, она — народная. Как известно, Плотников доверил свою поэму Горькому, впоследствии я нашел его удивительные слова. Горький пишет: «Дьявольски талантливые вещи создали вогулы, мне об этом говорил еще Короленко, о которых думали, что они жили в лесу и молились колесу». Вот эта фраза «дьявольски талантливые»...

—  Греет?

—  Греет.

—  Начинающий поэт Андрей Тарханов кому-то подражал в своих первых опытах?

—  Писал, как велит душа, я подражал природе. Я очень рано стал удивляться ее чудесам, слушал шум деревьев, священных лиственниц, мне все казалось: еще чуть-чуть и заговорят.

—  Разве они молчали?

—  Они говорили.

—  Только я не понимал?

—  Да, да, да. Потом я понял. В минуту моих наивных раздумий мне попала книга стихотворений Афанасия Фета, я был восхищен и потрясен его любовью к природе. Но стал перечитывать его, и вдруг мне показалось, что чего-то не хватает. Вот не хватает, и все. Со временем я понял, что не хватает язычества. Моя бабушка, Матрена Александровна, слепила мою душу как язычника, вместе с тем дала и струи православные: мой любимый праздник Пасха. Фет стал моим первым любимым поэтом. Позже в Ленинграде — Есенин, был какой-то восторженный порыв, есенинские песни мы, студенты, распевали. Потом соприкоснулся со стихами Лермонтова — здесь я уже понял...

—  Навсегда?

—  Лермонтов на равных разговаривал с облаками, с деревьями. Пронзительный язычник.

Омельчук: Лермонтов — язычник?

Тарханов: Почитайте.


Персональное дело.

Маленькая таежная деревенька Аманья, «маленькая речка», где родился поэт, до сих пор дарит ему образы. Писать стихи Тарханов начинает во время учебы в национальном педагогическом училище Ханты-Мансийска. Первый наставник — Виргиния Эрлих, во время уроков которой всегда была полная тишина. Стихи начинают печататься в местных газетах, и воодушевленный Тарханов принимает решение поехать в поэтическую столицу страны — город Ленинград. Годы учебы на отделении русского языка и литературы знаменитого факультета народов СПбГПИ. Публикуется в журналах и альманах, возвращается на родину в Кондинское. Год работы в газете и переезд в Ханты-Мансийск, который становится городом его любви и творчества. Здесь написано 14 поэтических книг, получивших признание во многих странах мира. В 1969 году поэт получает Благодарственное письмо от экипажа «Аполлон-13» за поэму о космонавтах «Оранжевый остров спасения». В 1990 году Тарханов возглавил угро-ямальскую межокружную писательскую организацию. Секретарь правления Союза писателей России, член исполкома Международного сообщества писательских Союзов, член правления Международного общества финно-угорских писателей в Будапеште.


Омельчук: Андрей Семенович, Вы — общинный человек? Или поэт — всегда одиночка?

Тарханов: Одиночка. Одиночество дарит удивительнейшие мысли и чувства. В себя можно заглянуть, как в глубокий колодец, оттуда, из глубины вдруг повеет какой-то таинственностью. Одиночество — это вера в себя — в тебе таится очень много такого, что нужно подарить людям.

—  Язычество и одиночество — сочетается?

—  Да, да. Нет, нет. Как раз идет удивительное дополнение-наполнение. У нас боры священные, помню священный бор кедровый, прямо за моим домом, мы и ходили-то там босиком.

—  Поэт обязан сказать свежее слово?

—  Прекрасный вопрос. Поэт обязан найти свои образы, свою интонацию, без этой интонации поэта нет. И читатели, и коллеги говорят, что я нашел. Хочу согласиться с этим.

—  А есть собственный шедевр, которому удивляешься до сих пор: неужели это я, Тарханов?

—  Есть стихотворение, которому я действительно удивляюсь по сию пору. Однажды в канун Пасхи, это мой любимый праздник, удивительно, но в канун Пасхи я не могу спать, смотрел в звездное небо и в каком-то непонятном трепете ожидал какого-то явления, может быть, чуда. Вдруг мои губы начали шептать, произношу, немного испугался: вдруг в этот волшебный час мне пришли на память строки забытого поэта. Но какая-то сила подтолкнула меня к столу: записывай скорей. Я записал. И снова удивился — сам текст вывел название «Мольба к Богу». Есть такое стихотворение.


Над рекою струится дымок,
И на ветках сосульки-подвески,
От столичного мира далёк,
Я живу среди снежного блеска,
На Тверской, на последнем пиру,
Я заплакал, навеки простился,
Ради писем на подвиг решился
Обрести себя снова в бору.
Я в избушке живу у ручья,
Нет ларьков, казино и сберкассы,
Нет гостей, нет разбойничьей трассы,
Лес гармонии лечит меня,
Удивительно яркую грусть
Навевают зимою сугробы,
Одного в эту пору боюсь,
Вдруг вернусь на разгульные тропы.


—  Какое время в Вашей большой жизни, Андрей Семенович, самому особенно по душе?

—  Есть такое время. Я вспоминаю, и сразу мне становится радостно. Это годы учебы в Ленинграде, это пятидесятые годы, и годы учебы в Москве на высших курсах сценаристов — шестидесятые. Удивительнейшие годы, восторженные.

—  Чему язычника можно научить в шумных столицах?

—  Я учил, и меня учили. Учиться надо всю жизнь...

—  Поэту дозволено все?

—  Я всегда помню великие слова Бетховена: «Главное для творца быть добрым». Жестокий, бессердечный — не мыслю такого поэта. Поэту не дозволено многое.

—  А какое время в России Вам больше всего по душе?

—  Вот те восторженные годы, те годы, человек вырвался в космос, общий душевный восторг, вера в Россию. А сколько талантов в то время родилось! Господи!

—  Язычник Тарханов освоил космос еще до полета Гагарина?

—  Я улетал туда, но там как-то не очень...

—  На Земле теплее?

—  Полет Гагарина — это праздник всех, в том числе меня, когда же американские астронавты оказались на Луне — это меня потрясло. Сказка свершилась. Но шла холодная война, меня поразило, что только махонькая заметочка в «Огоньке» появилась, поэты, писатели молчали... А у меня родилась поэма, в газете была опубликована, в нашей газете «Ленинская трибуна». Я отправил ее в Штаты. Через год мне из Хьюстона, из НАСА пришла благодарственная открытка с астронавтами и там по-английски «благодарим». Конечно, у меня все хранится.

—  Тарханов — член экипажа?

—  «Благодарим за послание, оно так необходимо и нам, и вам».

—  Вы пишете на родном языке?

—  Так по судьбе сложилось, я пишу на русском, на великом русском.

—  А огцущение — мансийский или русский поэт?

—  Я, поэт языческий, передаю дух народа. Я уже говорил, что бабушка меня слепила язычником. Перед глазами у меня по сию пору эти амбарушки, что стоят за нашим домом, священные лиственницы у крыльца, это дыхание тайги и вечности. Удивительно, бабушка, когда придет из амбаров, унося шайтанские подарки, то сразу к иконе. У нас дома была икона Ильи-пророка. Отсюда мои стихи «Праздник грома», «О пророке». Она умиляющим лицом светилась, лицо я запомнил, память у меня изумительная, вот благодарение Илье-пророку, и проливался обязательно дождь. Она выходила на крыльцо, вся светилась. Будучи студентом, я вдруг это вспомнил и подумал про себя, если у меня будет сын, назову его Ильей. Все так и получилось.

—  По божественному соизволению?

— Да.

—  Своего читателя знаете в лицо?

—  Он мне видится задумчивым, романтичным, веселым и ироничным.

—  В обыденной жизни шел столбовой дорогой или сторонкой, таежной тропкой?

—  Мог бы ответить — таежной, но скажу от души. Одно из моих ранних стихотворений в Ленинграде родилось, там строки «Много в жизни железных дорог, пешеходную я выбираю». Я пешеходной трудной дорогой и шел, и иду в поэзию. Где-то внутри себя решил, что я сам должен, обязан прийти к той вершине, к которой иду.


—  Что особенно тревожит в жизни современников, единоплеменников ?

—  Я недавно побывал на родине, побывал и в забытой деревушке, где прошло мое детство, в Карагаево. Тревога — безработных много, некуда сдавать пушнину, ягоды, травы, рыбу. Раньше даже в нашей деревушке был рыбучасток, госпромхоз. Но есть хорошая деталь нашего времени: комитеты Севера помогают по силе и мере возможностей коренным северянам Югры развиваться, но развиваться ближе к природе, народу, к деревне, тайге, воде.

—  Литераторы финно-угорского круга ищут дружбы друг с другом?

—  Да. Это удивительно, прямо скажу, в истории человечества. У нас прошло восемь конгрессов международных, последний у нас в Ханты-Мансийске.

—  Дружат поэты — дружат народы?

—  Это здорово.

—  У каждого поэта свое время?

—  Бывает. Я родился в свое время, нужен этому времени: ведь когда много зла, то должны быть и добрые люди. Я как раз такой человек — мятежный борец, для меня немыслимо, чтобы не правила справедливость, доброта не торжествовала. Я думаю, что очень нужен этому времени..

—  Поэтам нужны союзы?

—  Очень. Я храню у себя редкую информацию. В 1898 году Лев Толстой, провожая в ссылку своих единомышленников Черткова и Бирюкова, прибыл на Московский вокзал, ему устроили овацию, корреспондент газеты задал вопрос. Толстой отвечает: вы задаете мне вопрос, нужен ли сейчас нарождающийся Союз писателей российским писателям? Двух мнений здесь не должно быть, Союз — эмблема единства, он нужен не только народу, а в особенности российским писателям. Вот что сказал Лев Николаевич.

—  В чем призвание поэта?

—  Я задумывался над этим, бывают такие минуты раздумья: главное — помогать природе и человеку, они очень нуждаются в нашей помощи всегда. Я вообще убежден, что человек, как высшее разумное существо, призван на этот свет в помощь природе. Именно тогда случаются красивые города, ухоженные поля, на которых колосится зрелый хлеб, замечательные дороги.

Омельчук: Красивые женщины — от Бога?

Тарханов: Как и поэт. «К истине шел терпеливо. // Мук моих не передать, // Господи, несправедливо // Жизни поэта лишать. // Пусть он живет сколько хочет, // Этот чудак на миру. // К небу взывающий ночью // Дать озарение злу. // И не свое ли горенье // Ты ему, Господи, дал, // В искрах его вдохновенья // Ты свою волю узнал. // Так отпусти же, Всевышний, // Вечность ему от весны, // Верой одарит он ближних // В эти и дальние дни. // Благ он себе не попросит, // Золото он не возьмет, // Лишь благодарные слезы // Ясно в ладони прольет».


## Ольга Соляр. Директор музея


В Ханты-Мансийске появился Музей геологии нефти и газа. Музей — это скромно. Дворец. Храм!

А где же, как не в Ханты-Мансийске, нефтяном авангарде России? Лучший храм нефти. В мире.

Но здесь молятся не на нефть. На человека, который эти щедрые богатства Земли поставил на службу великой России.

Ольга Соляр возглавляет современнейший музей Югры. Югорчанка с берегов таежного Тром-Агана.


Омельчук:      Ольга      Александровна, в жизни счастье случается?

Соляр: Так мы живем ради счастья.

—  Оно само случается?

—  Если ты считаешь, что твоя жизнь должна состоять из того, чтобы сделать для кого-то,— это счастье: нужно заслужить, кому-то сделать хорошо. А если просто берешь ото всех, тогда идешь мимо и счастье собираешь. Наверное, неинтересно.

—  Вы когда для себя окончательно определили, что Вы — солнечная женщина?

—  Я до сих пор это не определила. Солнечная — но фамилии, по состоянию духа. Как получила эту фамилию — сразу ощутила себя солнечной женщиной.

—  А замуж выходила за мужчину или за фамилию?

—  За большую любовь. Мне перед детьми даже сегодня не стыдно сказать, что я вашего отца очень сильно любила. Совершенно искренне. Была любовь.

—  Они что — иногда сомневаются?

—  Бывает, задают вопросы.

—  Ваш музей —большое хозяйство?

—  Около восьми тысяч квадратных метров здание, плюс при-музейная территория, плюс люди, которые все это обслуживают, плюс фонды, которые мы собрали и которые формируем, которые будем собирать. Обширное и разноплановое.

—  Когда собралась принять на себя это хозяйство, немножко потрусила?

—  Не то слово. По-большому потрусила. Ноги ватные. Боже мой, неужели это мне доверят, и я за это буду нести ответственность?

—  Страх прошел?

—  Нет, до сих пор. Амбиции у музея большие, хотелось бы использовать самые современные музейные технологии, информационные технологии, чтобы вывести музей на новый уровень. Предоставляется возможность сделать музей XXI века, об этом только и говорят. Многие музеи имеют старые фонды, старые экспозиции, в большинстве своем приспособленные здания. Они о таком могут только мечтать. В нашем музее уникальная возможность реализовать мечту многих музейщиков — сделать музей XXI века. Мы начали с чистого листа.

—  Что сделает ваш храм музеем XXI века? Разве не экспонаты, замечательные раритеты?

—  Это классика, музейная классика, без этого любой музей не состоится. Но большинство музеев предлагает посетителю некую пассивную экскурсию, человек ходит, созерцает. Но времена меняются, жизнь идет — сегодняшний музей должен привлекать посетителя к действию, вовлекать в экспозицию какие-то интерактивные моменты, открытия, которые может сделать посетитель во время экскурсии, сам проэкспериментировать.

—  В ваш музей заходит с улицы балбес балбесом, а выходит полноценный геолог, нефтяник-газовик?

У нас это основная тема, но ни нефть, ни газ не возникли без глобальных процессов, связанных с рождением Земли. Наша экспозиция предполагает знакомить с этим посетителя путем неких экспериментов.

—  Кто должен больше измениться в музее XXI века: ваш посетитель или музейный работник?

—  Прежде всего музейный работник. Мы активно обучаем своих сотрудников, вовлекаем в процесс создания экспозиций, у нас большие связи с музеями страны. Политехнический музей в Москве обучает наших сотрудников.

—  Ольга Александровна, Ваш отец — известный театральный деятель, драматург, автор исторических сценических действий Александр Корнеев. В Вашем суперсовременном музее XXI, XXII и XXIII веков можно поставить, скажем, по Корнееву, спектакль?Впишется?

—  Когда я пришла в музей работать, в первый год мне дали тему Ермака. Ермаком отец занимался долгие годы. Нас у него было пятеро. Чем нас развлекать? Он читал нам вслух свои сценарии о Ермаке. Я на всю жизнь запомнила, он читает, как хан Кучум поднимает щит и осматривает свой щит, он продырявлен копьем, смотрит, а в это время надвигается камера, и там уже идет бой на поле. Он читал выразительно.

—  Картинно?

—  Эти картинки перед нами вставали. Телевизора еще у нас не было. Наверное, можно разыграть.

—  У Вас было прекрасное детство?

—  Я благодарна своим родителям — они меня вырастили в условиях первозданности, можно сказать, первобытности.

—  Не завидовали тем, кто живет в комфорте?

—  Мы даже не понимали, как это и зачем это — горячая вода!

—  По нашей таежной дремучести?..

—  Не было зависти, они так живут, а мы так.

—  Житье на Агане — полные штаны романтики?

—  Там, в аганском детстве, для меня было много открытий.

—  Вы Грина любите?

—  Читала.

—  Он писал про Зурбаган, наверное, где-нибудь на Агане этот его романтический Зурбаган?

—  Думаю, если Зурбаган какой-то мифический город, то тогда Тром-Аган — божья река. А если Зурбаган — направление ветра, тогда Тром-Аган — конкретное географическое место. Зурбаган — мифический город, куда стремится каждый человек. Для чего мы родились? Для того, чтобы достичь какой-то вершины. Есть романтики, есть физики. Я отношусь, наверное, к романтикам - Зурбаган мне ближе, чем, допустим, какая-то атомная станция или нейтрино.

—  Девчонка бедовая?

—  Наверно, да. Доставалось мне за всех, я старшая, за мной четверо, я их таскала везде, доставалось мне за всех пятерых. Когда мы жили на Агане, я сделала много открытий. Я тогда прочитала впервые книгу «Алитет уходит в горы», прочитала и, не знаю почему — на меня это произвело небывалое впечатление. Я вдруг оглянулась и увидела то, что описывает Тихон Семушкин в своей книге, это все окружает нас. Отец, директор школы, садит нас на лодку и везет на моторе, чтобы детей собрать в школу, за поворот реки завернул и там другой мир, совершенно другие ценности, другие обычаи, другие традиции. Наверно, дало некий толчок к моему, сейчас модно говорить, формированию менталитета.

—  Можно представить Ханты-Мансийск без вашего музея?

—  Наверно, можно.

—  Неужели?

—  Почему нет? Нашему музею по документам 15 лет. 5 лет мы в новом здании.

—  Жил Ханты-Мансийск без музея и проживет ? Не сирота, не осиротеет?

—  Будет не хватать, но круглой сиротой не станет. У нас же достаточно музеев.

—  Baш-mo заглавный?

—  Вы льстите. Наш заглавный музей — Музей природы и человека, он формировал фонды на протяжении 75 лет, открыл сегодня новейшую экспозицию, тоже идущую вразрез с классикой.

—  Ханты-мансийские музеи ожесточенно конкурируют между собой, за природу, за человека, за человека подвига?

—  Мы, скорее, дополняем друг друга. Когда очень важные мероприятия в округе, мы негласно делим между собой часть жизни, сторону культуры, какую показывает каждый из наших музеев. О конкуренции я не слышала.

—  Вы дружите?

—  Мы? Да. Я надеюсь, в ближайшем будущем, лет через пять, наш музей займет достойное место среди научных учреждений.

—  В музее есть самый драгоценный экспонат?

—  В финансовом выражении? Это бриллиант, который нам подарил спикер Совета Федерации Сергей Миронов. Он — геолог, побывал в музее и в благодарность, что мы ему показали, выслал в подарок огромный агат и бриллиант из кимберлитовой трубки в Якутии. К самым ценным раритетам мы относим керн из первой березовской скважины 1953 года...

—  Сентябрь?

—  Эпохальное событие, сентябрь, музей. Не было бы березовского события, боюсь, не возникло необходимости музея. Из ВсеГЕИ, из Санкт-Петербурга привезли коллекцию кернов. Это начало начал. И нашего музея, и тюменской эпохи.

—  Родословную вашего музея надо честно начинать с березовского сентября 1953 года?

—  Вы меня не ловите.

—  Неуловима?

—  Это эпохальное событие, которое подтолкнуло регион к промышленному развитию. Ранние известия о нефти, о газе, о мертвых болотах, вы легенды не хуже меня знаете, Анатолий Константинович. Мы сегодня ищем документальные подтверждения информации журнала «Нефть России», что в 1874 г., не помню точно, на торговую выставку в Париже крестьянин Решетников из Тобольской губернии привез образцы сибирской нефти и за это получил диплом. Это конец XIX века. Вот это и есть наше начало.

—  Для небольшого Ханты-Мансийска ваш музей не очень крупен?

—  Югра заслужила этот памятник, наш масштаб.

—  По размеру?

—  Достойно.

—  По масштабу?

—  Но подвигу.

—  Скажите, вы — музей людей? музей вещей?

—  Музей знаковых судеб, знаковых событий, представленных предметным рядом.

—  Какие акции системно проводит музей?

—  Акция «Дни Политехнического музея в Югре», он приехал к нам своим коллективом, со своей выставкой, не только показали выставку, но и обучали сотрудников. Выставку мы провезли по городам округа. Скоро каждый музей округа, их у нас около сорока, представит один-два экспоната, а в общем музеи Югры представят территорию округа. Проходит акция «День дарителя» — к нам приезжают ветераны из Мегиона, из Нижневартовска, из Советского, из Нефтеюганска, из Тюмени приглашаем. Посредством таких акций собираем свои фонды. Целенаправленно собираем материалы о людях, именами которых названы месторождения, про Владимира Шпильмана собрали, про Базарова, у нас в плане Степан Повх, братья Бушковы.


—  Вы сегодня — головной музей геологии в России. Все ваши конкуренты честно смирились?

—  Это Вы так решили?

—  Я спрашиваю?

—  Нет-нет, конечно. Музеев нефти и газа в мире всего 14.

—  На все пять обжитых континентов?

—  Большинство из них — на бывших месторождениях. Ушли нефтяники, а память осталась. В Техасе такого рода музей, в Германии — город Вице, там добывали шахтным способом нефть. В Баку, знаете, «лес» нефтяной, каждые полтора-два километра — вышка, вышка, вышка, вышка. Сегодня это музейное место. Музейный экскурсовод, небольшая территория метров на двадцать огорожена жердями, он берет жердь, толкает в болото, крутит, вытаскивает, с нее нефть капает. Представляете? Вот это музей, я понимаю.

—  Ольга Александровна, вот однажды Вы обидели медведя. Вы сказали: медведь не знает, где живет?

—  Я сказала не так.

—  А как?

—  Я сказала: «Медведь не знает, с кем жить». Это единственное животное, которое не имеет постоянной пары и встречается с медведицей только на период, грубо говоря, чтобы родить потомство. Потом они разбегаются.

—  Честный мужчина?

—  Человеку не подобает жить так же.

—  Но медведь знает, где живет — он метит свою территорию?

—  Территорию, да, место жизни, но — с кем? Вот о чем речь шла. Я работала немножко учителем истории, обучала охотоведов в училище, они мне поведали эту историю. Я была удивлена, потом стала наблюдать: действительно так.

—  Жила бок о бок с медведем и не знала его мерзкие мужские повадки?

—  Не будем уточнять.

—  Много раз по жизни приходилось преодолевать себя?

—  Наверное, каждый раз. Начинаешь взвешивать: за — против, насколько это навредит, очень часто приходится преодолевать, не искать пути выгоды лично, а преодолевать себя. Преодолеваешь — делаешь для других.

—  Какое время в жизни женщины самое продуктивное?

—  Вы женщину, как биологическую особь рассматриваете или социологический объект?

—  Вы себя как?

—  В социуме. Наверное, это время, когда уже выросли дети, накопился богатый жизненный опыт. Чтобы поднять детей, нужно много уметь, а если не умеешь — научиться. Как говорится у солдат: не хочешь — научишься. Куда деваться — пока дети растут? Когда с детьми все в порядке — хочется уже самой раскрыться. Лично для меня самое продуктивное время — когда подросли дети, заимели семьи.

—  Что удалось в жизни лучше всего?

—  Дети.

—  Жизнь — вызов? или — соблазн?

—  Не вижу никаких соблазнов.

—  Сплошной вызов?

—  Сплошная жизнь.

—  Поют: говорят, геологи-романтики... Честная правда?

—  Наверное, да. Если за человеком нет совершенно никакой романтики — что его понесет в тайгу?

Омельчук: Зурбаган?

Соляр: Тромаган.


## Василий Сондыков. Спикер


В далеком сибирском Селиярово — таежная глушь! — засверкали купола нового православного храма. Наверное, больше всего этому радовался язычник Василий Сондыков. Это благодаря его радениям в родном селе зазвучали умолкнувшие колокола.

Селияровский уроженец — хантыйский парнишка, рыбак Василий Семенович Сондыков — спикер Ханты-Мансийской окружной Думы. Он возглавил югорский парламент на старте нового века.

В конце двадцатого — Василий Сондыков, который вошел в элиту Югры еще в советские времена, представлял интересы Севера в союзном Верховном Совете и российском парламенте.


Омельчук: Кем мечтал стать сын хантыйского рыбака Вася Сондыков?

Сондыков: В селе Селиярово кроме колхоза ничего не было. Колхоз считался миллионером. От старого до малого все работали в колхозе. Я честно считал, что должен жить и работать в колхозе. Но отслужил в армии, и у меня резко изменились планы. Сестра Тамара закончила Ханты-Мансийское педучилище и распределилась в Нижневартовск. Нижневартовск начинал греметь, Самотлор обещал большую нефть, геологи обещали. Отслужив три с половиной года в Польше, я поехал к сестре на стройку.

—  Прощай, селияровские мечты?

—  До 19 лет я рыбачил в колхозе. Ловились летом и зимой — щука, язь, чебак, осенью уезжали в речки, селияровская речка, окуня добывали. Зимой ставили атармы на Оби, атарма 11 метров длины, опускали огромнейшие лесины, затем спускали невода под воду, а через два-три дня поднимали мотню. Там уже шли царские уловы: осетр, нельма и стерлядь.

—  Когда первого своего осетра поймал рыбак Сондыков?

—  Мне было лет 14, я уже в бригаде работал, в бригаде Конева Виталия, знаменитый бригадир-башлык, он меня к себе взял. Поскольку отца у меня не было, за отца наставником стал Виталий Иванович. Мне было очень приятно у него поучиться многому.

—  Осетр оказался побольше, чем рыбак Вася?

—  Конечно. У нас дома, у мамы — целая поленница: нельмушки, стерляди, осетришки. Хочется к кому-то в гости, с поленницы берешь пару нельмушек, пару стерлядей и пошел в гости к друзьям. Берешь топор, раза три ударил, рыбина разваливается, морозы большие стояли, и кушай.

—  Морозы покрепче?

—  До 55-56 градусов доходило. Регулярно. Сейчас погода изменилась, в прошлом году до сорока изредка. В Нижневартовске держались суровые морозы. Сейчас тепло пошло. Раньше выйдешь, вдохнешь воздух морозный, и выдыхать не хочется, замерзало на ходу.

—  А девки на морозе румяные? Морозостойкие?

—  Девчонки валенки надевают, шубки и побежали на танцы. Не пугало. Удивлялись порой, хозяин собаку не выгонит из дому, а мы бегали на танцы, ездили по деревням, концерты ставили.

—  Жизнь устраивала много неожиданностей?

—  Мы дружные комсомольцы, построить танцевальную площадку — договорились с совхозом, с директором, взяли лошадь, поставили ее на баржу, увезли, заготовили лес, сплавили его, распилили уже в деревне и, высушив, построили танцплощадку. Мы делали в деревне все, чтобы жизнь себе устроить хорошую.

—  У Вас есть личный рецепт счастья?

—  Я никогда не думал, что буду работать в Верховном Совете Российской Федерации, стану депутатом, деревенский парень. Мне тяжело было внедряться, я приехал в Нижневартовск — семь классов образования. Селияровских семь классов.

—  Селияровская академия?

—  Да. У нас большая семья, больше не пришлось учиться. После армии я и работал, и заканчивал вечернюю школу. Техникум заочно, институт Томский заочно, строительный — кандидатскую три года назад защитил. Цель у меня в жизни — иметь высшее образование. Как только закончил институт, сразу стал секретарем парткома, затем — председателем Нижневартовского райисполкома. Потом уже и в Верховный Совет меня избрали.

—  В Селиярово часто наведываетесь?

—  Сейчас часто. Мы создали интересную структуру, которая помогла нам восстановить заброшенную церковь в Селиярово, ей 130 лет. В свое время люди ходили молиться в эту церковь, с бедами, с радостями приходили, детей крестили. Пришли новые власти, сбросили купола, растащили иконы, срезали кресты. Много-много лет служила клубом, контора там была, потом лет двадцать стояла без окон, без дверей. Я со спонсорами восстановил эту церковь и горжусь тем, что в своем селе дал новый импульс жизни. Церковь появилась, люди стали добрее, владыка Димитрий направил отца Андрея, отец Андрей там работает. Уже хор создал, мальчиков и девочек, хор взрослый. Жизнь в селе кипит.

—  Остались в Селиярово старики, старушки, которые помнят пацана Васю Сондыкова?

—  Им уже лет по восемьдесят. А которым и девяносто. Подходят, меня целуют, я их целую, это все мои учителя, я счастлив, что имею возможность с ними общаться. Они видят, что я селу помогаю, сейчас бюджетные деньги пошли, поскольку у села нашли большую нефть. Юганскнефтегаз разбуривает, добывает нефть. Считаю, большое будущее у моего родного села.

—  Земляки, землячки своего прославленного земляка хвалят, жалуются, может быть, ругают?

—  Жалуются, где-то что-то не получается. Я приезжаю с главой района, всегда прошу, чтобы подъехал генеральный директор Бульба Владимир Анатольевич, мы вместе садимся за стол переговоров, собирается сход граждан. Мы смотрим, какие вопросы деревня ставит, как мы их разрешим.

—  Василий Семенович, Югра на рубеже веков похорошела, похорошела заметно. В этом есть вклад законодателей?

—  Можно вспомнить далекие годы, когда в Ханты-Мансийском автономном округе проживало не более 120 тысяч человек. Сегодня проживает уже полтора миллиона жителей. Это люди, которые приехали по зову сердца, остались, остались навсегда. Наш округ быстро развивается. Сейчас еще более быстрый темп. Мы построили два крупнейших моста — через Обь и через Иртыш, дали возможность строительства дорог к городам, селам, деревням. Практически сегодня к каждому селу, к каждому поселку мы имеем проезд. Много еще надо дорог строить, но мы считаем, что это огромнейшая заслуга и правительства, и губернатора Александра Филипенко, и нашей Думы. Конечно же, наших нефтяников, газовиков, строителей и всех, кто работает на прекрасной и чудесной земле Югры. Мы, законодатели, сыграли свою роль. У меня в Думе 25 депутатов, из них семнадцать — генеральные директора крупнейших объединений.

—  Сондыков — спикер генералов?

—  Так. Владимир Богданов — у него более ста тысяч работающих. Сургутнефтегаз. Возьмем газовиков Юрия Важенина — у него тридцать тысяч. У Павла Завального в Тюменьтрансгазе — сорок тысяч работающих.

—  Палец в рот не клади?

—  Да. Практически мы обеспечили законодательную базу всем жителям Ханты-Мансийского автономного округа. Обеспечили. Эти законы работают на жителя нашего округа. Здесь и пенсионеры, здесь и дети, здесь и афганцы, здесь и предприятия нефтяные, газовые, местная промышленность — законы, которые мы приняли, они работают практически.

—  Вы давний, Василий Семенович — депутат. Работа, наверное, вредная и иногда противная?

—  Бывают сложные периоды. Подходит осень — нам правительство направляет бюджет наступающего года. Конечно, спорят депутаты.

—  Это самое противное?

—  Они хотят, чтобы на «мою» территорию было больше денег. Я их понимаю. Они избраны от городов, от сел, от деревень, им хочется, чтобы они как можно больше построили объектов у себя на территории. Кому-то не нравится, как резко депутаты выступают. Но мы находим компромисс, создаем согласительную комиссию от правительства, от муниципальных образований, от депутатов, стараемся урегулировать все, чтобы не было конфликтной ситуации.

—  У Вас избирательный округ — весь автономный округ. Избиратели приходят со своими нуждами, проблемами, наверное, порой с очень мелкими нуждами?

—  Поскольку я избирался от малочисленных народов ханты и манси, мой округ — начиная от Нижневартовска и заканчивая Березово. Почти миллион избирателей. Тяжело сагитировать всех избирателей, чтобы они пошли за тебя проголосовать. Но я родился, вырос здесь, работаю всю жизнь в округе, многие меня знают, стараюсь, чтобы люди меня знали, помогать им. Конечно, избиратели приезжают. Когда бы он ни приехал: утром, в обед или вечером, я всегда готов принять человека, выслушать его. Если смогу — помогаю, если нет — обращаюсь в правительство, в муниципальное образование для того, чтобы человек с этой бедой разрешил проблему.

—  А когда не можете помочь?

—  Большинство людей просит жилье. Сегодня бесплатного жилья уже нет. Надо участвовать в ипотеке, брать ссуду. Приходится рассказывать, как это можно сделать, куда обратиться, как быстрее разрешить вопрос. Человек начинает действовать как положено, и практически разрешается вопрос. У нас сегодня строится жилье неплохо. Мы поставили задачу: довести строительство жилья в округе до одного миллиона квадратных метров. Считаю, если мы такими темпами будем строить, то за десять-двенадцать лет разрешим эту сложную задачу. Вы знаете, какое прошлое мы получили: деревянные бараки-двухэтажки, фенольное, ветхое, изгнившее жилье. Люди, которые здесь работают и по тридцать, и по сорок лет, заслужили, чтобы жить в добротных квартирах.

—  Василий Семенович, помните родовые хантыйские обычаи?

— Помню и соблюдаю. Конечно. Когда я работал председателем райисполкома Нижневартовского, мы первыми начали выделять и отводить родовые угодья. Вы помните старый лозунг «Нефть любой ценой»? Я всегда себе задаю вопрос, это какой же ценой надо было добывать нефть — любой? Лозунги эти «на ура» принимались. Неправильный лозунг. Надо очень бережно с землей обращаться, брать нефть качественным оборудованием и чтобы люди с душой работали. Резко изменилось отношение к земле и к добыче нефти. Наши нефтяники применяют самые современные технологии, берегут землю. Когда мы начали отводить родовые угодья, чтобы ханты и манси на этой земле могли быть хозяевами, работали с нефтяниками, соглашения различные подписывали. Традиции, чтоб олени ходили по нашей земле, чтобы рыбу мы добывали, ягоды собирали и грибы, это все у меня осталось. Я стараюсь обязательно выехать, пособирать грибы, ягоды, половить рыбу, весной, летом, зимой.

—  А детей воспитывали? Они помнят дедовские обычаи?

—  У меня два сына, оба родились в Нижневартовске. Один окончил Тюменский индустриальный институт, второй Плехановскую экономическую академию. Старший помогает строить жилье, соцкультбыт в селе Селиярово.

—  У меня есть знакомый поэт ханты Роман Ругин, он как-то признался: мы, говорит, ханты — народ хитрый. Ханты хитрый народ? Вообще-то впечатление — предельно бесхитростный.

— Вы правильно подметили. Ханты не хитрый народ, ханты добрый народ. Ханты в переводе — человек. Если к ханты кто-то забрел, пришел, он его и накормит, и напоит, еще и спать уложит в чуме или в избе. Он никогда не схитрит, не обманет, он всегда расскажет правду. Я думаю, эти черты доброты заложены именно в душе наших ханты.


—  Что в этой жизни всегда привлекало?

—  Меня? Мой родной край. Моя Югра. Мне же много было предложений в свое время, мне предлагали в Совмине Российской Федерации работать. Я даже в семье не сказал никому. Предложения были, мы и жену устроим, квартиру в Москве дадим, вы будете прекрасно работать. Я своим традициям не изменил и не изменяю, и правильно сделал. У меня есть шестое чувство, за все свои шестьдесят лет не оставить округ. Здесь живут мои люди, здесь мои земляки, здесь мои друзья живут, мне просто приятно работать и жить в этом удивительнейшем крае, где живут замечательнейшие люди. У нас 124 национальности проживают, мы никогда не имели никаких осложнений, распрей, у нас единая братская семья и впереди только труд. Дай бог, чтобы мы еще много сделали для наших людей.

—  Василий Семенович, Вы — политический человек, политика — это всегда интриги. По силам политическое и придворное интриганство простому парню из тайги?

—  Я в политике давно. Стараюсь избегать, как всякий бесхитростный ханты. Только дело, работа.

—  Наверное, много суеты в жизни. Когда хочется помолиться таежным богам?

— Я люблю реки, Обь, Иртыш, Вах, Назым. Нравится сесть на лодку, уехать, поставить сеть или удочкой поймать рыбу, сварить уху, посидеть с.друзьями у костра.

—  Только с друзьями?

—  Вот один случай, мы втроем к избушке пробрались, уже декабрь был, 10 декабря, минус 34 градуса, открываем избушку, а там медведь. Шатун. Два года назад. Он выскакивает.

—  10 декабря!? Отмечали годовщину Ханты-Мансийского округа?

—  Вы представляете, наш округ отмечает, и на тебе! Открываем, а там медведь. Шатун, все переломал в избушке. Я нес как раз мешок картошки, раз приехали на три дня, четыре ведра картошки было. Я разворачиваюсь, и с этой картошкой бежать.

—  Жалко картошку бросить?

—  А что мне делать? Потом врубился, думаю, зачем я картошку тащу. А медведь сзади. Я бросаю эту картошку, отбегаю с ребятами, остановились. Куда от медведя убежишь? Он догоняет нас, остановился метрах в пяти и смотрит на нас. Вы не поверите.

—  Откуда, спрашивает?

—  Пересчитал нас, видно, по-своему, и побежал есть картошку. Ударил по мешку, мешок бумажный, слышу, картошка моя разлетелась, и он хрустит этой картошкой, и задом — забыл уже про нас. Два часа нас продержал. Поест картошку, посмотрит на нас и снова в избушку. Из избушки смотрит в окно на нас, мы на улице —минус 42 градуса. Но нам жарко, с нас пот течет.

—  Вегетарианец попался, видимо?

—  Потом подъехали охотоведы и застрелили шатуна. Шатун — зверь опасный, он мог бы еще кого-то задрать из людей. Пришлось убить. Нам, ханты, нельзя бить медведей, у нас свое поверье. Мы считаем, медведь — хозяин тайги. Только в исключительных случаях можно убить. Он же на нас не напал, он нас пересчитал, картошки наелся и опять забрался в избушку. Я считаю, что, может быть, и не надо было стрелять медведя, но ребята сказали, что он опасен и может принести горе другим людям.

Омельчук: Видимо, все-таки не случайно вы прихватили с собой мешок картошки?

Сондыков: Все хохочут и говорят: ходите в тайгу с картошкой.


## Юрий Вэлла. Поэт, оленевод


Честный — всегда смелый, но не всегда мудрый. Или честность — форма мудрости, смелой мудрости? Может, ему проще — он не знает, что такое не быть честным.

Если нам хочется представить, какими они были, вожди северных племен, познакомьтесь с Юрием Вэлла. Сегодня он — старейшина своего рода, рода таежных оленеводов — пянхасава. Он ненец, но — другой ненец. Из трех десятков тысяч ненцев на всей нашей планете — тысяча ненцев: пянхасава. Лесные. Таежники. Ненцы, которые не дошли до тундры, или — не ушли в тундру. Остались в тайге. Оленьи таежники.

Наверное, вожди пянхасава должны быть, как он. Честные, отчаянно смелые, мудрые, нежные. И если не шаманы — то поэты. И шаман, и поэт — посредник в разговоре с богом, с богами.

Он — поэт. Может быть, единственный на планете поэт-оленевод.

Его стойбище — на Варьёгане. Недалеко от знаменитого Самотлора. Для него — опасное соседство.

Он шел один против колонны тракторов, посягавших на его родовые угодья. Он партизанил, и рубил мосты. Он — вождь, а вождь защищает свое племя.

Он приехал в Тараскуль — подлечить раны вождя. Он закончил Литературный институт, он — профессор местного университета, в Югре издает свои книжки сразу на восьми языках.

Он — вождь таежного племени.

Он — человек мира сего.

Он счастливо не помнит о времени, не знает, не замечает. У природы нет времени, у нее — времена. Время природы не дробится на минуты-секунды, как не может дробиться на части живой поток. Раздробится — станет рядом луж. А время течет. Кто в потоке времени — не замечает этого. А если не замечать времени — не надо и понимать, что историческое время истекает. Для тебя, для твоего родного народа. У поэта-пянхасова не может быть иной участи.


Омельчук: Каждый в тайге несет свой облас сам?

Вэлла: Да.

—  Закон тайги?

—  Не знаю — национальный обычай или родовой, семейный ли, но я от дедушки с бабушкой всегда слышал: каждый свой облас несет сам. Неважно: возраст и пол никакого значения не имеют. Если у тебя много багажа — научись выбирать необходимое. Остальное оставь дома. Такое воспитание и такая поговорка —человек берет с собой в путь только необходимое.

—  Ребенок, женщина, старуха?

—  Никакого значения.

—  Скажи, Юрий Кылевич, оленье стадо — кошелек оленного человека?

—  Нет. Оленье стадо — жизнь оленного человека. Немного — кошелек, но и страдание, и счастье, и заботы. Не по отдельности, вместе. Кошелек тут самая-самая маленькая часть. Может, и никакой.

—  Твое стадо где нынче летует?

—  На нашем стойбище, на летней стоянке, на летнем пастбище. Приток Агана Ватьеган и приток Ватьегана — Тельтяха.

—  Сам Вэлла сейчас отдыхает — кто со стадом управляется?

—  Дети, внуки. Внуки входят в тот возраст, когда, по нашему понятию, они должны стать хозяевами.

—  Доверяем — безоговорочно?

—  Без этого нельзя.

—  Управятся лучше самого Вэлла?

—  Мы ставим вопрос так: если он сейчас не управится без меня, значит, завтра управится. Он должен совершить все ошибки, чтобы намотать их на длинный оленеводческий ус. Если даже ус у него еще не растет, он учится в 9-м классе.

—  Но уже командир?

—  Старший на стойбище.

—  Стадо пожирнело, нагулялось?увеличилось?

—  Грех так говорить. Живем потихонечку.

—  Можно жить без оленя, другие же живут?

—  Нет, нет. Если пожил с оленями, то уже не можно. Это же целый мир, это мировоззрение. Как шагнула твоя жена, что она делает сегодня и будет делать завтра, что делает твой внук, внучка — все зависит от того, как вели себя твои олени.

—  Вашу семейную школу на стойбище еще не упразднили?

—  Официально ликвидировали.

—  Почему?

—  Пришел новый глава администрации нашего Нижневартовского района и первое, что сделал в первый же месяц, — нашу стойбищную школу ликвидировал. Но мы ее восстановили, другие чиновники оказались милосерднее. Директор школы Варьеганской базовой, при помощи председателя районного комитета по образованию, при помощи окружного департамента образования, немножко помог губернатор Александр Васильевич, два раза на прием вынужден был идти к Филипенко, чтобы единственная стойбищная школа в России с лица планеты не исчезла. Школа существует, мы к закону присоединились. Вписались в закон — в домашней форме обучения.

—  Губернатор Филипенко всегда внимательно выслушает оленевода с Варъегана Юрия Вэлла?

—  Он выслушивает.

—  Реагирует?

—  Мне его жалко по-своему бывает, у него своих забот много и тут еще Вэлла, у которого постоянно куча проблем и все норовит на губернаторскую шею. Это же обуза.

—  Вот Вэлла губернатора пожалел. А губернатор — Вэлла?

—  Меня жалеть не надо. Губернатор не просто рассуждает с позиции Вэлла. Вот существует стойбищная школа — альтернатива сегодняшнему интернату. Стойбищная школа — тот же интернат, только наоборот. В интернате собираются от семьи оторванные дети. А в стойбищной школе учителя отрываются от своей семьи, они живут на стойбище, далеко от семьи. Дети — на родном стойбище. Получается, хочешь не хочешь кто-то все равно должен жить в интернате. У нас на стойбище.

—  Учительницы на стойбище долго не держатся?

—  Куда там.

—  Трудно долго продержаться?

— Я их нисколько не осуждаю, прекрасно понимаю, что такое жить оторванным от семьи, от большого внешнего мира. У нас электричество есть, но оно не такое, как в городе, у нас есть связь с внешним миром, мобильная связь существует, но все-таки не такая устойчивая, как в городе. Интернет стойбищный существует, но иногда он пропадает.

—  Учебный сезон продержалась — уже хорошо?

—  Да. Я считаю, молодцы, семья у нас отработала, муж с женой — Жиделевы, Сергей с Натальей, молодые специалисты, приехали из Курганской области и отработали два года.

—  Стойкие?!

—  Полных два года. Они хотели бы продолжать и дальше, но — дело молодое — она забеременела, как я могу этому препятствовать? Рад за них. Когда я с ними знакомился, сразу задал вопрос: «А забеременеете?» Они приуныли: «Будем воздерживаться». — «Нельзя этого делать». Не монастырь. Да у нас ведь и ночь полярная. Какое семейное счастье без детей?

—  Юрий Кылевич, задумывался над вопросом — кому нужны твои стихи? Ну позарез!Жить не может, жизнь не в жизнь, без стихов Вэлла?

—  Ой, я...

—  Кроме самого?

—  Никогда об этом не задумывался. Я всегда писал для себя. Правда, в школе еще я для одноклассниц писал.

—  С тайными умыслами?

—  Дай подумать. Наверное, всегда и в первую очередь — для женщины. Для женщины.

—  Она читает? понимает?

—  Но ведь кто женщина? женщина — мать, женщина — это дочь, женщина — это внучка, женщина — это жена. Соседка, сестра, сноха.

—  Чужая жена?

—  Да. Чужая жена — тоже женщина. Женский диапазон расширяется и цель поэзии, наверное, расширяется.

—  О радости пишешь? Или о страдании?

—  Не выбирал, и так, и так. Не знаю даже, как ответить. Какая может быть радость без страдания? Какое может быть страдание без радости? Если не было радости.

—  Что хочешь сказать человечеству: женщинам—отдельно, а человечеству?..

—  Такой цели не ставил. Вот к молодому человеку обращаюсь, есть такие мои строки. Все равно я думаю о женщине, потому что он не один в этом мире, этот молодой человек, вокруг него тоже женщины.

—  Стих — это добытая птица? А если — добытая, обязательно подстреленная?

—  Нет, нет, нет.

—  Вольная?

—  Нет, нет, нет. Стих нечто неуловимое, вернее не стих, поэзия. Я вообще воспринимаю: стих — это одно, поэзия — это другое. Поэзия, истинная поэзия, строчка в поэзии, слово в поэзии — это настолько неуловимо, настолько зыбко, вроде бы вот оно, пытаешься схватить, но сквозь пальцы ушло, уже нет.

—  Вольная птица?

—  Наверное, вольная. Она хочет — поддается, не хочет — не поддается. От меня, писателя, не зависит, наверное, не должно зависеть. Иначе бы мы писали по плану. По плану.

—  По разнарядке?

—  Сегодня — лирику дать, завтра — эпическое произведение, а послезавтра — надо несколько строчек, посвященных новой трубе, которая свяжет Россию с Грецией.

—  Вот поэзия — вольная птица, а как жанр или порода: глухарь или лебедь?

—  Ой, скорее ворона!

—  Белая? Белая ворона?

—  В моем роду наиболее почитаемая птица — ворона. Она приносит весну, приход весны — отел, а олений отел — это радость будущего. Чем лучше прошел отел — тем возможность скорее обрести кошелек, как Вы говорили. Я никогда не выйду на уровень, что мое стадо станет моим кошельком, но один мой сосед сказал, стремиться к этому надо.

—  Последнюю книгу издавал сразу на родном, на русском, французском, эстонском, впереди английский, немецкий. Это попытка хитрого таежного оленевода достучаться до всего человечества, до легкомысленной парижанки?

—  Достучаться — не знаю. В первую очередь, я, конечно, думал о своем собрате, о своем родственнике. Поэтому книжка в подзаголовке обозначена «Книжка для ненецкого студента». Я пытался своему родственнику открыть возможности других языков, как их легче воспринимать через свой язык, пропуская через свой. Естественно, еще и через русский, который для нас является вторым родным. Каждый из сегодняшних студентов изучает иностранные языки. В нынешнем году в Югорском университете в Ханты-Мансийске открыли кабинет венгерского языка. Приезжаю из санатория, и мы с издательством начинаем работать над четвертым вариантом — с венгерским языком.

—  Юрий Кылевич, одно время было свободно место президента ЮКОСа. Поставили бы тебя президентом крупной нефтяной компании, интересно, как бы нефть добывал?

—  Этого не произойдет никогда...

—  Свободный поэт может пофантазировать?

—  Я еще в 1992 году, разговаривая с одним из нефтяных королей, с Анатолием Сиваком, сказал: почему бы нет, мне, допустим, стать руководителем нефтяного предприятия? Что бы я сделал в первую очередь? Я на первый план вынес бы экологическое благополучие — на самом месторождении и вокруг месторождения. Во всем остальном: технологии добычи нефти, экономические рычаги — я бы полагался на коллектив, который мне в наследство достался. С первого дня написал бы заявление, поступил либо на экономический факультет университета, либо на нефтяной.

—  В Тюменский нефтегазовый университет — менеджер нефтекомпании.

—  Хорошо, в нефтегазовый университет менеджером. Надо посмотреть — что для меня лучше подходит. Старался бы быстрее освоить новую профессию. Вникать постепенно начал бы — этого заменить, этого убрать. Главным критерием замены служило бы его личное отношение к экологическим проблемам. Почему? Потому что в советское время сильно страдала эта сторона у наших нефтедобытчиков, сильно страдала. После я все надеялся, мы изменяемся, время другое, следующее поколение приходит, мы должны измениться. Нет, я до сих пор чувствую — мы не хотим меняться. До сегодняшнего дня продолжается.

—  Для вольного таежника Юрия Вэлла нет табу, скажем, профессионально грамотно добывать нефть? Табу нет?

—  Был момент, я генеральному директору «ЛУКойл—Западная Сибирь» Владимиру Некрасову предложил: давайте в качестве эксперимента на части месторождения я буду пасти оленей, а вы добываете нефть. Если у нас благополучно будет идти добыча нефти, безаварийная, нормальная добыча, и без потерь идти оленеводство, мы с вами сумеем другим доказать, что вот соседство, плотное соседство возможно. Давайте попытаемся. Он отказался. Почему-то. Я считаю, это возможно, тут главное —желание. Когда работают одни и те же люди, они привыкают к обстановке быстро. Он начинает понимать, ага, вот здесь каждый день проходят олени, мне надо быть осторожным, здесь их не бывает — можно быть посвободнее.

—  С точки зрения вольного жителя тайги: власть всегда лукава?

—  Да. Она вынуждена быть такой. У власти своих денег нет, а основной кормилец у нас сегодня, увы, нефть и газ. Ненцы говорят, настоящий оленевод — тот, у которого все олени в упряжке идут ровно. Допустим, мужская упряжка — пять оленей, и все пять оленей идут ровно. Никто не отстает и никто не рвется вперед. Если какой-то олень рвется вперед — он скоро выдохнется, через несколько стоянок его придется бросить. Остальным четверым будет туго. Который с ленцой идет, остальным будет труднее. Я считаю, если бы наш лидер был хорошим оленеводом, у него бы все олени в упряжке шли в ряд. А у нас сегодня два оленя тянут — остальные с прохладцей бегут. Два оленя — нефть и газ. Остальные — с прохладцей.

—  Кстати, как поживает Ваш подарок — президентский олень?

—  Президентская оленуха живет нормально. Нынче, кстати, она родила олененка, мальчика, и дочь ее, позапрошлогодняя дочь, она тоже родила олененка. Внуки президентских оленей.

—  А Владимир Путин помнит, что в Варьеганской тайге пасутся его олени?

—  Я его оповестил. Президентский олень... У нас существует обычай, мы родственнику дарим оленя, мы не ставим сразу условие, мы тебе подарили оленя, забирай его. Нет, когда хочешь, ты можешь прийти распоряжаться, но пока олень живет здесь, у него есть мама, папа, ему здесь уютней, мы это прекрасно понимаем, мы сами за ним будем ухаживать. А когда тебе надо будет — приехал, забрал. Но зато по его жизни мы будем знать все о тебе, по твоей жизни мы будем предполагать, как будет жить этот олень.

—  Путин принят в род Вэлла?

—  По жизни оленя мы предполагаем жизнь президента, а по жизни президента мы узнаем жизнь оленя. Олениха была подарена не Путину, а президенту России, и не Ельцину, а президенту России, во время правления Ельцина. Когда Ельцин начал вторую кампанию в Чечне, одновременно мамаша и старшая дочь пропали без вести, остался только маленький-маленький олененок, мы думали, не выживет, выжил. Вероятно, богам не угодна была эта война, но боги все-таки сохранили связь нашего рода с президентом, олененок выжил. Для чего? Вероятно, президент имел шанс задуматься, что эти связи, связи между животным миром, между природой и человеком, не случайны, они существуют, они влияют на судьбу, на судьбу человека, на судьбу его родины, на судьбу государства.

—  Юрий Кылевич, твой родной народ, наверное, в России один из самых маленьких? Вы себя еще называете пянхасава?

—  Да, пянхасава. Род маленький, но каждая маленькая букашка в этом мире занимает свою нишу, занимает свое место и если она исчезает, плохо становится остальному миру, оставшемуся.

—  Скажи, мы не насилуем детей, заставляя их следовать традициям дедов, прадедов, предков?

—  Я тоже дитя, сын своих родителей, внук своих дедушек и бабушек. Нет. В нашем роду человек очень рано признается взрослым, самостоятельным, я — с пяти лет, можно попозже — с семи лет. Надо мной не было командира, я уже жил по своему желанию, выполнял то, что мне хочется. Может, свобода повлияла на мой характер. Точно так же я стараюсь относиться к своим внукам. Хотя сегодня понимаю, что исподволь мной управляли и дедушка, и бабушка, и родители, но это делалось не прямо. Точно так же исподволь пытаюсь управлять жизнью своих внуков.

—  Оленевод все время под открытым небом — это заставляет думать о звездах?

—  Под открытым небом особо четко видишь горизонт. На горизонте все то, что окружает тебя сейчас. Допустим вокруг меня сейчас Советский Союз, советское общество. Я гляжу на горизонт, вижу другое общество. И, может быть, у меня начинает появляться желание, а почему бы не попробовать? Допустим, я сейчас живу где? В капитализме. На горизонт смотрю — капитализм. Почему бы не попробовать?

—  Смотрю в другую сторону горизонта?

—  Да. А почему бы не попробовать другое общество, мир, отличающийся от капитализма. В тех или иных человеческих обществах, наверное, нет совершенства. Совершенство только в человеческом мозгу — тот некий рай, который человек себе придумал. А в обычной жизни есть всегда трудности, есть легкость бытия, как у нас старики говорят — идешь и под твоими ступнями бодрое скольжение. Всякая жизнь естественна, натуральна. Какой такой мир, если вокруг только одни зайцы и совсем нет волков?

—  Женщины в тундре — страстные натуры ?Или погашенная заря?

—  Ой, вы знаете... Женщины в тундре сегодня, увы, редкое явление. Я очень много знаю тундровых ненцев-бобылей. Плотно соприкоснувшись с внешним миром, в первую очередь перенимают образ жизни мира внешнего наши женщины. Наверное, за тысячелетия с единственным мужчиной-ненцем настрадались, наскучились, какого-то свежего ветерка требуется. Я считаю, сегодняшний ненец должен быть хитрее. Обычно наши соседи ханты говорят — ненец хитрый. Считаю, сегодняшний должен быть еще умелее, еще умнее, хитрее для того, чтобы в беспощадной конкуренции редкая невеста выбрала именно его.

—  Невеста на голову выше? Жених — прилагательное к невесте?

—  Да. Да. У нас иногда говорят, я имею в виду, мои учителя, пришедшие из вашего мира ко мне в интернат, мне всегда говорили — ваша жизнь была отсталая, ваша женщина не ценится, к женщине вы плохо относились. Я внутри всегда сопротивлялся. Я не спорил, я пацан. Сегодня готов поспорить. Дело в том, что главные боги у нас — женщины. Дальше. Женщина по статусу выше мужчины. Кто она такая, женщина? Если у нее есть сыновья — она мать рода. Предполагается, кто-то из ее сыновей будет главой рода. Стало быть, она мать рода, матерь рода. А что такое мужчина? Обыкновенный член рода. Если не стал главой. Если я сейчас — глава, в данный момент я — глава рода, но только я — глава рода. Все мои братья, дяди, сыновья, племянники, внуки, они только члены рода. Они по статусу ниже женщины.


—  Юрий Кылевич, чай не допил — жена уйдет?

—  Да, да. Это один из главных наших обычаев.

—  Чай — только до конца?

—  Чай до конца не допил — жена бросит.

—  Это правильно?

—  Чай надо допить.

—  И жена с мужем — до конца?

—  Конечно. Конечно. У лесных ненцев закон существовал, нормальный ненец обязательно имеет две жены — старшая и младшая. Есть естественный ограничитель — только старшая и младшая. Как исключение в единственной сказке я слышал: третья жена, средняя. Придумайте что-нибудь. Как может следующая называться ?

—  Четвертая?

—  Вторая жена возникает только после смерти первой. Третья может быть после смерти второй. Четвертая, но не при жизни...

—  Последняя — самая любимая?

Вэлла: Старшая, младшая и исключение — средняя. Больше человеческий язык просто не может придумать. Это является естественным ограничителем. Ненецкая семья, это нормально — две жены. На человека, у которого две жены, остальные ненцы смотрят, как на идеал, с почетом и уважением. Почему? В семье даже два человека часто не могут ужиться, мужчина с одной женщиной не могут ужиться. А с двумя? Каково?

—  Нужен баланс?

—  Трое еще сложнее. Если такая семья создалась, значит, на него смотрят и говорят...

—  Настоящий вождь?

—  Какой он мудрый — сумел ужить в одной семье двух женщин. На старшую жену смотрят. На нее смотрят, раз такая семья создалась, как на более мудрую. Когда невозможно ужиться двоим, очень сложно и почти невозможно ужиться троим. Но тут присутствует слово — почти. Это не значит, что невозможно.

—  «Почти» — это искусство?

—  Воспитание шло с самого детства. Наши детские сказочки всегда чем заканчивались? Сказки заканчивались тем, что у героя появлялась старшая жена, потом младшая жена, каждый раз. Слушатели, мальчики и девочки, естественно, получали информацию о том, какая роль у старшей, какая роль у младшей, что ей больше подходит по интеллекту, по нравственным устоям ее рода, что лучше. У нее все вопросы уже сняты, она подготовлена. У старшей есть право уйти. Я — мужчина, ею не распоряжаюсь. Почему? Не я ее брал, ее брал род. Старшую жену всегда подбирал род. Почему? Как подбирал? Род подобрал то, что надо для рода. Нужна женщина, у которой больше вероятность рождения мальчиков. Это просчитывали. Умели делать без всякой науки, очень точно прогнозировали рождаемость и подбирали для молодого человека такую партнершу. У нас в роду мальчиков много. А невест на выданье? Подбирали очередную невестку для рода, чтобы увеличить вероятность рождения девочек. Говорят, почитались мальчики, не почиталось рождение девочек. Совершенно не так. Девочка имела уважение, почет в семье очень высокий, потому что ее ждали, ее прогнозировали, ее искали, подбирали. Чаще всего такая девушка становилась, у нас есть поговорка — если шаман женщина, то это шаман, лучший, выше, чем мужчина. Если глава рода — женщина, то она сильнее, чем глава рода мужчина.

—  Но не Вэлла?

—  Отношение к женщине у нас всегда было особое. Все мои стихи, моя поэзия — женщине.

—  Чай допьем — жену ценим?

—  У нас главные боги — женщины.

Омельчук: Божественные?

Вэлла: Богини.


## Любовь Чистова. Депутат


У спикера Сергея Собянина она зам и правая рука. В Думе Югры, в первые годы законодательного собрания Ханты-Мансийского автономного округа. В стартовые годы югорского парламентаризма.

Бывшему адвокату и прокурору сподручно было писать первые законы нового субъекта Федерации. Женщин наши парламенты много не держат. Депутат Чистова всегда честно представляла женский электорат, сосредотачиваясь на социальной законодательной сфере.

Она — видный деятель первоначальной российской демократии. Женщина воодушевленная и вдохновенная, она известна и как автор прекрасной прозы.


Омельчук: Трудно, Любовь Александровна, жить нареченной — любовью?

Чистова: Имя русское, хорошее, фамилия симпатичная, Любовь Чистова, не Фёкла Грязнова. Мне нравится.

—  Любовь с большой буквы не может позволить себе не любить в этой жизни, плохо относиться к людям. Злая Любовь, противная Любовь — так не бывает, верно? Большая ответственность ?

—  Любовь всякая. Скажем, безответная. Может, на чью-то любовь не ответила, не заметила. Но у меня как-то все срослось с именем. Нормально.

—  Ваши родители, согласитесь, сразу наложили эту ответственность — Любовь?

—  Я дитя любви. Наверное, в этом все и заключается. Над моим именем долго, как потом объяснили, не думали.

—  Что пьянит — весна, простор сибирский, состоятельные мужчины, любовь, может быть, урожай на грядке, добротные семейные щи или красивое вино?

—  Все в меру. Весна, мужчины.

—  Пьянят?

—  А как же! Пьянит урожай на грядке.

—  А что нужно пьянящему мужчине, чтобы опьянить вас?

—  Умен. С хорошим чувством юмора.

—  А коли умный, красивый, но без чувства юмора?

—  Девяносто девять, но не сто. Опьянит, но не до конца. Взбадривает хорошая музыка, солнышко ясное, небо чистое. Про грядку вы угадали на все сто. Нравится, когда люди вокруг открытые, довольные жизнью.

—  На грядке неурожай — Любовь зла?

—  Там козлы не помогут. Север считается вроде бы такой территорией, где тяжело живется и ничего не растет. Чистейшая ерунда. Даже если непогода, холодновато, но есть желание, если каждый день порыхлишь, польешь, подтянешь — обязательно родится. Нет неродящей земли, есть нерадивые хозяева. И хозяйки.

—  Когда потянула северная земелька? Поперву холодноватая?

—  Я всю жизнь связана с грядками. Жили-то натуральным хозяйством, и коровушки доились, и овечки бегали, и грядки следовало перекапывать. Я помню детство, в котором слишком много этого было. А потянуло лет десять назад.

—  С чем-то это связано? Забыться на земле?

—  Вся причина в моем муже, я за ним как ниточка. Ему захотелось что-то построить, у него в душе очень много таких невоплощенных архитектурных задумок. Он решил поставить сначала одно, потом другое. А где он — там и я.

—  Такая послушная, покорная?

—  32 года.

—  И можно поверить, что такой послушный характер?

—  Дайте слукавить женщине, хотя бы разочек по весне.

—  Женщина во власти, Любовь Александровна, железнее мужчин?

—  Когда женщина приходит во власть или на какую-то другую ответственную мужскую работу...

—  От большого ума или от женской дури?

—  И то, и другое. Приходит женщина сама во власть, и как-то уже не думает — она стальной становится, или мужчины рядом мягкотелые? Работа мужская.

—  С точки зрения женщины, мир, в котором мы живем, —мужской?женский? или фифти-фифти?

—  Я не отвечу, я, пожалуй, повспоминаю. Девятый класс, мы учили «Войну и мир» Толстого, и учительница...

—  Кстати: война — женского рода, а мир — мужского.

—  Она попросила нас заглянуть в словарь и выписать, что такое мир. У меня хватило сил выписать, кажется, двадцать с лишним расшифровок. Мне кажется мир — он мужской и женский. Если говорить о защите — это мужское дело, а если мир понимать, как покой, благодушие, семья («мир» — это и деревня, «всем миром» все делали). Думаю, разумное сочетание — 50 на 50. Может быть перекос в женскую или в мужскую сторону. Но исключительно присутствует и женское, и мужское начало. Мир — совместное предприятие мужчин и женщин. Абсолютнейшее убеждение.

—  Все-таки ощущение несправедливости существует?

— Пусть этим занимается Мария Арбатова, я не феминистка. Вы много говорите о женских возможностях, о женском равенстве — почему-то считается, если женщина говорит об этом — она обязательно хочет унизить мужчин. Мне кажется, мы должны рядышком идти вместе, дружненько, чужое не захватывать, свое не упускать.

—  И никогда никакой удрученности?

—  Бывает. Удрученность бывает после немужского поведения представителей сильного пола. Хотелось, чтобы мужчины во всей своей значимости и величественности все-таки маленечко слушали, что женщины говорят. И не только на кухне.

Омельчук: Может быть, кухня — лучшая аудитория?

Чистова: Что говорится на кухне — остается на кухне.


Credo Любови Чистовой: родилась, училась, работаю, люблю жизнь, работу и близких, особенно внуков, которых у меня трое. Пытаюсь писать.

Омельчук: Любовь Александровна, на Ваш взгляд, насколько в современной России решает народ, насколько — элита?

Чистова: Народ-то не решает.

—  Совсем?

—  Вы мне скажете: по Конституции народ выбирает, пользуется этим правом. Сегодня народ ленив стал. На грядки не идет, на выборы не ходит. Наверно, то, что он хочет сегодня услышать от власти, он не услышит, потому что он же ее не выбирает. Спрашивают, кто далеко-то — народ от тебя? или ты от народа? Сегодня ощущение, что народ-то как раз сам не приближается к тем, к кому бы должен идти, на кого ставить, с кого потом спрашивать.

—  А решение народа — разве только выборы?

—  Не только.

—  Разве чуткий политик, хороший государственный ум — не ощущает настроение народа? Это тоже решение народа — его настроение?

—  Безусловно, чаяния народа — это тоже часть работы. А то, что вы назвали элитой... Элита... Мне кажется, сегодня решают во многом деньги. Деньги и тот, кто ими распоряжается. Люди, которые обладают большими деньгами, даже не заработав их, тратят их как раз не на народ, не на удовлетворение потребностей этого самого народа, а на собственные удовольствия. Наверное, это не элита, в том понимании, какое Вы хотели вложить в свой вопрос.

—  Вы давно в политике. Много разочарований?

—  Разочаровывалась и в людях, и в решениях, и, может быть, в тех решениях, где сама принимала участие, но никогда не было безысходности, потому что смотришь: спиралечка опять потихонечку куда-то прибежала. Разочарование не приводит к полному пессимизму — я точно знаю.

—  А ощущение — ну, Люба, вляпалась ты в грязное дело?

—  По-крупному нет.

—  Политика — грязное дело?

—  Сама политика — дело не грязное. У нас три ветви власти. В одиночку никто не работает, депутат не индивидуалист, это командная работа, ты там член коллектива. По большому счету все равно принимают законы во имя человека. Где-то ошибаются. Но Ленин-то, помните, говорил, кто не ошибается, тот ничего не делает. Дурость-то показать, высмеять — легче всего и кого угодно — политика в первую очередь.

—  Если взглянуть с колокольни вечности, что важного для человечества, для югорского человечества сделала Дума Югры?

—  За первые десять лет Дума автономного округа приняла более семисот законов, она приняла десятки программ. Каждый второй закон — направлен на конкретного человека, на решение его социальных вопросов в области правоохранения, образования, социальной защиты. Каждая вторая программа — на конкретного человека. Сделано немало. Мы работали действительно на совесть. Создана добротная, конкретная и проверенная временем законодательная база. Ради того, чтобы люди получили то, чего они ждут, наверняка и стоит работать.

—  Есть такой термин — парламентская болтовня. Приходилось сталкиваться?

—  У нас своеобразный депутатский корпус: из 25 — 16 депутатов генералитет, так мы любовно называем первых руководителей крупных объединений...

—  Очень любовно?

—  Да. Эти люди не тратят время на болтовню. Они в курсе. Когда работаешь с руководителями — им не надо объяснять азы, как было раньше, в 90-е годы, когда у нас были кухарочки и столяры. Я хорошо отношусь ко всем, безусловно. Но руководители уже знают, что стоит за этим термином, понятием, за этим законом. Работать с ними интересно. Шелухи у нас поменьше. Мы строим работу так, что шелуху всю оставляем до заседания Думы. На заседании Думы уже конкретный разговор, понятный для всех, мы постоянно ставим рекорды по скорости рассмотрения массы вопросов в течение одного заседания. Это большая кропотливая работа. Суета, шелуха остается за кадром. Ее много.


—  Прокурорская практика помогает в депутатской деятельности? Начинала адвокатом, но большую часть юридической деятельности в прокуратуре. Депутат — адвокат? прокурор?

— Прекрасная школа. Каждый человек сложен так, ему свойственно и обвинять, и защищать, и проявлять милосердие.

—  Левое полушарие — адвокат, правое — прокурор?

—  Работа до прихода в политику дала очень многое. Знание законов — великое дело. Знание психологии человека — человека, попавшего в особую сложную ситуацию, связанную с правонарушением и крупным преступлением, — закалила, развила много добрых качеств, которые здесь пригодились. А Чистовой приходилось защищать очень многих: и кто приходил на консультации, кто писал жалобы, кто просто плакался на неустроенность. А сегодняшняя работа с избирателями — нужно быть и прокурором, быть адвокатом, который хочет помочь.

—  Что тянет к перу, Любовь Александровна?

—  С детства у меня было желание писать. Когда покинула любимую, ту самую прокурорскую работу, поняла, что что-то потеряла. Там такие люди, такие характеры! Такой сленг! Хотелось для себя запомнить и начертать. Просто хотелось.

—  Какую свою прозаическую вещь писательница Чистова оценила так — ай, да Любовь, ай, да мамина дочка.

—  По Пушкину? Я такого еще не написала.

—  Но напишу?

—  Напишу.

—  Писательское честолюбие есть? Или просто написать и гора с плеч?

—  Наверное, что ж скрывать? Но пишу не ради тщеславия, пишу, что запомнилось, что запало. Сейчас начала писать чисто «Из практики государственного обвинителя». Отдельные эпизоды, как мазок вроде бы, но увлеклась. Имею большое желание написать сибирскую сагу, чисто семейное. Сейчас набираю материал.

—  Югорская сага?

—  Нет, чисто родословное. Древо рисовать, может быть, с лиризмом, с философским раздумьем для внуков.

—  Вопрос юристу, писателю и политику Чистовой. Как Вы относитесь к такой версии — Тюменскую область в свое время дробили, чтобы все нефтяные дивиденды забрали себе наши российские, но совершенно случайные олигархи, непредусмотренные богачи?

— Для писателя можно придумать хороший сюжет. А как политик — то, что случилось по Конституции в 1993 году не думаю, что олигархи что-то решали.

—  Они воспользовались?

—  Возможно. Но я не думаю, что если вдруг сегодня ту самую раздробленную область вдруг возьмешь да воедино соберешь, олигархи останутся в стороне.

—  Версию не рассматриваем?

—  Версию не рассматриваем. Эта тема для другого разговора.

—  Как часто нравлюсь сама себе?

—  Лет тридцать назад — это случалось чаще.

—  Нравлюсь себе — делами, настроениями, поступками?

—  Хотите, чтобы я пококетничала?

—  Почему бы нет — весна, апрель?

—  Я себе нравлюсь, когда в хорошем настроении, знаю, у меня хорошее настроение — дома все улыбаются. Прихожу на работу, коллектив с ответной улыбкой. А нравлюсь, не нравлюсь? Когда в ладу с собой, с совестью. Сейчас пост идет, я хоть человек и крещеный, не сказать, что в вере так сильна, хотя надо к этому прийти когда-то. Но чувствуешь, что в это время идет согласование с самим собой, внутри.

—  Кокетство — страшное оружие?

—  Наверное.

—  В государственной деятельности?

—  Подсознательно. Да разве и по возрасту?

—  Разве это не вечно молодое?

—  Сейчас я с Вами кокетничаю, Анатолий Константинович.

—  Бывший прокурор задорный русский язык знает и пользуется, в обиходе?

—  Знаю. Знаю литературный, знаю русский, пользуюсь. Только не просите что-нибудь изречь.

—  У нас запрещено.

—  Спасибо.

—  А вот, скажем, попеть простецкие русские песни — когда наступает момент?

—  Естественно, в компании, при хорошем расположении духа, за хорошим столом — это всегдашнее русское.

—  Если стол бедный — петь не буду?

—  Нет-нет. Можно и за бедным. Все зависит не от количества выпитого, а от состояния души, той атмосферы, которая в это время. Песни люблю больше такие философские. Баллады нравятся очень, авторы наши, барды, которые действительно пишут с мыслинкой.

—  Чего больше всего не перевариваете в мужчинах?

—  Терпеть не могу необязательных начальников, просто не знаю, что бы сделала. Когда человек не хозяин своему слову, терпеть не могу абсолютно.

—  А что прощу женщине?

—  Все.

—  Мир — женский?

—  Конечно. Бог же не зря сказал: чего хочет женщина — того хочет Бог.

—  Слышала от Бога?

—  От него.

Омельчук: Главная строка в биографии Любови Чистовой?

Чистова: Родилась.


## Борис Хохряков. Мэр Нижневартовска


Он один из тех, кто успел вовремя. Самотлор, правда, уже был открыт. Но запас открытий Самотлором только стартовал. На долю дипломированного нефтеразведчика Бориса Хохрякова судьба шанс оставила. На счету начальника Мегионской нефтеразведки несколько открытых солидных месторождений — спутников великого Самотлора.

Но время заставило и подвигло изменить удачно выбранному пути. Время и народ. Северяне выбрали Бориса Хохрякова своим лидером. Он сначала возглавил нефтяную житницу России — Нижневартовский район (пятая часть добычи российской нефти), сегодня мэр столицы этой житницы — Нижневартовска.

Хохряков — человек российского перелома, но сам — резких движений не любит. Основателен, капитален. Разведка научила, нефтяная. Ведь там непросчитанный, неосторожный шаг и — авария с непредсказуемыми последствиями.

Его часто примеривают — на Ханты-Мансийск, на Тюмень, на Москву. Наверное, и губернатором бы смог, и министром, но остается верен земле, где состоялся. Земле Самотлора.

—Теплая у нас земля, — как-то признался. — И народ редкий.


Омельчук: Борис Сергеевич, Нижневартовск — город состоятельных мужчин и неотразимых женщин?

Хохряков: Нижневартовск — красивый город, в нем живут разные, в том числе, состоятельные и неотразимые.

—  Женщины особенно неотразимы на приеме у мэра, когда приходят жаловаться на свою неустроенность?

—  К мэру ходят многие. Мы должны решать те вопросы, которые возникают у людей. На приеме бывают разные, в том числе, неотразимые.

—  На что больше всего жалуются жители Нижневартовска?

—  Жилищные. Молодежь — по вопросам трудоустройства. Люди старшего поколения — по вопросам материальной помощи. Характерно, я думаю, для северных городов.

—  Пришел молодой человек, работу не может найти. Может помочь мэр?

—  Достаточно большому количеству людей мы помогаем волевым порядком.

—  Старым советским, казацким способом?

—  Никто не отрицает: это способ был и есть. При городском центре занятости создано специальное подразделение, которое занимается трудоустройством именно выпускников вузов и техникумов. Нижневартовск — студенческий город, много выпускников, этой проблемой занимается специализированное подразделение.

—  Вы возглавляли очень солидный российский район — Нижневартовский, ключевой нефтяной район России. Сейчас возглавляете город. Корректно спросить — что труднее?

—  Трудно и тут и там. Но объем работы в городе, где на достаточно локальном пространстве сконцентрировано гораздо больше предприятий и учреждений, проживает в несколько раз больше людей, работа мэра понасыщенней.

—  Жалко было прощаться с теплым Нижневартовским районом?

—  Конечно, жаль. Но я же никуда не ушел, мы соседи, часто решаем совместные проблемы — общегородского и общерайонного масштаба. На каждом этапе жизнь ставит другие задачи, которые нужно решать. Судьба распорядилась так, сегодня я в Нижневартовске.

—  Только судьба? Хохряков Борис Сергеевич к этому не имеет никакого отношения?

—  Какое-то.

—  Жителю Нижневартовска Хохрякову чего не хватает в городе Нижневартовске?

—  Нижневартовск достаточно молодой город, нам всего лишь 32 года, очень много нерешенных проблем. Как житель, в первую очередь, хотел, чтобы Нижневартовск был более зеленым, более благоустроенным, с хорошими дорогами. Мы достаточно много делали, немало сделано и нынче. Только в эту осень мы посадили в пределах пяти тысяч деревьев, продолжаем его благоустраивать, и хотелось, чтобы он стал более удобным для жизни нижневартовцев.

—  Мэр только организует или сам берет лопату? Посадить кедр в центре?

—  За свою жизнь я посадил немало деревьев и, надеюсь, будут еще.

—  Некорректный вопрос: Вам достался запущенный город; победили на выборах — за голову схватились?

—  Мне достался хороший город с букетом серьезных проблем. Они характерны для многих городов Севера, не до конца решена жилищная проблема, жизнеобеспеченность в жилищно- коммунальном хозяйстве, отсутствие достаточной инфраструктуры, городских дорог. Нижневартовск — молод, многие вопросы решены по возрасту, еще есть точки приложения очень серьезные.

—  Нефтеразведчик Борис Хохряков открыл много месторождений. А что открыл в себе и для себя, когда занимался геологоразведкой ?

—  Работа в геологоразведке позволила познакомиться с многими замечательными людьми. Самый ценный опыт — общение с людьми. Конечно, появился характер, потому что работа — на трудных направлениях.

—  Неужели пришел в геологоразведку рохлей?

—  В любом случае характер-то формируется. Трудности всегда закаляют. Работа в нефтеразведке сложная. Одно из главных, что должно быть у мужчины в этой жизни, — дело. Моя судьба, я считаю, в этом плане счастливая, всегда перепадало много дела, всегда приходилось много работать. Работа серьезная: в нефтеразведке, руководство крупными муниципальными образованиями, Нижневартовским районом и городом Нижневартовском. Вкуса к жизни и к работе я ни тогда не терял, не теряю и сейчас.

—  Наверное, бравый геологоразведчик, человек из тайги, с самотлорских болот, на чиновника в свое время смотрел с сожалением. Но узнал и эту работу. В чиновничьей работе есть свои прелести?

—  Искать прелести в этой работе не принято. Многие ругают и, в принципе, справедливо, работу чиновников. Ругают в первую очередь, потому что не знают, какой это груз ответственности, какая это большая и объемная работа. Когда удается сделать то, что намечаешь, конечно, это приносит удовольствие.

—  Каждому не поможешь, обиженных всегда больше, чем удовлетворенных. Обидно?

—  Работа мэра заключается не только в том, чтобы помогать конкретным людям. Основная работа мэра — обеспечить стабильную жизнь большинства горожан.

—  Они это заметят?

—  Почему не заметят? Люди у нас подмечают все. Конечно, стараешься помочь человеку в решении его проблемы. Помочь всем очень сложно, обиды много. Но люди имеют право на свои эмоции.

—  А мэр на своих горожан обижаться не имеет права — по определению?

—  Однозначно.

—  А хочется?

—  Такие желания нужно просто глушить. Если человек на что-то обижается, значит, что-то в его судьбе не решено. Если ты отвечаешь за город, то ты отвечаешь в конечном итоге и за каждого человека.

—  Борис Сергеевич, вот если снова начать?

—  Думаю, я бы мало что поменял в своей судьбе.

—  Когда отец Хохряков беспокоился за детей?

—  Всегда. Когда имеешь внучку, думаю, это естественное состояние.

—  Борис Сергеевич, что должен оставить отец для детей — дом, поместье, банковский счет, нравственную идею, трудоголизм потомственный, характер, фамильные устои ?

—  Главное — оставить настрой на эту жизнь оптимистичный, чтобы человек был в гуще событий, созидателем, а не просто наблюдал со стороны. Главное — научить ребенка к чему в этой жизни нужно стремиться, найти способ, чтобы у детей была возможность этого достичь.

—  Были поводы обижаться на жизнь у Хохрякова?

—  Конечно, но самое главное, что в жизни не было пустых страниц, за которые было бы абсолютно стыдно. По-крупному, нет. Все мы стараемся эту жизнь сделать лучше, да? Правильная точка зрения. Если ты не можешь изменить обстоятельства, то нужно, по крайней мере, не обижаться на них.

—  Как я представляю, молодой Хохряков был лихой ухажер?

—  Оценивать себя не очень корректно. Если Вы имеете в виду отношения к женщине, то я всегда старался относиться искренне.

—  Никакого гусарства?

—  Я вел себя ровно. Я думаю, это характерно для всех людей того времени.

—  Хохряков — земной человек?

—  Я ж не марсианин. Работа мэра складывается не только ж из разрезания ленточки при пуске объекта. Это многочасовая ежедневная работа, самое главное, чтобы она никогда не надоела и приносила удовольствие. Пуск каждого нового дома, пуск нового куска дороги. Один из принципов жизни — всегда ставить перед собой сверхзадачу. Когда ставишь невыполнимую задачу, в конечном итоге ее достигаешь. К этому высокому и нужно стремиться. Еще в начале этого года в городе было заморожено строительство водозабора. Мы его активизировали.

—  В Нижневартовске не было водозабора?

—  До сегодняшнего дня нет водозабора, идет строительство. Тот, который бы соответствовал требованиям такого серьезного города.

—  А как великий Нижневартовск умудрился не построить водозабор?

—  Так сложилось. Есть водозабор, он построен нефтяниками тридцать лет тому назад, находится в предаварийном состоянии. Водовод нового водозабора — его строительство продолжалось девять лет. 16 лет продолжалось строительство в Нижневартовске нового корпуса государственного педагогического института. Мы напряглись и в этом году его сдали. Таких сверхзадач, которые вначале кажутся неисполнимыми, — их много.

—  А Хохряков сказал, что ему достался незапущенный город.

— Я и сейчас говорю: красивый молодой город. Но 32 года — в жизни даже одного человека и то немного, а решить комплекс проблем современного города за небольшой период, наверное, очень сложно. Социальные проблемы, по сути дела, и в Нижневартовске, и в округе, и в области, толком начали решаться-то в основном в последние лет десять. Основное я бы выделил — жилье. Да, львиная часть нижневартовцев живет в благоустроенных, теплых квартирах. Но есть несколько десятков тысяч человек, которые проживают в ветхом и фенольном жилье. В Нижневартовске 50 ведомственных поселков, более двух тысяч строений, не только вагончики, это целые дома от четырех до 24-х квартир. Их проблемы надо решать. Мы активизировали жилищное строительство, много денег из городского бюджета закладываем на инженерные коммуникации. Очень здорово помогает правительство автономного округа. Но тем не менее, на сегодняшний день это одна из самых основных проблем Нижневартовска.

—  Сколько Нижневартовску нужно жителей? Оптимально?

—  Я думаю, та численность проживающих, около 250 тысяч человек, достаточно оптимальна: для объема добываемой нефти, для производства, бизнеса, которые достаточно развиты в Нижневартовске. Мы не планируем резкого увеличения числа проживающих. Я думаю, четверть миллиона — та понятная цифра, из которой нужно исходить в ближайшие годы.

—  А для них: достойная жизнь, достойное жилье, достойная зарплата? Есть гамбургский счет, а есть нижневартовский счет?

—  Да. Если по северным меркам смотреть, Нижневартовск, я думаю — один из самых удобных для горожан.

—  Как Вы реагируете на слова: Нижневартовск — столица Самотлора?

—  Прекрасно.

—  Это справедливо?

—  Конечно.

—  А вот что с Самотлором? Сегодняшний российский капитализм разбудит его все еще невостребованную мощь?


—  Месторождение Самотлор — уникально. Если говорить о вкладе в югорские нефтяные миллиарды Самотлорского месторождения, я не говорю о других месторождениях Нижневартовского района, то добыто более двух с половиной миллиардов тонн нефти из недр Самотлора. Прогнозные запасы позволяют уверенно говорить, что еще больше миллиарда можно добыть. Когда запасы разведанных пластов будут подходить к истощению, то, думаю, мы пойдем вглубь. Запасы Самотлора еще долго будут служить не только Нижневартовску, но и округу, области, и России в целом. Мы знаем, что были времена, когда Россия и жила на самотлорский счет. Вся советская валюта добывалась на Самотлоре.

—  Наверное, Вы знаете такой термин — «танкист», некоторое время считалось, что «танкисты» — главная власть в городе. Главная и сегодня?

—  Конечно, такой термин я слышал. Он в городе звучит. Неплохой термин, если мы завели разговор о градообразующем предприятии ТНК-БП, которое играет основополагающую роль в развитии экономики Нижневартовска. В городе каждый третий житель по сути дела — нефтяник, конечно, очень серьезно влияние градообразующего предприятия. Я должен сказать, что в последние годы руководство компании, ее менеджмент делают много, чтобы заниматься не только производством, а производство в последние годы растет, но делают много для развития города. У нас есть договор, он подписывается ежегодно, градообразующее предприятие помимо обязательных налоговых платежей вкладывает деньги в дополнительное социально-экономическое развитие города.

—  Два сильных города — Нижневартовск и Сургут. Сургут для мэра Нижневартовска — сосед, пример, образец, может быть, оголтелый конкурент, кладезь опыта, бюджетный соперник?

—  В первую очередь, Сургут — сосед, добрый сосед. Когда нормальные соседские отношения, есть и чему поучиться, есть и в чем посоперничать, есть и чему соседа научить. Традиционно, десятилетиями складывается соперничество Сургута и Нижневартовска, оно идет на пользу городам. У нас добрые соседские отношения.

—  Что не мешает проявляться мэрскому честолюбию?

—  Отчасти, да. Каждый отвечает в конечном итоге за свой город. Но мы всегда пытаемся высмотреть друг у друга самое лучшее, сделать у себя еще лучше. Я думаю, это один из стимулов развития городов.

—  А, на Ваш взгляд, что важнее — победа или путь к победе?

—  Поставленная цель должна быть достигнута кратчайшим путем.

—  Борис Сергеевич, Вы уже давно в Тюменской областной Думе. Для Вас это не проходное занятие?

—  Это серьезная работа. Я был еще депутатом Тюменского Совета, в 90-е годы. Нас было гораздо больше. Сейчас количество депутатов позволяет сбалансированно принимать решения. Результат работы Думы: принятие законов, по которым живет Тюменская область, очень серьезная, ответственная работа. Мне доверили возглавлять комиссию по экономике и природопользованию, работы всегда много. Я думаю, что депутаты делают очень много полезного для развития Тюменской области.

—  А есть ощущение — вершу судьбы Тюменской области?

—  Нет, конечно. В моем понимании — это звездная болезнь, когда начинаешь страдать таким заболеванием, ни к чему хорошему это не приводит. Мне кажется, я этой болезнью не болею.

—  Люблю свое время только потому, что другого не будет?

— Наверно, да. Хотя любовь такое понятие — сложно объяснить.

—  Любовь ко времени?

—  Нужно жить данным днем, не забывая свою историю, свое прошлое, помня и о завтрашнем.

Омельчук: Борис Сергеевич, вот идет молодая, красивая, неотразимая — и избирательница?И...

Хохряков: Пожелаю ей счастливого пути.


## Альфея Мухаметова. Художник


Север—это даже не заноза в сердце. Состояние сердца. Сердце не забывает.

Она и в Тюмени северянка. Организовала северный салон. Кусочек Севера в Тюмени. Свои работы, работы коллег, народные сувениры. Салон не в центре Тюмени, в глухих закоулках, но его уже ищут.

Северный Мегион — надолго стал ей родным домом. Помог педагогу остаться художником. Можно сказать, Альфея Мухаметова — северный стиль. Но точнее: все её творчество пронизано Севером. Это непередаваемо. Но ей удается. Любая ее работа узнаваема: зритель чувствует нечто обжигающее: как обжигает жаркий мороз.

Круг Севера. Из него не вырвешься, и редко кто хотел бы вырваться.


Омельчук: В корне Вашего имени — фея?

Мухаметова: На самом деле — Альфия. Отец при регистрации сделал маленькую ошибку.

—  Отцы случайно не ошибаются.

—  Видимо, так: я — Альфея.

—  Я — фея?

—  Себя феей не ощущаю, но люди, когда со мной встречаются, начинают приглядываться. Получается так, что с меня начинается то один человек, то другой, с кем соприкоснулась: их творчество как бы вырастает. Так вот я заметила по жизни.

—  Отец ошибся и это единственное в мире такое имя, больше ни у кого нет?

—  Да, получилось.

—  Вы — тихий человек?

—  Можно сказать, тихий, но внутри ураган. Нет.

—  В тихом омуте все вулканы?

—  Нет, тихий омут не для меня.

—  Можно говорить, что творческий путь ровный, гладкий?

—  Не сказала бы. Я всю жизнь проработала учителем рисования, после окончания института — 15 лет. Может, и дальше бы работала. Но, видимо, захотелось новенького.

—  Вулкан проснулся?

—  Создала в Мегионе художественную школу. 30 лет отдано учительству. Я считаю, что мы, взрослые, всю жизнь учимся у детей.

—  На художника вообще можно научиться?

—  Можно. Академическим азам. Но стать художником не каждому удается. Нужно столько перелопатить, чтобы внутри задело и потом задело других.

—  Самой на учителей везло?

—  Учителя разные. Я благодарна тем, с кем меня столкнула судьба: мои родители, поэт Юрий Вэлла, Минсалим Тимергазеев.

—  Альфея, губернатор Филипенко у Вас на портрете какой-то очень нежный получился? Негосударственно нежный?

—  Мне захотелось показать не губернатора, а человека, мужчину. Он на взлете, смотрит вперед.

—  Нежные губернаторы бывают?

—  Не знаю как губернаторы — мужчины нежными бывают.

Я очень люблю портрет, очень люблю все, что касается человека. Человек незримо в моих работах. Сделала много серий портретов: первопроходцы, ветераны, знаменитые люди Мегиона. При поездках на стойбища уделяла внимание людям. Рисовала за чисткой рыбы, неказистые, но в то же время очень привлекательные люди.

—  Говорят, на Севере холодно?

—  Теплее от душ человеческих. В Мегионе было хорошо, уютно, Мегион — это яркая, пестрая, многообразная жизнь. Мегион — свой оазис, нормально жилось в Мегионе, но это пройденная жизнь.

—  Но что же женщину-вулкан, фею в Мегионе не устраивало?

—  Меня устраивало все. Сложились обстоятельства, дети в Тюмени требовали внимания материнского, а мы в Мегионе. Дети пришли к выводу, что нам быть нужно вместе, семья собралась воедино, но в Тюмени. В Тюмени тепло, гораздо теплее, уют мы создадим. Тюмень для меня пока — белое пятно. Север я знаю досконально.

—  А на родине, в Юрге кто-то остался?

—  Деревни, где я родилась, сейчас уже нет. Вяткино, Юргинский район. Оттуда начинался путь моего отца — буровика, он отправился в Шаим, в Салехард, Мегион, начался Самотлор.

—  Вы не замечали, что каждые семь лет Вы — разный человек?

—  Я посмотрела, да, действительно, на седьмом году начинается новая страница, я вдруг из преподавателей, из директора школы стала предпринимателем. Я уже веду свое дело, и мне хочется чего-то нового. Да, конечно, человек меняется, и семь лет — хорошее число.

—  Вот XXI век — женский век?

—  Трудно сказать. Но, наверное, женское начало есть в XXI веке, женщины не стоят на месте, женщины больше сейчас становятся руководителями, бизнесменами. Но женщина в моем понимании — это чувственное начало. Мужчина — это голая логика.

—  Мужчина — не бревно бесчувственное?

—  Нет, нет, логик. XXI век в моем понимании — время чувственной логики. Время очень интересное и очень трудное, особенно для нового поколения.

—  Но мы же обживаем и делаем уютным не только место, но и время?

—  Обязательно.

— Топливо для вдохновения художника все-таки: мысль? пленэр? человеческая невостребованность? бешеные комплексы?

—  Встречи. Мы сегодня с Вами встретились — для меня какая-то минута размышления. Если я встречаюсь с людьми — для меня это толчок, если же человек неординарный, то может получиться целая картина. Невостребованность, невостребованность художника многим художникам давала топливо. Ван Гог. При жизни не продалась ни одна работа.

—  Альфея счастливее Ван Гога?

—  Намного. Востребована — невостребована? Внутри я очень счастливый человек. В 2005 году мне пришлось представлять Россию в Венгрии. Затем работы пошли в Вену, США, в Канаду, в Японию, Болгарию и Китай.

—  Иностранные коллекционеры дороже платят, чем русские современники?

—  Нет, нет.

—  Самая дорогая Мухаметова в какой коллекции?

—  В Мегионе. Мэр Анатолий Петрович Чепайкин после моей выставки предложил полностью выкупить коллекцию. Для меня было шокирующе и одновременно очень престижно. Мои работы остались в родном городе.

—  На творческом пути: взрывы? кризисы? катаклизмы? катастрофы? Все случалось?

—  Все случалось. Болото в людях, тропинки в никуда, все было. Но чем больше всяких неизведанных тропинок, тем сильнее крылья для творчества.

—  Человек Мухаметова страдает, а художник Мухаметова — ликует?

—  Совсем недавно я сделала выставку в Москве, но рисовала в больнице. В Москве зимой, и вдруг цветы, для больных было необычно, что вырастают цветы среди зимы.

—  Есть мужчина, который сыграл в Вашей жизни основополагающую роль?

—  Наверное, муж. Да. Он первый критик, первый зритель он, мы с ним очень долго спорим, иногда отбраковываем работу. Вдохновение? Тоже от мужа.

—  Художник Альфея слабая, поддается влиянию первого критика?

—  Критику наводить он умеет.

—  Северяне чему Вас в жизни научили?

—  Северяне — особый народ. Мы даже здесь в Тюмени встречаемся, я сразу понимаю, что этот человек — с Севера. Первый человек, который пришел мне на помощь, — Светлана Баринова. Я не знала, что она из Нижневартовска, она не знала, что я из Мегиона, но мы почувствовали друг друга. Люди более открытые. Чему научил Север? Наверное, быть стойкой.


—  Когда Вас современники не понимают — Вы на них обижаетесь?

—  Нет. Раньше обижалась.

—  Живопись надо понимать?

—  Почувствовать. Когда для меня артист поет, даже дрожь какая-то по телу. Голос аж пробил тело. Картина должна также пробить человека.

—  А сама хочешь пробить?

—  Если просто посмотреть картину, она стала понятна, но пищи-то для ума нет. Иногда слов нет, а понимание есть.

—  Любовь к живописи имеет какое-нибудь отношение?

—  Обязательно. Обязательно быть человеком, внутри должна быть любовь, пусть даже любви обоюдной нет...

—  А разве в любви важно быть человеком?

—  Допустим, нет рядом этого человека, но ты должен любить жизнь.

—  Вы как зрительница сразу определите холодное сердце?

—  Я сразу определяю. Ребятишкам своим говорю: передайте свое состояние.

—  У ребятишек сердце трепещет?

—  Да, да, да. Я говорю, полюбите свою работу.

—  Ваш тюменский салон — не парижский? Или с хорошими амбициями?

—  Ой, тюменский салон... Я думаю, мы продержимся. В плане — художники Севера, нужно поднять тюменский сувенир, походила по салонам — нет тюменского сувенира. В планах общение художников, художники — народ разноплановый и разрозненный, в Тюмени это прослеживается.

—  Так ведь и слава богу? Зачем им сбиваться в стаи?

—  Вот хочется... Нет, нужно общение. Мы вчера на выставку Коробейникова ходили, были у Леонида Леонидовича. Очень интересно прошло.

—  А где самой выставлять свои работы нравится?

—  Очень ответственно в Мегионе. Все люди тебя знают и каждую твою работу отслеживают, смотрят твое новое творчество. Престижной была выставка в правительстве Ханты-Мансийского округа.

—  Сегодня что пишется? Или вся в бизнесе?

—  Сегодня больше мыслится. Пока Север не пишется, он у меня в мыслях. Но я думаю, новые работы все равно будут. Пока осмысливаю новый период. На ярмарку весеннюю я подготовила серию шарфов в технике батик и акварели.

—  Молитесь ли Вы, Альфея?

—  День проходит, обязательно осматриваю свой день, утро, не встаю на колени, но мысленно каждый шаг свой обдумываю, как бы сегодня день прошел хорошо.

Омельчук: А когда хорошо?


Мухаметова: Да каждый день. Дай Бог. Спасибо, что тел у насесть.


## Аркадий Елфимов. Гражданин Тобольска


Невозможного нет. Невозможное сбывается само собой. Важно только страстно делать, но, начиная, не знать что это — невозможно.

Он очень здравомыслящий человек, разумный, рациональный, наверное, даже — расчетливый. Понятное дело, те деяния, которые он замысливает, требуют строгого и четкого расчета.

Но если разобраться по сути: он даже не просто родной российский авантюрист, а сумасшедший суперавантюрист. Неизжитый романтик. Честный рыцарь прошлого. Последний джентльмен имперского Тобольска. Нормальный человек такого не замыслит, тем более не совершит.

Бывший председатель Тобольского горисполкома создал благотворительный фонд «Возрождение Тобольска». Понятно, у любого мэра возможностей поболе. Но то, что совершил тобольский радетель, благотворитель Аркадий Елфимов, давно и явно превысило то, что он смог сделать на посту советского градоначальника.

Несоизмеримо!


Омельчук: Аркадий Григорьевич, мир движется исключительно желаниями?мир человека?

Елфимов: Хочется сделать многое, стремишься к этому.

—  Не случалось кризиса желаний?

—  Бывает. Ловлю себя на мысли, не слишком ли получается большой воз, вытяну ли? Пока, правда, справляюсь. Если говорить о моей работе в фонде «Возрождение Тобольска» — это снежный ком. Затягивает, увеличивается, растет, быстрее катится. Но... Каждый человек счастлив по-своему, я счастлив этим.

—  Вы сами определились, самоопределились? Я мучаюсь вопросом: кто такой Елфимов — банкир? чиновник? меценат? фотомастер? менеджер? может быть, артист?

—  Чиновник — это в прошлом. Чиновником я был с большой натяжкой. У меня хобби — фотография, сделал несколько выставок, с азартом этим занимаюсь. Понятно, дилетант дилетантом, но занятие фотографией мне многое дало и дает. Я постоянно самообразовываюсь. Заниматься фотографией очень нравится. Что касается мецената — меня немножко смешит: в последние наши годы кругом одни меценаты. Мы-то знаем настоящих меценатов — Савва Морозов, Павел Рябушинский, Павел Третьяков, Савва Мамонтов. Вот люди! Кстати, по словарю «меценат» — богатый человек, который спонсирует любимые им виды искусства. У нас много, с позволения сказать, «меценатов», которые — знаю по Тобольску — не платят даже зарплату своим работникам, зато спонсируют строительство мечетей, церквей. Я, конечно, не меценат, но обеспеченный человек, личные средства и вношу в программы фонда. Но это не огромные суммы. Во мне сидит главная моя школа, жизненный опыт — это стройка, я строитель по призванию и по образованию, закончил Тюменский инженерно-строительный институт, много лет отдал стройкам Тобольска и Тобольского нефтехимкомбината. Думаю, что стройка воспитала во мне организатора, менеджера. Если взялся за дело, всегда доведу до конца.

—  Вы чувствуете себя эксклюзивной личностью, или: везде — чужой среди своих и никогда свой?

— Бывает. Чувствую себя, откровенно говорю, чужим среди своих. Впрочем, по-всякому. Я когда издал большой тираж альманаха «Первая столица Сибири», Фонд просто погряз в тяжелых кредитах. Я обратился к нашим депутатам в областную Думу провести совместную акцию. В Тюменской области (с округами вместе) 1001 библиотека. Тысяча и одна! Наша книжка попала в эти библиотеки. Все, за исключением одного, областные депутаты помогли финансово. Видите, с политиками общий язык нахожу. С банкирами - коллегам и тоже не страдаю. Что касается ревнивых фотохудожников — записали в правление Союза фотографов Сибири, создана такая свежая организация.

—  Новый повод для ревности?

—  Мне просто интересно. Приехали как-то в Тобольск серьезные фотографы из Новосибирска, Иркутска, мы перед Новым годом обсуждали оргвопросы, было очень мало времени, чтоб обсудить еще и мои фотографии. А мне этого очень не хватает. Буквально за 15 минут — Новый год на носу! — коллеги за считанные минуты меня, мои фотографии («Аркадий, не обижайся»), прямо-таки беспощадно отстегали меня. Я после признался, готов деньги платить за такое отстегайство. Профессиональная критика — это то, что мне сегодня необходимо. Я без всяких обид — и к фотохудожникам, и к их критике.

—  Фонд называется «Возрождение Тобольска». Замечательные слова! Но Вы здравый политик, менеджер возрождения Тобольска без кавычек. Может быть, это напрасные мечты, даже опасные? Регулярные чиновничьи бредни... Разрушающее время неумолимо, и вечных городов на Земле не случилось. Может быть, проходит, прошел и век Тобольска?

—  Давно и долго размышляю, что происходит с Тобольском. Что возрождать? Мы говорим о возрождении, а все больше теряем. Вы говорите о времени, которое неумолимо. Я бы сравнил последние 20-30 лет Тобольска с серьезной катастрофой. Недавний пример: катастрофа шаттла «Колумбия». Трагедия Тобольска — катастрофа не менее сильная, чем гибель американского шаттла. Они провели очень тщательное расследование.

—  Наши причины никого не интересуют?

—  Никого. Причина катастрофы «Колумбии» — человеческий фактор. Думаю, что человеческий фактор присутствует и в катастрофе старого Тобольска. Приняли решение строить новый город и честно забыть про старый. Мог, понятно, вмешаться лидер области, руководство области, не дать такому произойти. Оптимизм в меня вселяют те шаги, которые сделал Сергей Семенович Собянин. Я был его доверенным лицом. Тоболяки сразу почувствовали: газификация подгорной части, газификация кремля. Я сам 15 лет назад, будучи мэром Тобольска, ликвидировал угольные котельные. Собянин — это системные и грамотные решения. Эх, случись они 15 лет назад! Такое бы внимание к городу, к истории города — тогда можно реально говорить о возрождении. Катастрофы не было бы.

—  У Елфимова — руководителя города такой власти не было?

—  К сожалению. Зато меня часто одергивали за слишком ретивое внимание к прошлому.

—  Размышляя о судьбе города... Аура Тобольска: это просто Панин бугор, дикий брег Иртыша или все-таки особый исторический воздух, мистическое пространство города. Наши современники умеют сопрягать времена?

—  Аура. У меня есть серия памятных медалей, называется «Славен град Тобольск». Можно перечислить: художник Василий Перов, композитор Александр Алябьев, ученый Дмитрий Менделеев, известный сказочник Петр Ершов, он хотя родился и не в Тобольске, но всю жизнь здесь прожил. Совершенно потрясающий феномен. Почти одномоментно! Такое созвездие имён! Наверное, какой-то разлом коры, на котором стоит город, все-таки есть. Тюмень же не может похвастаться столь великими персонами.

—  Зато через Тюмень проезжал и Достоевский, и Чехов.

—  Достоевский в Тобольске бывал, успел посидеть в нашей тюрьме. У меня есть медаль и Достоевского. Ему жена Фонвизина передала Евангелие тобольское, с которым Федор Михайлович не расставался до конца дней своих, умирал с тобольским Евангелием. Аура есть. Ко мне приезжают разные гости, высказывают свои восторги — музей, кремль, золотые купола, старый город, новый Абалак! Сибирский воздух. Это происходит со всеми. Тобольская нирвана.

—  Тобольск, понятно, исторический город, историческое место России, император в Тобольске держал трон. Но сегодня это провинция. В любом случае — мы провинциалы. Откуда у провинциала Елфимова солидные связи?

—  Что касается мохнатой руки. Могу рассказать. На мою выставку в Фотоцентре на Гоголевском бульваре в Москве зашел Фаткулин, он создал Союз художников СНГ, он — владелец Центрального Дома художника на Крымском валу. Посмотрел, говорит: «А че ты не у нас в ЦДХ?» Я отвечаю: больно аренда высокая, мне не потянуть. Он: для тебя сделаем ставки пожиже. На бегу связи завязываются. Талантливого человека другой талант мимо не пропустит.

—  Вы — успешный человек. Но случаются ли моменты, что Вы глубоко и пронзительно недовольны собой?

—  Умный человек Омельчук! Да, не в моем характере, честно говоря, но — с кем не бывает... Бывают.

—  Даже окружающие замечают?

—  Я не стесняюсь своих эмоций. Очень болезненны давнишние ошибки, о которых бы и вспоминать не стоило.

—  Самоед?

—  Может быть. Скорей ищу повод задуматься, чтобы не повторять их.

—  Из осуществленных проектов — для Вас самый дорогой? Самое трудное — оно и самое дорогое?

—  Долго перечислять. Памятник Дунину-Горкавичу на мемориальном тобольском кладбище. Получили коллекцию произведений живописи, графики, скульптуры из Москвы от Академии художеств. Всем своим академикам Церетели по моей просьбе дал задание собрать для Тобольска по одной-две-три работы. Собрали. На День города передали очередной дар Фонда Тобольскому музею-заповеднику в художественный музей. В части издательской деятельности планов вообще громадье. Нескончаемая серия альманахов «Тобольск и вся Сибирь» (название мне подсказал Валентин Григорьевич Распутин). Первый номер вышел, естественно, по Тобольску, второй, понятно, — по Тюмени.

—  Есть знаменитая фраза, точно не помню, кажется, из Тургенева: «Аркадий, не говори красиво». Живи, мол, красиво, но не говори красиво. Можно же издавать ходовую литературу. То, что издаете — это же нечитаемая литература?

— Я бы не сказал. Это популярное, грубо говоря, чтиво об историко-культурном наследии великого нашего края — лучшей части России. Это интересно людям, очень многие признаются, что читают наш альманах с удовольствием.

—  Рассчитываете на признание современников? Или важно — я сделал?

—  Я цену себе знаю.

—  В рублях, в евро, в долларах?

—  Официальное признание мне безразлично. Гордыня, по Священному Писанию, тяжкий грех, гордиться бы не хотелось.

—  Встретились два трансцендентальных идеалиста — Валентин Распутин и Аркадий Елфимов и мечтают возродить Сибирскую книгу. Вспоминаю Вас, здравомыслящего администратора. Верите, что в сегодняшней России можно издавать книги о всей Сибири и по всей Сибири их распространять?

—  Наверное, есть в моем характере авантюрные черты, мне частенько и люди говорят об этом. Но не случись такого авантюризма во всех моих проектах, не было и всего того, что сделано фондом за эти годы. Я сам не ожидал: денег нет, какие-то суррогаты — бартеры, векселя, зачеты, живых денег не было, а я печатал книжки в Италии, а там не рубли нужны, а полноценная валюта. Напролом, начнем, посмотрим, а там жизнь покажет. И все удавалось! Надо верить: наши резервы больше наших возможностей. Прорвемся!

—  Елфимов сам себе удивляется? собственному, если не нахальству, то авантюризму?удивляет сам себя?

—  Трудно мне ответить на Ваш вопрос. Пожалуй...

—  Аркадий Григорьевич, возрожденный Тобольск при своей жизни посмотреть ставите целью?

—  Фонд благотворительный — это не Тобольский НХК с его прибылями. Задача фонда возрождать память, чем мы успешно, на мой взгляд, и занимаемся.

—  Фонд гораздо богаче Тобольского НХК?

—  Как раз наоборот. Но сегодня в городе с приходом нового главы происходят революционные перемены.

—  Вам одной революции 1917 года не хватило?

—  Позитивные революционные перемены. Если впрямую отвечать на Ваш вопрос, каким бы я хотел видеть Тобольск возрожденный. Беспрецедентный случай в Тобольске со времен, пожалуй, сосланной царской семьи. Губернатор тюменский Владимир Якушев появляется в подгорной части, тоболяки помнят последний его пеший обход подгорного Тобольска. В последнее время здесь почистили иртышский берег, очистили речки и протоки. Открылись совершенно потрясающие виды на кремль, как на нашей иконе знаменитой.

—  Можно отметить: Николай Второй в подгорной части Тобольска, следующий государственный деятель — губернатор Владимир Якушев?

—  Совершенно верно. Открылись совершенно фантастические перспективы на кремль, когда речки очистили от мусора, ивняка. У нас есть знаменитая икона «Богоспасаемый град Тобольск» — это полная раскладка тогдашнего кремля. Тоболяки помнят: в свой последний приезд Якушев сказал, поглаживая стену храма Михаила Архангела и глядя на кремль: «Чем не Злата Прага?» Возрожденный Тобольск, я согласился бы с губернатором, это даже не Злата Прага, может быть, посущественнее для человечества, чем захваленная Прага.

—  Ваш фонд богатый?

—  Откуда?

—  Ноне нищий?

—  Кому нужны нищие фонды, правильно?

—  Все решают деньги?

—  Решают главное. Мы, допустим, собрали 800 произведений искусства, передали в дар от фонда Тобольскому художественному музею. Превосходная коллекция, мы потратили на оформление ее только в багет миллион рублей. А сама она стоит не один миллион долларов. Поэтому деньги не все решают. Главное, но не все.

—  Основное направление деятельности фонда?

—  Пропаганда историко-культурного наследия города Тобольска. Сейчас, может быть, уже и пошире — Тюменского региона, всей Сибири.

—  Фонд помогает властям? Или активно мешает?

—  Еще Василий Васильевич Розанов говорил, что если власть заинтересована, значит, все получится лучше.

—  У фонда солидные благотворители, жертвователи? Или Вы их не выдаете?

— Мы ежегодно публикуем дарственный реестр. Все рубли, все копеечки учтены, названы все щедрые люди. В дарственном реестре более 4 тысяч записей. Всё совершенно открыто, все учтено. Должен сказать, что крупных жертвователей нет, но есть очень серьезные партнеры. В первую очередь это Сургутгазпром. Газовики Сургута не просто жертвуют благотворительному фонду, часть тиражей наших раритетных книг они покупают для своих нужд, тем самым оказывая неоценимую помощь. Скажем, альманах — «Тобольск и вся Сибирь». Сургутгазпром берет по 200 экземпляров для своих компрессорных станций, собирает элитные библиотечки для полевых газовиков. На компрессорных станциях газопроводных трасс можно найти наши драгоценные книжные жемчужины. Газовики помогают во всех наших изданиях, во всех проектах. Я очень им благодарен.

—  Ставка фонда — на народ, на бедных тоболяков? Кстати, тоболяки — народ бедный?

— Еще Платон говорил, что бедность — это не уменьшение собственности, а увеличение ненасытности. Тоболяки — народ богатый. Богатые духом, искренне любят свой город и даже из своих скромных средств всегда помогают фонду в его программах.

—  В России так заведено — милостыню подает небогатый?

— На паперти не стоял. Хотя все больше задумываюсь, со всеми издательскими серьезными программами и своими кредитами для них вспоминаю пословицу: от сумы и от тюрьмы... Насчет милостыни не знаю, но помогают очень многие, не от каких-то сверхприбылей и сверхдоходов. От щедрости душевной и по доброте.

—  Осталось ли что-то из великих книжных сибирских раритетов, что Елфимов еще не издал?

— Мы сделали главное — «Атлас» Ремезова, «Чертежную книгу Сибири», еще два памятника Ремезова. Ни один печатный памятник рядом с этими книгами не стоит. Я расцениваю это как дар судьбы, мне удалось ввести в современный научный оборот книги Ремезова. Более достойного сегодня не вижу. Хотя есть у меня один проект...

—  Глаз горит ?

—  Издать Ремезова до конца. Есть его известная «Хорографическая книга», первая карта Сибири. Она была вывезена после революции, просто украдена из России, сейчас находится в Гарвардском университете. Может быть, я все-таки до нее доберусь и постараюсь издать.

—  Путин заглядывал в изданный Вами ремезовский «Атлас», который вы президенту дарили вместе с академиком Юрием Осиповым?

—  Подарила Российская государственная библиотека, где хранится этот памятник. А история такая. Президент посетил библиотеку в связи с её круглой датой, оставил запись в Книге почетных гостей. Кстати, там после Александра Второго никто из лидеров России не бывал с тех пор. Путину показали подлинник ремезовского «Атласа». Президент внимательно его рассматривал, потом проходило длинное совещание. После этого ему вручили наше издание, которое он, как мне рассказывали работники библиотеки, как бы не по протоколу, а с большим желанием взял, сказав при этом, что издание, которое он получил, лучше подлинника. Наверное, шутка президента.

Омельчук: Может, именно этим можно объяснить совершенно необъяснимый исторический президентский визит в Тобольск?

—  Почему необъяснимый? Абсолютно объяснимый.

—  Но последней каплей был ремезовский «Атлас»?

—  Тобольск — сакральное место на нашей земле. Не только в Сибири. Президент просто не мог его миновать.

—  У президента будет полный ремезовский комплект?

—  Я думаю, губернатор Владимир Якушев обязательно подарит его президенту. Финансово очень тяжелый проект — эти книги. Мы благодарим в первую очередь губернатора Якушева за финансовую поддержку, сургутских газовиков Юрия Важенииа и Игоря Иванова, мэра Сургута Александра Сидорова. Я думаю, губернатору приятно будет подарить президенту наш изящный кожаный сундучок с этими четырьмя книгами. Хотел бы вспомнить, что наш известный Дмитрий Сергеевич Лихачев — совесть русской нации — ставил Ремезова первым среди мировых имен XVII века. Он ценил его высоко, и писателя, и ученого. Взгляните на ремезовскую летопись похода Ермака, в книге так все сочно — в деталях, в интереснейших, красивейших рисунках. Мои друзья — художники, скульпторы, искусствоведы из Москвы восторгаются: «Аркадий! Потрясающе! Первый русский сибирский рисунок. Гениальный, просто гениальный». Наши книги, я считаю, для широкого круга читателей. А «Чертежная книга» — чего в ней только нет, чем только ни занимался наш сибирский Леонардо.

—  Тобольск украшается, обрастает новыми памятниками, не без участия Вашего фонда?

—  Раньше фонд в основном занимался установками мемориальных досок. Мы участвовали в установке памятников Семену Ремезову, Александру Дунину-Горкавичу на Завальном кладбище на его могиле. Сейчас самый выдающийся, на мой взгляд, скульптор нашего времени Михаил Переяславец, работающий в русской классической, традиционной манере, сделал совершенно потрясающий, гениальный памятник Петру Ершову. По заказу фонда. В городе есть программа — наравне с пешеходными зонами украсить маршруты для туристов и парковой скульптурой, и памятниками.

С большим интересом рассматриваю интерьеры, старинные фотографии. Как до 17-го года люди у нас в Сибири красиво умели украшать интерьеры! Красиво жили, очень красиво, просто гениально украшали интерьеры. Мы сегодня живем в постоянном пресловутом евроремонте. Мы, русские люди, опустились, бинты эти повесили на окна, когда у нас есть великая культура штор.


Я заказал кабинетную портретную галерею небольших скульптур великих тоболяков для кабинетов: Дмитрий Иванович Менделеев, художник Василий Перов, Василий Шейн — первый русский генералиссимус, всего по десять экземпляров. Русские скульпторы, ведущие московские для Тобольска делают эту работу. Есть спрос, руководители наших городских предприятий эти скульптуры в фонде приобретают.

Еще тема — фотография, мы очень долго будем к ней возвращаться, очень благодарная тема. Честно говоря, когда мы выставку старинных фотографий «Тобольская губерния в лицах» к 420-летию Тюмени решили открыть не в стенах музея искусств, а в торгово-развлекательном центре «Гудвин», были опасения, что люди будут проходить мимо старинных фотографий. Но я возвращался с открытия выставки с большим удовлетворением, даже в эйфории: все-таки удалось сделать, что было задумано. Очень много людей просто неотрывно рассматривали старые фотографии. А цель-то и каталога-альбома, и самой выставки — именно показать корни. Какие люди! Какие лица! Посмотрите. Какие! Я повторяю: как достойно каждое сибирское давнее лицо, это лицо настоящего лорда, русского лорда. Породистые земляки. Сибирская порода. Не сравнить с сегодняшним принцем Чарльзом.

— Вы не сибирский милитарист?

— Валентин Григорьевич Распутин меня пригласил на фестиваль в Иркутске, он проводит его уже много лет. Был прием у губернатора, я губернатору Иркутской области подарил пяток книг серии «Тобольск и вся Сибирь», при этом посчитал нужным сказать ему следующее:

—  Знаете, мы жили за «железным занавесом» и очень мало людей выезжало за рубеж. Но те счастливчики, которые выезжали, были просто ошарашены гектарами торговых площадей, изобилием товаров, красивой жизнью, хотя шла холодная война. Что же добивало бедных советских граждан, когда они возвращались в номер гостиницы? Их ждали на прикроватной тумбочке две книжки: Библия на русском языке и Солженицын «Архипелаг ГУЛАГ» тоже на русском. Советским напоминали, в какой страшной атеистической тоталитарной стране они живут. Мы проиграли холодную войну, мы потеряли Советский Союз. Я губернатору Иркутской области говорю: «Надо читать мои книги «Тобольск и вся Сибирь», чтобы мы не потеряли еще в дальнейшем и Сибирь».

Мне переводят, что в китайских учебниках уже пишут, мол, исконные российские сибирские территории чуть ли не были китайскими. Это опасно. «Временно утерянные». Но китайские. Когда? Почему? Это страшно! Какой милитарист? Свое бы защитить. Но свое защищать надо. Мир жесток и беспощаден.

—  Один из выпусков «Тобольск и вся Сибирь» будет посвящен сибирской Америке, американской Сибири?

—  Обязательно дойдем до Аляски. У меня в кабинете висит карта дореволюционная, я очень ей горжусь, редкая карта. Самая правильная карта. Там вся Сибирь от Урала, вся азиатская часть империи Российской и плюс Аляска.

—  Родное русское?

—  Родное русское.

—  У Вас есть конкуренты по благотворительности в родном Тобольске?

—  Университет сделал благое дело: в центре города замечательно отреставрировали бывшую «Красную больницу». Тоболяки, я думаю, благодарны за это. Других примеров не припомню.

—  Надо заманивать туриста в Тобольск?

—  У Тобольска столько всего! Причем сенсационные брэнды. Та же царская семья. Много другого. Что меня поразило, порадовало и повеселило, когда наш тогдашний глава Евгений Куйвашев выступил с оригинальной идеей. Берет книгу, показывает библиографический словарь по Тобольску: вот смотрите, как это можно оценить, несколько десятков тоболяков — гордость нации — родились в Тобольске, были связаны с Тобольском. А в городе всего-то проживало тысяч до 20 жителей. Всего. Крохотулька.

А наш колокольный звон! Сибирский! Какой-то космический прорыв. Столько всего в Тобольске!

А новая идея такова: если молодые люди, приехавшие со всех весей России, проведут свой медовый месяц в Тобольске, то вполне вероятно и возможно, что у них родятся гениальные дети. Тобольское зачатие! Менделеевы и Алябьевы. Да пусть и европейцы едут. Поможем и Европе...

—  Приятно осознавать себя человеком, которому удается то, что, может быть, не удается другим?

—  В принципе — жить приятно.

Омельчук: Жизнь — приятная вещь?

Елфимов: Приятная.


## Дмитрий Мизгулин. Банкир, поэт


> И ты ни в чем не виновата.

> И я ни в чем не виноват.


По какому ведомству служил Федор Иванович Тютчев? Какой чин имел? Это имеет значение?

Но банк «Ханты-Мансийский» входит в первую десятку банков России.

Таких крупных банкиров отечественная поэзия не помнит.

Он не дилетант, он профессиональный литератор, дипломированный поэт.

Он сначала определился с поэзией, а уж потом возглавил крупнейший региональный банк (провинциальный). Поэзия — дама капризная (если не стервозная), в ее выборах и предпочтениях не разберешься, но как-то принципиально сторонится банковского дела, где все творчество — в строгости, ритуалах, цифирной точности, аккуратности и педантичности.

Фантазирующий вдохновенный банкир?

Лучший менеджер страны, лучший банкир России. Элита России.

И тонкий классический поэт. Отслеживающий движение души, взыскующий Бога, пытающийся забыть времена и даты, весь в родной природе и простивший нас.

Не прячется. Но на виду — управляющий солидного банка, влиятельный депутат, перспективный политик.

Существованье сущностно.


Омельчук: Деньги, Дмитрий Александрович, процесс или результат?

Мизгулин: Деньги — и процесс, и результат. Еще и профессия: делать из денег деньги. Люди не только приходят в банк делать вклады, они приходят получить ссуды. Мы в своем банке за последний период уже превысили сумму в 11 млрд. рублей — деньги на кредитование населения округа. Это тоже процесс, и результат. Наверное, приятный.

—  У банкиров особые права на деньги? Вы отношение к деньгам приватизировали.

—  Я бы не сказал. Не больше прав, чем, например, у авторемонтной мастерской на Ваш ремонтируемый автомобиль. Да, предположим, мы производим действия с деньгами, которые Вам принадлежат, чтобы Вам стало лучше. Подремонтировать Вашу машину, добавить денег. Какие у врачей права на Ваше здоровье, в принципе?

—  Иногда жизнь в руках врача.

—  Ну, жизнь в руках Господа. Скажем так — по его поручению каждый занимается своим делом. Кто-то здоровьем. Кто-то деньгами. Ничего необычного — профессия.

—  Ханты-Мансийский банк — банк не для бедных?

—  Что значит бедный и что богатый?

—  Сегодня бедный — завтра..?

—  С одной стороны. Скажем, я по сравнению с учителем — богатый человек, а если с Рокфеллером — крайне бедный. Лично.

—  Крайне?

—  Крайне. Ханты-Мансийский — это банк для всех. В банк приходят люди, когда у них возникает трудная ситуация, потребительский кредит люди берут для приобретения жилья, автомашины, на текущие нужды. Люди платят за коммунальные услуги, производят различные платежи, переводы родственникам. Достаточно большой объем переводов. Я скажу Вам: по году мы посчитали, полтора миллиона человек прошло через банк, через кассы, отделения, дополнительные офисы Ханты-Мансийского банка.

—  Население округа хоть один разочек, но через ваш банк прошло?

—  А есть же еще филиалы в других городах России. Любой бедный, богатый человек, у которого появляются на руках деньги, он рано или поздно попадает в банк. Рано или поздно.

—  Ханты-Мансийский банк не сразу «пошел в народ»?

—  Наверное. Точно Вам скажу, это результат работы последних пяти лет, мы проделали путь от банка, который обслуживает бюджетные потоки, до банка, смело можно сказать — одного из ведущих розничных банков региона и даже России. Мы входим в число 25 крупнейших банков России по таким показателям, как вклады населения, выдача потребительских ссуд. Сегодня в округе работает 90 отделений, установлено 280 банкоматов, точек, где можно получить деньги. Вчера мы вернулись из Сургута, где открыты три отделения к действующим семи.

—  Они сразу между собой не начинают конкурировать?

—  Сургут город большой.

—  И богатый?

—  И богатый. В Когалыме открыли дополнительный офис, я позавчера из командировки.

—  Когалым был без Ханты-Мансийского банка?!

— Да.

—  Когалымская гордыня? Или недоглядели?

—  Проблема объять необъятное. Мы идем поэтапно: на территории округа у нас будут функционировать 104 отделения банка, во всех городах.

—  За репутацией народного ваш банк не гоняется?

—  Это основная цель. Выскажу такую мысль. На выборы в окружную Думу я шел по одномандатному округу, люди постоянно задавали вопрос: как же так, банкир, это же обязательно человек с большим животом, в манишке, обязательно с сигарой, может быть, в котелке.

—  С оттопыренным карманом?

—  Как минимум. В кармане если не наличные, то куча пластиковых карточек. У нас работает две с половиной тысячи человек, это же целая отрасль. Мы, как никто другой, заинтересованы в благосостоянии граждан, жителей, так называемых физических лиц. Как никто. Если люди несостоятельны, без денег, мы первые это почувствуем. Банк разорится, если люди беднеют. Мы стремимся людей сделать богаче, любыми способами.

—  Мелких вкладчиков любите?

— Конечно. Мы обслуживаем всех пенсионеров Югры. Мы не банк для богатых, термин есть — приват-банки. Хотя и такие услуги оказываем. Люди могут к нам прийти с маленькими деньгами. У нас установлены отношения с банками СНГ. Огромные переводы идут в Таджикистан, Туркмению, Киргизию, Украину, Белоруссию. Люди, которые заработали свои 200-300 долларов, приходят в банк, чтобы сделать перевод, мы делаем его качественно, не очень дорого. Есть и богатые люди, которые имеют большие, не просто деньги, а состояния. Мы работаем на фондовых рынках, на международных операциях.

—  12 миллиардов ваших кредитов.

—  Одиннадцать.

—  11 и 800 миллионов. На что они пошли, на что потрачены вашими кредиторами?

—  Половина этой суммы — ипотека, ипотечное кредитование, жилье, крыша, коммерческая ипотека и окружная программа ипотеки, которая рассчитана на определенный круг лиц — процентная ставка дотируется из бюджета. Остальное кредитование на потребительские нужды, автокредитование, приобретение мебели, бытовой техники. Кредиты есть очень небольшие, человек может купить в кредит стиральную машину, телевизор. Люди получают деньги на длительный срок — до пяти лет.

—  Скажем, на ожерелье, маленький брильянтик для любимой?

—  Понятно. И это тоже.

—  Берут?

— Конечно, берут. У нас установлены связи с торгующими организациями, которые рады тому, как раскупаются их товары. Наша задача поднять покупательную способность людей, оживить внутренний рынок.

—  А процент не снижаете? Если приходит и говорит: мне бы в кредит брильянтик для любимой... Скидка для любимой?

— Любой бизнес, когда он выходит на определенный уровень, он становится стандартным. Существуют стандартные условия и стандартная ставка для всех. У нас большая и широкая программа по благотворительной и спонсорской деятельности. Если бедному возлюбленному не хватает на ожерелье для любимой — поможем.

—  Деньги — несомненно власть? Чужие деньги — чужая власть?

—  Сложно сказать. Я бы не стал утверждать, что деньги — это власть. Деньги имеют покупательную способность, на деньги много можно купить, но...

—  Политика?

—  Но на деньги нельзя купить народную любовь, хорошее отношение, дружбу, завоевать подлинное уважение. Хотя за деньги можно стать и крупным политиком, и крупным бизнесменом, и как выясняется, можно стать и артистом...

—  Особенно певицей?

—  Особенно певицей. За большие деньги можно улететь в космос, стать космонавтом. Но остаются вещи, которые неподвластны влиянию денег, определенные нравственные постулаты: любовь, дружба, уважение, просто жизнь человеческая.

—  Работа с деньгами — для эгоиста?

—  Наоборот, думаю, наоборот. Как может эгоист работать с чужими деньгами? Это очень сложно. Это специфика нашей работы, не уважать, не любить людей очень сложно. Банк ничем не отличается от любого сервиса.

—  Ну уж, лукавите.

—  Если Вас сегодня плохо накормили в ресторане, Вы же завтра туда не пойдете, правильно? Если в банке Вас сегодня плохо обслужили, Вы же развернетесь и уйдете. Перейдете через дорогу, теперь, слава богу, банки есть везде. Вы выпили кружку нива, Вам не понравилось, прощай, пивная, навсегда. Конкуренция подразумевает не только конкуренцию ценовую, она подразумевает конкуренцию качества услуг.

—  Чего не хватало занятому деловому мужчине Дмитрию Мизгулину, чтобы податься в депутаты? Может быть, действительно банкирам не хватает народной любви?

—  Мы — банк розничный, постоянно находимся с народом, постоянно обслуживаем людей. Но не все пожелания наших трудящихся мы могли решить в рамках банка. Многое надо решать на законодательном уровне. Я посоветовался с коллективом и решил пойти на такой шаг.

—  Влияние банка стало больше?

—  Не без этого. Наверное, да. Ряд законопроектов принят, которые улучшили ситуацию конкретных людей, развитие жилищно-коммунального комплекса, увеличение отчислений в наш негосударственный Пенсионный фонд, ипотечное кредитование: более шести тысяч семей благодаря этому закону сегодня улучшили свои жилищные условия, переехали в новые квартиры. Тот же бюджет. Заставить бюджет работать на людей, я считаю это благородной миссией.

—  Небольшая коммерческая тайна: средняя зарплата в вашем банке?

—  Порядка 15 тысяч рублей. 15-17.

—  Зажимистый банк?

—  Есть система премирования, материального поощрения. Я не лукавлю. Это базовая заработная плата, все остальное человек получает по результатам финансовой деятельности банка, но выше средней заработной платы в округе, она сегодня под 30 тысяч рублей. У нас чуть повыше.

—  Банкир — особая структура человеческого характера?

—  Не думаю. Сфера обслуживания. Она ничем не отличается, повторюсь, от работы мастера, который ремонтирует Вам машину.

—  Мизгулин не случайно пришел в банковский бизнес?

—  Моя профессия, по диплому.

—  Когда выбирал — не сомневался?

—  Я в советское время заканчивал институт, в 1984 году. Мне тогда 22 года. Профессию выбирал, поскольку нечто среднее между точными науками и гуманитарными — экономика. Я осознанно поступил, факультет заканчивал «финансы и кредит», я профессиональный, дипломированный банкир.


—  По знаку кто?

—  В сентябре родился. Дева. Очень много финансистов, потом с удивлением узнал, родились под этим знаком.

—  А наш Кудрин: Дева — нет?

— Боюсь ошибиться. Звезды так сложились. Все определяет Господь. Надо только внимательно прислушиваться, смотреть, оглядываться и делать выводы по совокупности. На все воля Божья.

—  Случались в жизни неудачи?

— Конечно. Смотря, впрочем, что считать неудачами.

—  А Вы что считаете?

— Личные неудачи, не сказать, что большие трагедии. Не скажу, что переживаю из-за этого. Надо двигаться дальше.

—  Бизнес в Ханты-Мансийском округе идет удачно?

— Наверное, да, слава богу. Целый ряд наших банковских продуктов уже формирует спрос, идет немножко впереди потребностей клиента.

—  Скажите, Дмитрий Александрович, судьба правильно Вас привела в Ханты-Мансийск?

— Жалеть не о чем. Родился я на Севере, в Мурманске, в 1961 году. В полярную осень. Звезды-Девы стояли. Там же закончил школу за Полярным кругом. Север мне привычен. Учился в Ленинграде. Служил в Закавказье. Вернулся в Санкт-Петербург, работал в оборонном комплексе до 91-го года. Затем пошел работать по основной специальности, банкирской. Прошел несколько банков, «АвтоВАЗбанк», «Инказбанк», целый ряд банков прошел за 10 лет. Все банки, где я работал, живы, здоровы, прекрасно себя чувствуют. Ханты-Мансийский — самый масштабный, самый интересный проект.

—  Банк честолюбив?

—  Обязательное качество: машина не может двигаться без колес. Это не честолюбие, это рабочее состояние. Все банки, ведущие банки России, нашего региона, они вынуждены работать по мировым стандартам.

—  Как настигает тишина?

—  Минуты эти, к сожалению, не часты, но их хватает для того, чтобы осмыслить пройденный путь и задачи на завтрашний день.

—  Мизгулин всегда знает, что есть я — другой и это его устраивает?

—  Другого нет, просто есть время, как говорилось — богу богово, кесарю кесарево.

—  Вот это богово? Книги, стихи — богово.

—  Конечно.

—  Отдельно — богово? Отдельно — кесарево?

—  Скажем так. Последние две книги вышли в «Художественной литературе». Подведение определенных итогов, итога 25-летней работы в литературе. Я посчитал, что какие-то итоги надо подвести.

—  Итоги — время для нового старта?

—  Непрекращающийся процесс. Жизнь течет. Жизнь в потоке, а не на пристанях.

—  Мысли о смерти помогают жить полноценнее?

—  А как же? В Писании сказано: будь готов каждую минуту. Может призвать через пять минут. Надо жить, как жили наши предки.

—  А у Господа Бога часы какой марки?

—  Он сам — часы. Велась антирелигиозная пропаганда, одного батюшку вызвали. Гагарин, когда летал в космос, он Бога не видел. Батюшка вынужден был согласиться. Но собрал свою паству: «Дорогие прихожане, вы все знаете, что Гагарин летал в космос и Бога там не видел. А Бог видел Гагарина и благословил его».

—  Человек совпадает со своим временем?

—  Вынужден.

—  Что дает собственное творчество для мужчины Мизгулина?

—  Не задумывался над этим вопросом. Думаю, и не надо задумываться, откуда это. Скажем так. Где-то время, где-то жизнь, где-то люди, где-то родители, где-то душа, поэтому все это — в совокупности. Надо меньше об этом думать и двигаться вперед.

—  Бог увидел Мизгулина и благословил?

—  Не мне судить. Все мы благословенны на этой земле, раз уж живем и делаем свое дело, и у нас получается. Слава Богу за все.

—  Какая мысль чешется, может быть, поэтическая мысль, чешется в голове? Или — в сердце?

—  Хочется вспомнить Ваши вопросы. Мы вначале собирались побольше говорить о банке, а уже выходим на космические проблемы. неподвластные нашему уму. Сергей Есенин: «...обратясь лицом к седому небу, по луне гадая о судьбе, успокойся, смертный, и не требуй правды той, что не нужна тебе».

Омельчук: Но Мизгулин не успокоился?


Мизгулин: Нет. Хотя познание наше должно быть ограничено в рамках разумных пределов.


## Елена Ерпылёва. Драматург


У нее есть свой театр. «Мираж».

Но ей нужны театры всего мира.

Ее время придет. Она знает это.

Хотя в драму припозднилась. Искала себя. Занималась текущей журналистикой, писала романы, растила «миражи».

Она нашла себя в театре. Теперь очередь за театром. Он должен найти Елену Ерпылёву: драматурга мирового уровня.

Ее судьбой стал Когалым. Очаровательный северный город с непростой судьбой и сложной аурой. Она постоянно стремится из Когалыма. Но не уезжает.

Когалым — колыбель менеджеров первого ряда, великих менеджеров России: Семена Вайнштока, Сергея Собянина, Вагита Алекперова...

И колыбель ее — in spe первого драматурга России.

Прекрасная Елена во все времена знает, когда сказать свое слово.

А мы пьем чай.

У Ерпылёвой все еще впереди.


Омельчук: Открываем книгу Елены Ерпылёвой «Бараки-Фруги» на первой попавшей странице и читаем «я имела неосторожность полюбить...». Имела неосторожность?

Ерпылёва: Да. В свое время полюбила одно дело, сейчас — другое. Как в жизни бывает — периодически любила, разочаровывалась. Потом полюбила театр и всё, что с ним связано. Это всегда неосторожно.

—  Есть любимое дитятко?

—  Наверное, несколько.

—  Семейка веселая?

—  Да. И все родственники.

—  Любят необязательно за что-то?

—  Наверное, нет. Любят, потому что есть потребность любить.

—  Любишь не того, кого хочешь, а кого — любишь?

—  Чаще всего так.

—  Любовь — несознательное усилие?

—  Нет.

—  Что такое страстная женщина?

—  Наверное, женщина, которая в какие-то моменты умеет терять разум. Конечно, в моей жизни было много безрассудств. Была благополучная работа — журналистика, вдруг я ее бросила и страстно полюбила театр, я его всегда страстно любила, но как к недоступному мужчине боялась подойти. Для меня это было нечто запретное. Когда я вдруг поняла, что есть такая реальность, что может осуществиться в моей жизни этот союз, я бросила все, я отдалась театру.

—  Недоступные мужчины — фигура речи?

—  Это не мужчина, ясно, для меня театр, наверное...

—  Нет, о мужчинах, если можно...

—  О мужчинах очень сложно. У меня небольшой опыт с мужчинами, скажу честно.

—  Но произнесено же — недоступный мужчина. Такое в природе существует?

—  Да. Я не скажу — недоступный, наверное, мужчина, который недосягаем.

—  Может быть, слабое желание?

—  Наверное.

—  Очень хорошее определение страсти: потеря рассудка, разума, зато — счастье?

—  Конечно. Счастье.

—  Счастье — выключенный разум?

—  Ну нет. Выключить совсем — невозможно. Думаю, он всегда присутствует. Может быть, у таких, как я.

—  А уж удалось отключить, то — счастье?

—  То счастье.

—  Встречала недоступных мужчин. А идеального?

—  Идеальный мужчина пока недостижим, наверное. В принципе, идеальный мужчина — неинтересный мужчина. Я так думаю. Что значит идеальный мужчина? Идеальная женщина? Идеальный человек? В принципе, это нереальный человек, человек в воображении, в мечте. На самом деле в жизни нет идеальных людей. И это прекрасно, что нет. Драматургия строится на неидеальном, не о чем было бы писать, если бы жизнь была идеальна.

—  А когда начинаешь понимать, что нет ни идеалов, ни идеальных людей и их не встретишь в этой жизни?

—  Какой-то период у тебя в жизни, ты разочарован. Я как человек пишущий, обязательно сразу сублимирую. У меня все рассказы и пьесы созданы из вот каких-то разочарований, несовпадений. Я считаю, что для драматурга это идеальный вариант.

—  А что продуктивнее — очарование или разочарование?

— Разочарование, как ни странно. Мы все равно больше в жизни надеемся очаровываться, мы созданы из и для надежд. А жизнь и любое произведение происходят из разочарования.

—  Продуктивнее, как сюжет или как опыт жизни?

—  Я не разделяю сюжет и опыт жизни. Опыт жизни — сюжет, сюжет — опыт жизни.

—  До сих пор верите в идеалы?

—  Я в идеалы верю навсегда, я без этого бы не жила. Верю, понимая, что это нереально. Такой парадокс. Точка опоры в твоей жизни, ради которой вообще существуешь. Если нет идеала вне тебя, он все равно существует внутри себя. Есть идеал в дружбе, я знаю, и в любви есть идеал, и в детях, хотя дети далеко не идеальны. Во всем есть идеал и нет идеала. В этом и прелесть. Ты разочаруешься в человеке, но вдруг видишь ситуацию, он проявляет себя, как идеальный человек. И ты понимаешь: в этом человеке есть все, весь мир. Я никогда не делю людей на сугубо положительных или отрицательных. Белое-черное. Хотя спектакли ставлю об этом, но никогда резкой черты не провожу. У меня всегда все перемешано и в этом прелесть жизни. И прелесть творчества.

— Я идеальна?

— Нет. Никогда. У меня есть нечто внутри, что не позволяло, наверное, что меня спасало в каких-то ситуациях.

—  Женщине важно быть страстной?

— Да.

—  Самая прекрасная женщина — та, которая потеряла голову?

— Никогда не теряла голову. До конца. Я теряла голову но это не касалось личной жизни. Это моя слабость, явный в современной жизни недостаток, но я всегда подключала сознание.

Галина Волчек как-то рассказывала, когда она разводилась с Евстигнеевым, я, говорит, сидела, плакала, рыдала, потом посмотрела в зеркало и вдруг увидела слезу, руку свою опущенную и подумала: неплохой прием для режиссера. Я, наверное, такой же проклятый человек, в самые неподходящие моменты я думала: если описать, будет интересно. Всегда во мне присутствовали писатель и режиссер, женщина — на втором плане.

—  Это мешает в жизни?

— Нет. Это помогает в творчестве. А моя жизнь, смею надеяться, творчество.

—  Елена, и все-таки — писательница, драматургша, режиссерша или антрепренер?

— Все вместе. Я работала в газете, в какой-то степени я погрязла под этими житейскими сюжетами, они из меня извергли драматурга и писателя. В тебе накапливается. У меня находило выход в прозе. Это только на бумаге, хочется увидеть это в реальности. Я начала создавать театр, потому что эти сюжеты увидела еще и на сцене.

—  Создательница театра в Когалыме Немирович-Данченко и Станиславский в одном флаконе?

— Громко сказано. Но если нет другого театра, то приходится быть Станиславским на своей родине.

—  Насколько востребован театр в маленьком городке Когалыме?

—  Сейчас очень востребован. Но нужно было десять лет, чтобы раскачать город и дать почувствовать, что действительно театр нужен городу. Пришло время раскачаться, наверное, потому что это интересно городу. Я так полагаю. Но сначала интересно было всем нам, кто делал театр.

—  Десять лет анабиоза — город спал, дремал?

—  Да. Спал, дремал, не понимал. У нас некоторые люди до сих пор приходят и спрашивают: Как? в таком городе театр? Они открывают для себя наш театр, это у нас в городе, оказывается, такой театр. Я удивлена: где они были до этого?

—  Мираж Когалыма? Или уже явь?

—  Далеко не мираж. Мы создавали театр без всяких амбиций, поэтому «Миражом» назвали. Сегодня это реальность.

—  Художнику нужно признание публики?

—  Конечно. Без признания нет смысла. Наверное, писателю и драматургу можно и без признания, но театру обязательно нужно признание. Когда-то я спектакли ставила только ради себя, очень такие философские, наверное, поэтому город не сразу развернулся к ним, они были слишком, не скажу, умны, но сложны для публики.

—  Выше ростом?

—  Да. Я почему-то злилась на публику — почему меня не понимают? Как это вот так? Я демонстративно говорила себе — нет, не буду опускаться до тети Мани, дяди Пети. Но со временем помудрела.

—  И опустилась?

—  Нет, не опустилась, но поняла: нужно находить такое содержание и вкладывать в такие формы, которые были бы доступны и понятны тете Мане, дяде Пете. И при этом сохранять саму себя и ту глубину, которая в тебе есть. Для этого потребовалось время.

—  И все-таки в аплодисментах зала, переходящих в овации, что в них?

—  Счастье. Эти мгновения стоят очень дорого. Благодарные, сияющие глаза зрителей. У меня взрослые дети, они с ума сходят, после того, как у нас последние пять аншлагов были на мюзикле, люди не уходили, дети не уходили, не бежали в гардероб, стояли и хлопали, мы даже не знали, что делать дальше. Мы были смущены этим вниманием, я поняла, что ради этого, наверное, стоило городить огород, делать то, что мы сделали.

—  Может быть, актер театра «Мираже», как вообще актер, — недолюбленный человек и ему требуется такая форма любви?

—  Наверное, есть такие, которые что-то недополучили. Но большинство искренне любят театр. Раз вдохнув запах кулис, это такая зараза, что от нее просто так не отвяжешься.

—  Творец — это свобода?

—  Безусловно, только свобода. Это внутренняя свобода, которая переходит на внешнюю свободу, без нее невозможно.

—  Не ограниченная существованием тети Мани, дяди Васи, зрителя?

—  И властей.

—  Ограниченностью властей?

—  Недавно у меня был случай, вызвали как бы на ковер и сказали, как вы могли позвонить такому-то чиновнику, минуя такое-то лицо? Я спросила: « Вы меня вызвали ради этого, чтобы мне это сказать?» — «Да, ради этого». — «А что я буду писать и о чем говорить со сцены после этого нашего с Вами разговора? Вы что от меня надеялись услышать?» Чиновник, который все это мне высказывал, был страшно удивлен, потому что он совершенно не предполагал такого рода ответа. Я говорю: «Я сегодня пишу, я сегодня ставлю спектакль, я сегодня воспитываю детей, о чем я буду говорить потом со сцены после нашего с Вами разговора?» На этом у нас разговор прекратился. У нас сейчас прекрасные отношения, никаких претензий ко мне нет.

—  А внутренний редактор (или было обронено слово — мудрость)? Опыт журналистки о чем говорит?

—  Он всегда есть. Без этого невозможно. Он всегда есть. Он — зудит и зудит, и зудит. Я пьесу могу раз сто переделать. Пьеса бесконечно переделывается. Бесконечно. Я ее просто загоню куда-нибудь в компьютер и к ней не возвращаюсь, бесконечный процесс. Я изменяюсь, что-то в жизни меняется, и я начинаю менять. Я сейчас поняла, это совершенно необязательно изменять. Время зафиксировано в какой-то формуле, оно не поддается изменению. Был тот момент моей жизни. Сейчас будет совершенно другой и его надо зафиксировать. Я стала писать меньше, сама себе сказала: жизнь — формула слов, зафиксированная во времени. Это жизнь. Все остальное уходит навсегда. Остается то, что я успела зафиксировать. Не успею — не успею никогда. Это для меня самое главное, это — цензор, и он жив пока.

—  Сложным героям Вашей пьесы, предположим, захотелось выразиться матом. Он выразится, как положено, как ему хочется?

— Новая драма предполагает большое количество мата в пьесах. Иногда он звучит очень органично. Я бываю на читках таких пьес. Я в жизни никогда не выражаюсь, у меня этого нет.

—  Но герои же сильнее автора?

— Да. Но дело в том, что я пишу о себе, и мой герой — это я обязательно.

—  Пока они выражаются деликатно?

—  Может быть, когда-нибудь и это произойдет.

—  Вопреки правде характера и правде жизни?

— Был момент, из неопубликованного, действительно, там, ну не мат, но близко к мату высказано в сердцах.

—  Насколько артельное театральное творчество сопрягается с вашей, конечно, свободно-анархической натурой?

— Исключительно сопрягается, потому что у меня свободноанархическая натура.

—  Ерпылёва любит поколдовать на кухне?

— Нет. Раньше любила.

—  А раньше что удавалось на кухне?

— Голубцы. Сейчас мы перестали есть мясо. Я потеряла интерес знаете к чему, я потеряла интерес к большому потреблению пищи, к долгой готовке, когда время можно потратить на что-то более полезное в жизни. Мне кухня неинтересна.

—  Идем по толстовскому пути?

—  Но это не принципиально. Я просто отказалась, без всяких принципов.

—  У такой респектабельной женщины, как Вы, какие недостатки, естественно, как продолжение собственных достоинств?

—  Нет! Что Вы? Если бы я состояла из достоинств, я бы не смогла писать. Бесполезно писать, если ты себя ощущаешь с полным набором достоинств. Мое свободолюбивое желание — быть независимой. На самом деле я часто попадаю в такие ситуации, которые, наверное, можно было в жизни избежать. Я иногда провоцирую ситуации. Надо быть терпимее.

—  Самоедством есть время заниматься?

—  Я думаю, бесполезное занятие. У меня самоедство перетекает в творчество. Была такая ситуация...

—  Села за стол?

—  Абсолютно.


—  И поглощаю себя большими кусками?

—  В общем-то, счастье, что я могу сублимироваться в творчестве, просто счастье. Иначе действительно можно же и сожрать себя, какие-то вещи себе не простить. Я философски подхожу к творчеству, хотя иногда думаю, а нужно ли это кому-то, мое ли это? Я ведь человек живой и если мне это интересно, то, наверное, другому живому человеку тоже может быть интересно в другом живом человеке.

—  А что себе не прощу?

—  Обиды, которые я причиняю другим, близким в том числе, чаще всего.

—  Настоящий творец должен быть высокомерен?

—  Ни в коем разе. У него должно быть достоинство — это обязательно. Но высокомерие — нет. Мне интересна тетя Маня с ее проблемами. Мне вообще интересны люди любого плана. Человек сам по себе очень интересное существо.

—  И то, что «дядя Вася» предельно равнодушен и никогда не пойдет на спектакль Елены Ерпылёвой «Гудбай, антилопа» — это прощаемо?

—  «Дяди Васи» пришли, как ни странно. Их загоняли, правда, через профком. Но они вдруг открыли для себя новый мир, частичку этого мира, и подходили эти «дяди Васи» со слезами на глазах. Они что-то свое нашли там. Ведь необязательно они должны мое найти. Ведь у каждого что-то свое. И вот это, мне кажется, самое важное.

—  С грустью вспоминаю — была высокомерной?

— Да, наверное, были амбиции, но по молодости, по неопытности.

—  Женское счастье в XXI веке. Почувствовала, переплыла — перелетела в другой век, в другое тысячелетие?

— Конечно. Я это фиксирую очень чутко. У меня по всем пьесам идет «конец XX века» или «начало XXI». Мне кажется, конец и начало века они, в общем-то, очень близки, и пока еще нет такого разрыва времен. Но, между тем, какие-то моменты четко фиксируются внутри, даже независимо от тебя.

—  Характер женского счастья переменился — из века в век?

—  Меняется.

—  А чем счастлива женщина в Когалыме? Локально?

—  Чем счастлива, могу сказать. Чем счастлива женщина — не знаю.

—  Женщина — Ерпылёва?

—  Я, во-первых, счастлива творчеством и любовью.

—  Когалым — скучный город?

— Нет скучных городов — есть скучные люди, которые их населяют. Мне там никогда не скучно.

—  А счастье — скучная вещь?Или страстная?

—  Счастье настолько мгновенно, что не может наскучить. Его просто не хватает, чтобы стало вдруг скучно. Тут счастье, тут вдруг раз что-нибудь такое, что уже нужно думать о том, чтобы вернуть счастье.

—  Я женщина и принцип: никогда — навсегда?

—  В каком смысле?

—  Есть в лексиконе слово — навсегда?

— Сейчас я избавляюсь от этого, раньше, да, было. Сейчас - нет.

—  Получалось?

—  Практически — нет.

—  Женская мудрость — от некоторых слов отказаться?

—  Да - да - да.

Омельчук: Если можно о любви, это всегда — завтра?

Ерпылёва: Всегда — завтра.


## Александр Каспаров. Строитель дорог. Последний Герой


Что общего между Пугачевой и Каспаровым? Нет, не диссидентствующим шахматистом, а сибирским дорожником. Знаменитым дорожником. Но знаменитые шахматисты (так выходит) — знаменитее дорожных строителей.


У Советского Союза есть последний Герой. Социалистического Труда. Единственный Президент Советского Союза Михаил Горбачев успел подписать указ. Алла Пугачева — последняя народная артистка уходящего Союза, а Александр Каспаров — последний союзный Герой Труда. В современной России Героев Труда пока не существует.

Понятно, не с Пугачевой надо сравнивать и равняться. Александр Каспаров — это эпоха. Правда, дорожников в советские времена ценили неважно. В первом ряду шли геологи, нефтяники, на худой конец — газовики. Но в тюменский ряд: Муравленко, Эрвье, Салманов, Баталин, Черномырдин, Чирсков — можно честно поставить — Каспаров.


Омельчук: Есть такая, Александр Исаакович, работа: десятник...

Каспаров: Замечательная работа. Я прибыл с дипломом из института, меня сразу назначили старшим десятником. Обычно на должность десятника старались назначать малообразованных или техников, а старшему десятнику уже требовался диплом высшего образования. Под началом у меня почти 80 человек. Механизация все-таки слабенькая, больше людского труда. Первую дорогу мы строили на Ставрополь. Я приехал к завершающему этапу, 12 километров оставалось. Дорожные рабочие — народ ершистый, задиристый, свободный, вольный. В основном тогда набор шел из деревень, люди спокойные, трудолюбивые, но иногда немного отклонялись. Вся свободная воля именно в этом. Когда отклонялись, делали это со вкусом и на полную мощь.

—  Дорожную мощь?

—  Каток!

—  Каспаров — человек крайностей: крайний юг — Крайний Север?

—  Нет, я не человек крайностей, моя судьба так складывалась. Я на Север попал каким образом? Меня назначили на должность замначальника Главзапсибдорстроя Министерства транспортного строительства СССР. Как-то первый замминистра поручил мне найти руководителя на должность начальника управления «Запсибдорстрой». По постановлению ЦК КПСС и Совета Министров СССР оно было создано в 1980 году в Нижневартовске. Почему в Нижневартовске? К этому времени там имелась возможность разместить аппарат управления. В нашем главке на тот момент порядка 25 трестов. Я по всем руководителям прошелся — ни один не хочет. Москва! В Сибирь? Пришлось мне предложить самого себя. Немного повозмущались. Пришлось мне перед министром держать ответ, почему я ухожу. Он: в Москве, мол, люди тоже нужны. Я ему объяснил, что я больше производственник, нежели канцелярист — не мое это: сидеть, бумажки переписывать. Долго с ним разговаривали, он оттаял: «Ну, с Богом!». Я таким образом оказался на Севере. Самопризыв.

—  С Богом?

—  С Богом.

—  Удача сопутствовала?

—  Первый год меня трепали, как могли.

—  Плохо работал в Сибири московский столоначальник?

— Нет. Мы создавали мощности. В объединении два треста: «Тюменьдорстрой» и «Нижневартовскдорстрой». Мне за короткий срок надо на базе двух трестов создать семь. Людей подбирать: а особо-то желающих вначале, как и в Москве, не было. Заработная плата вроде солидная, но многие не хотели срываться с места. Но те, кого я знал, а я к тому времени во многих местах уже поработал, не могли отказать: так создал команду, создавал команду. Конечно, на первых порах наши мощности не позволяли выполнять стремительно растущие потребности нефтяников и газовиков. Мы частенько были биты.

—  Тюменская деревня, имеется в виду, деревенские мужики потянулись на северную дорогу?

—  Потянулись.

—  На Самотлоре с чего начинал Каспаров?

—  Я приехал — на Самотлоре уже работали. Наше краснознаменное СУ-909. Сильно помогал Геннадий Павлович Богомяков, наше объединение вышло в передовики только благодаря ему. Он поверил сразу и безоговорочно. Мало того, что поверил в нас, областной лидер помог встать на ноги. Мой северный первенец — Повховское месторождение. Дорога на Повх. Уренгой, Ямбург — тоже мое. Уренгойдорстройтрест недавно отмечал 30-летие. Меня пригласили, повозили, есть куда возить, все показали. Конечно, те дороги, которые мы строили, далеки от совершенства. Они ведь строились в тяжелейших условиях, ускоренными темпами, сегодня приходится перекладывать. По нашим дорогам современные дорожники укладывают асфальтобетон. Прекрасные дороги и в Ханты-Мансийском автономном округе, и в Ямало-Ненецком. Мы заложили хорошую основу.

—  Каким принципом Александр Каспаров в первую очередь руководствовался: время требует — быстрее, быстрее? Или все-таки — не торопясь, понадежнее и качественнее?

—  Применялись методы, скажем, плавающие насыпи, сборные железобетонные покрытия. Собственно, диктовали темпы, и другие методы не годились. Помните, движение было — за миллиард кубометров газа, за миллион тонн нефти в сутки? А с нас требовали тысячу километров автомобильных дорог в год.

—  Тысячу?

—  Тысячу километров! Правда, мы прокладывали дороги третьей, четвертой категорий. Но это неважно — тысяча километров. Вынь да положь!

—  По бездорожью-то, по болотам?

—  Да. Объединению «Запсибдорстрой» с субподрядчиками и организациями восьми союзных республик, которые прибыли сюда по постановлению Совета Министров и ЦК, — дорожная тысяча.

—  Получилась тысяча?

—  Получилась. Нефтяники, газовики вышли на свои рубежи, мы вышли на свои.

—  Герой Социалистического Труда... Как это определить — труд или подвиг?

—  Только труд. Труд. Какой я герой? Бандитов не ловил, в войне не участвовал.

—  Геройство — бандитов ловить?

—  Борьба. Бой. Битва.

—  Борьбы за дороги не бывает?

—  Бывает. Но в результате труда. По-другому не скажешь.

—  Каспаров — трудяга?

—  Работяга. Я по 18 часов — без суббот. Только в воскресенье полдня мог позволить себе отдохнуть. Остальное — работали.

—  Вся жизнь — на работу. Это вообще правильно? На всю оставшуюся жизнь полвоскресенья? Это по-божески?

—  Скажу — нормально. Я другой жизни не знал.

—  Даже теоретически?

—  Теоретически? Да, может, кому-то так неудобно, но я получал от работы удовольствие. Понимаете, удовольствие.

—  Близкое к любовному?

—  Близкое. Может быть, чуток побольше.

—  Кстати, когда женщины пошли в дорожные рабочие?

—  В советские времена оплата труда на дорожном строительстве была очень низкой, мужской пол старался к нам не ходить. А наши русские женщины — они же не только коня на скаку, но и дорогу — на Самотлор.

—  Правда?

—  На разных работах, но по тысяче километров в год. Честно говоря, мы старались как-то облегчить их участь.

—  Каспаров — бывалый дорожник. Справедливо говорят, что строительство дорог — очень удобный способ закапывания денег в землю, причем — больших денег?

—  Дорожное строительство — очень емкое, дорогое. Хорошие дороги везде дорого стоят.

—  Каспаров до сих пор не знает такого слова — откат ?

—  Каспарова сейчас не спрашивают. Кстати, я в 1999 году с Тюменского Севера уехал, думал, прекращу работу: с меня хватит. Месяца полтора дома побыл, места себе не находил. И вдруг меня приглашают организовать новую фирму. Я согласился, но поставил условие: я — только организатор производства. С самого начала все финансы от себя отсек.

—  Вы один из руководителей дорожной фирмы с не очень привычным для России названием «Автобан». Скажите, Александр Исаакович, почему Россия до сих пор не собралась построить классический автобан, скажем, от Санкт-Петербурга до Владивостока? Такой автобан России не нужен?

—  Автобан России нужен. Но — первое — это строительство очень дорогое. Очень. Дорогущее. Огромные деньги.

—  В богатой России на единственную, Главную Дорогу денег не найдем?

—  Второе — непонимание. Нынешние руководители не понимают важности дорог. Большинство же живет в Москве. Москва задыхается в своих кольцах. Откуда в центр идут деньги — там не понимают. Если переходить на Тюменский Север, скажу — у нас совершенно противоположно. Я очень много работал в Ханты-Мансийском автономном округе, губернатор Александр Филипенко — сам дорожник. Тюменский губернатор Сергей Собянин. Исключительное отношение к дорожному строительству. Ямало-Ненецкий — то же самое... Неёлов. Здесь, в Сибири, к дорогам совершенно другое отношение. Но по России, в регионах денег нет, возможностей нет.

—  А что, у царя, который начал Транссиб, были излишки червонцев? В нищей царской России?

—  У царя денег не было.

—  А что было? Царь в голове?

—  Была воля политическая. Царская. Он понимал.

—  Для строительства главного российского автобана нужен царь с пониманием?

—  Не царь — политическое решение. Можно и без царя.

—  Александр Исаакович, почему вторую золотую звезду не носите?

—  Она очень неудобная. Очень большая, 153 грамма золота. Один раз надел, сфотографировался, на этом конец. Афганская «звезда» — восточный пафос.

—  Каспаровские дороги в Афганистане не разбомбили окончательно?

—  Бомбили, но немного. Я приезжающих оттуда спрашивал — оказывается, есть дороги, которые совершенно не тронуты: Кушка—Герат—Кандагар. Мы строили участок в 670 километров, дальше американцы строили.

—  Американцы строили, советские строили. По качеству их можно сравнивать?

—  Сложно говорить, неудобно даже. Мне как звезду давали — афганский тогдашний король проехал сначала по американской, потом по нашей дороге. Я владею афганским языком. Он остановился: « Каспаров, твоя дорога лучше». Мухаммед Захир Шах: «Я вас награждаю». — «Спасибо!» Что я могу сказать? Американцы богатые, мощнейшая техника, но у них отношение к Востоку очень небрежное. Афганцы не любили американцев, ни в какую. Потом — они очень тонкое покрытие положили. Мы-то основательную дорогу сделали, 670 километров от Кушки до Кандагара — бетонная дорога. Бетонка долго служит.

—  А в аэропорту Когалыма приземляетесь с особым чувством?

—  В тюменском тоже.

—  Каспаровский?

—  При мне. Нижневартовский, сургутский аэропорты — и эти при мне. В два этапа строили: по тогдашним инструкциям аэропорт нельзя, можно — только взлетно-посадочную полосу. Командиры авиаотрядов ловили меня и заказчика — нефтяника. За счет сметных дорог усиляли, расширяли, удлиняли, таким невообразимо нелегальным образом появлялись наши аэропорты в то время. Потом уж их облагородили. Положили асфальтобетон. Новый Уренгой, Надым, Ямбург.

—  Везде мягкая посадка?

—  Я же работал в двух областях. Запсибдорстрой работал еще и в Томской области — там четыре аэропорта построили. Мы обычно не считаем, сколько дорог построили. Вроде плохая примета. Но около 10 тысяч километров дорог на моем счету, три тысячи для газовиков, семь тысяч для нефтяников.

—Десять тысяч?По-моему, автобан Калининград — Санкт-Петербург — Хабаровск —Владивосток ?

—  Это другие дороги.

—  Александр Исаакович, человек приходит в этот мир: потрудиться? пострадать? порадоваться?

—  Вначале потрудиться. От этого пострадать. Я сейчас часто говорю: «Дайте мне хорошую дорогу, построю ее и закончу свой дорожный век». Понимаете? Ну, никак. Целиком никак. Кусок здесь, кусок там. Я уж не знаю. Гоголь выражался насчет дураков и этих самых...

—  Автобанов?

—  И автобанов. Реально в действительности так и есть. Вроде умных людей у нас много, но дороги почему-то отстают.

—  В Америке?

—  С Америкой нечего... Наоборот? С дураками и дорогами... В 1975 году у нас насчитали пять тысяч километров дорог первой категории, а у них уже тогда было 75 тысяч.

— Чему учила, чему научила Вас Ваша жизнь?

—  Так скажу. «Во мне с годами дух дорожный // Скатался в слиток золотой. //Ив зрелой памяти дорожной // Картины прошлого со мной». Я 52 года в работе, на дорогах, есть возможность оглянуться, и получаешь величайшее удовольствие. Величайшее.

—  Красивая дорога жизни и красивое время выпало?

—  Наполовину. До 1992 года работали красиво, потом началась борьба.

—  Женщины Вашей эпохи будут покрасивее нынешних ?

—  Женщины моей эпохи! Когда был молодой, неженатый, я еще посматривал на эти эпохи, но как только женился — выяснилось, что я однолюб.

—  Двоелюб! А дорога?

—  Согласен, двоелюб: дорога и жена.


—  Жена-то ревновала бешено?

—  Вначале, да, бешено. Она у меня учительница. Я ее вынудил — она закончила дорожный техникум. Взял к себе на работу, чтобы знала, чем я занимаюсь, не думала, что я так просто там сижу. Начала представлять, какие объемы на мне висят, и потихоньку, потихоньку утихомирилась. Старший сын, младший — тоже дорожники, их жены — дорожницы. Когда другие жены колебали своих мужей, моя выступала в роли адвоката. Потихоньку-потихоньку угомонились все. Всех дороги утихомирили, общая дорога примирила.

—  Оглядываясь: Ваша жизнь — скоростной автобан или наша традиционная русская дорога, расхлябанная, с ухабами, непредвиденными заворотами?

—  Был красивый период. До перестройки. Красивая линия жизни, правильная и прямая.

—  Каким богам в этой земной жизни надо молиться, Александр Исаакович?

—  Я атеист. Чистокровный.

Омельчук: Богиням?

Каспаров: Только богиням.


## Наталья Комарова


Реактор. Генератор высокого напряжения. Около нее это ощущаешь сразу. Бешеная энергия. Хорошо скрываемая. Иногда маскируемая. Маскировка обстоятельная и обаятельная.

Ну кто догадается — неотразимо элегантная, безупречно стильная женщина — и атомный реактор?

...Телевизионный режиссер смонтировал два плана. Вот она в рабочем плащишке забралась в какую-то несусветную тундровую глухомань, прыгает по хлипким причальным мосткам, рискуя свалиться в прибрежную хлябь: ее избиратели — северные рыбаки. Работница. А вот она в клубе газовиков Уренгоя на корпоративном торжестве с сияющей счастливой улыбкой танцует нечто запредельно стильное. Светская дама. Отдыхай. Карла Бруни!

Женщина! Непредсказуема. Тем и хороша. Хотя, понятно, основательна, ответственна, серьезна, капитальна. Их в российской политике так мало, что каждая — привлекает к себе внимание.

Новый Уренгой — город серьезных мужиков. Хотя бы потому, что газовики — серьезные мужики. А Новый Уренгой — газовая столица России. Их даже по гендерному балансу, мужиков, в газовых городах — всегда больше.

И вдруг эта хрупкая женщина — бац! — и возглавила мужицкий город. И доказала, что мужские штаны — не главное достоинство современного сити-менеджера. Да и почему существительное «мужик» должно приравниваться к званию «герой»?

Уренгой в России замечали только по количеству добытого газа — свыше половины общероссийского. При Комаровой заметили качество управления. Женщина: из мэров мэр. По крайней мере главный мужик Ямала губернатор Юрий Неёлов взял ее в первые замы — и она навела экономический порядок в финансово нехилом российском регионе.

Наверное, это чисто женское — почему она с вице-губернаторского поста пошла в депутаты Госдумы. Может, иной уровень, федеральная планка, а может — работа поживее, почеловечнее, ближе к человеческому сердцу. Кто ее поймет, женщину? Кроме нее самой. Впрочем, и это необязательно.

Я знаю дальнейшую историю Натальи Комаровой — сегодня она губернатор Югры. Но в телевизионную программу «Персона» в «Регион-Тюмень» она приезжала депутатом Госдумы. У нее было желание поговорить и о чем сказать.


Омельчук: Грамматика же не подводит, Наталья Владимировна, политика — женского рода?

Комарова: В этом смысле? Да. Но только с точки зрения грамматики.

—  А семантики?

—  Фактурно — у политики мужское лицо, мужское начало.

—  Не женское?

—  Это факт.

—  А есть желание придать российской политике более женственное выражение?

—  Нет. А вот больше разнообразия, пожалуй, да.

—  Любовь — женского рода?

—  Пожалуй. Я и не знала, что с утра мне придется столь основательно в русском языке разбираться.

—  Не приходится между этими существительными женского рода — любовь и политика — делать выбор?

—  Приходится. Но не стоит. В политике, мне думается, действовать сугубо профессионально нельзя. Если политика — работа для людей и на людей, а ты не испытываешь любви, в данном случае, не столько к делу, сколько к тем, для кого ты осуществляешь свои дела, то лучше просто уйти из этой сферы человеческой деятельности.

—  Почему в нашем миросозерцании сложилось ощущение, что политика — грязное дело?

—  Знаете, кто-то говорил, что вообще в мире ничего хорошего нет. Что можно сделать легко и при этом не запачкаться? Дом построить? Попробуйте. Да даже походите по стройке. Тонну металла сварить, тонну угля добыть... В белом халатике не получится. Даже ребенка родить... Какое чудо!

—  Но не без греха?

—  Во-первых, не без греха. Во-вторых.... Кто рожал, кто это прошел. Сколько боли! И кровь, и муки.

—  Тонну металла сварить — Комарова вспомнила...

—  Корни...

—  Первый диплом?

—  У меня же отец металлург, кстати, заслуженный металлург Советского Союза. Я жила в честном городе героических металлургов. Коммунарск.

—  Было страстное желание сварить свою тонну? Какого металла?

—  Черного. Чугуна и стали. Наверное, подвигло не страстное желание. Аттестат зрелости — надо сразу в институт. В какой? Не всегда это взвешенное решение. В моем случае, признаюсь точно, слава богу, полученная профессия пригодилась. Училась на металлургию, но экономику.

—  Политика затягивает? Или проявляет жизненный азарт?

—  Безусловно, азарт. Если работа нравится, безусловно, затягивает. Очень трудно в этой работе поставить точку. Да, это сделано, страница перевернута, но много новых дел. Политика тем и отличается, что надо делать новые шаги, совершать поступки, затягивают новые идеи. Соглашусь с вами, очень трудно поставить точку.

—  Комарова — женщина азартная?Или: политик азартный?

—  Женщина — вряд ли, а политик — да. В декабре 2007 года выборы, и я, как каждый из депутатов, думаю, стоит ли мне продолжать эту работу. Перед выборами парламентская жизнь замирает. Наплевать, отложить депутатские предложения, подождать, заволокитить, потому что — скоро выборы, а там или ишак сдохнет, или... Ловлю себя на том, что на выборы надо идти, надо побеждать, чтобы такого рода отношения в корне пресечь, не дать возможности разгуляться тем, кто рассчитывает на безответственность политических решений.

—  Парламентарии во всем мире — народ горячий. В парламентах, как на ринге, и потасовки, и даже мордобои. Депутат Комарова врукопашную, когда защищается ее закон в Государственной Думе, не пойдет?

—  Буквально — нет. Ни в коем случае по лицу бить непосредственно в зале заседания не буду. За его пределами всякое может быть. Не знаю.

—  Правда?! За себя не ручаюсь? Такой азарт?

—  Все зависит от болячки, на которую придется реагировать. Безусловно, это последнее, что я сделаю: врукопашную. Надеюсь, мои бойцовские качества никогда в жизни не пригодятся. С моим жизненным и рабочим опытом аргументов и возможностей доказать свою точку зрения, наверное, всегда хватит. Но...

—  Наталья Владимировна, может быть, только у меня одного сложилось такое ощущение, что Наталья Комарова — это мэр... Мэр навсегда! И мэр Нового Уренгоя?

—  Это правда. У меня тоже такое впечатление. Не думаю, что это плохо. Больше того, это хорошая вещь и, наверное, нужно следить за тем, чтобы это ощущение не утратить. Это некий камертон, лакмусовая бумажка. Хорошо проверяется, насколько эффективны, правильны и нужны решения, которые я принимаю. Безошибочно! Если там сработало на плюс, ощущение мэрское, это, как правило, реальный плюс.

—  Школа Нового Уренгоя — суровая школа?

—  Как говорят — такого не пропьешь.

—  Школа минус пятидесяти градусов?

—  Это наше навсегда. Уже в существе. Это правда. Это черта характера.

—  Уренгой: незабываемо?

—  Не дай бог, начнется забываться — это трагедия.

—  Наталья Комарова умеет вычеркивать из памяти?

—  Из памяти — нет. Я не мстительная, не злопамятная, но считаю, что должна помнить все, чтобы не допускать ошибок, чтобы уметь встретить очередной вызов, использовать опыт, который накопила, который у меня — в памяти. Считаю, помнить надо.

—  Любовь — это память?

—  Конечно.

—  И любовь никогда не кончается?

—  Безусловно. Но это не я сказала, это Вы.

—  Комарова помнит Новый Уренгой, а в Новом Уренгое помнят Комарову? Вы не ревниво присматриваетесь к преемникам?

—  Без ревности. Просто не разорваны связи, но было бы глупо расходовать свои эмоции на ощущения ревности. Нет. Сегодня там другая жизнь, без меня, городом управляют другие люди. Не стану говорить: школа Комаровой, но верные соратники. Самостоятельные люди. Насколько я понимаю свой город, меня помнят. Помнят всякое — тоже хорошо. Реально оценивают меня как личность, как человека, который должен еще много сделать для нашего совместного города. Если не лукавить, мне эта уренгойская памятливость многое дает.

—  Вице-губернаторство в Салехарде — не проходной этап?

—  Ценнейший опыт! В собственном опыте особо ценно всё. Даже отрицательный опыт. Но в данном случае это глубочайший позитив. Плотная работа с губернатором Юрием Васильевичем Неёловым. Талантливейший человек, стратегический политик. На любом жизненном пути такой человек для другого — «золотой мешок». Это дорогого стоит. Это никак нельзя назвать мгновением, проходным эпизодом.

—  Мэр приполярного города. Первый заместитель губернатора округа. Депутат Государственной Думы. Какая работа поответственнее?

—  Некорректный вопрос задаете. Но в то же время...

—  Нам нравится некорректно...

—  Вам это нравится? Хорошо, попробую потрафить вам и найти ответ на Ваш вопрос. Скажу вот о чем. Для меня неслучайно, да и Вы верно заметили, Комарова — это прежде всего мэр. Я думаю, речь не о сложности той или иной работы, речь даже не об ответственности по отношению к той или иной работе, а в том, что мне приходилось делать в Новом Уренгое. Это жизненный мой этап определенный, первый опыт серьезной ответственной работы. Мэр Нового Уренгоя — очень ответственно.

—  Наталья Владимировна, Комаровский комитет в Государственной Думе что делает? Важный комитет?

—  Действительно, что он там делает?

—  Что?

—  Делает законы. Не могу не отметить — два важнейших: Водный и Лесной кодексы. Базовые законы, которые затрагивают огромное количество смежных областей права, — основополагающие для экономики, для государства, существенно влияющие на его политический имидж. Трудно недооценивать статус этих документов и следовательно — тот вклад, который внесли депутаты нашего комитета.

—  Геологи молятся на ваш комитет? В том числе тюменские, ямальские геологи?

—  Мы очень плотно работаем с ними. Нормативно-правовых проблем в области недропользования много. У геологов свое «поле», а у нас как говорится, своя поляна для работы.

—  Олигархи тоже, нефтяные и газовые магнаты, молятся на ваш комитет?

—  А как же! И это правильно.

—  Лоббируют? Соблазняют?

—  Это логично. Государственная Дума именно такой орган, куда стекаются разные интересы.

—  О подкупе дело не идет?

—  Ну, что Вы так?

—  Неужели в вашем комитете нет грубо откровенных лоббистов?

—  Есть. Я поясню. В данном случае...

—  Чистосердечно?

—  Речь идет о другом уровне отношений. Сегодня Госдума — совершенно другой парламент. В составе комитета работают настоящие профессионалы, знающие свое дело, не с нуля начинающие свою жизнь, имеющие определенные успехи. В том числе материальные. В данном случае то, о чем Вы спрашиваете, неактуально. Просто неактуально. Совершенно цивилизованная парламентская работа. Но кто-то всегда может воспользоваться недозволенным приемом.

—  Появляются молодые олигархи. Они старой натоптанной тропкой, путем первых лет российского парламентаризма не ходят?

—  Путинская политика равноудаленности принесла свои плоды. Сегодня все меньше и меньше такого рода попыток бизнеса — напрямую влиять на мнение депутатов. Поэтому все больше и больше такого рода влияние (или взаиморабота) происходит на других уровнях. Чаще всего в Правительстве Российской Федерации, как правило, серьезные законопроекты «пекутся», лада, изготавливаются в стенах правительства. Неслучайно не сразу, долго не выполняются поручения президента. Это не оправдание, но ритуалы таковы. Должен появиться тот или иной закон. Когда правительство начинает этим заниматься, привлекается огромное количество экспертов, начинают проявлять себя всякие лоббистские силы, которых интересует окончательное решение. Процесс согласования затягивается иногда на годы. Дума в конце концов примет решение. Она — площадка закрытая, количество влияющих на принятие решения резко сокращается. Это уже не лоббисты. Или всенародные лоббисты: правительство, Администрация президента, президент, и, собственно говоря, то депутатское большинство, которое сложилось в Думе. По существу в законе — мнение народа, его большинства.

—  Нужный, позарез, насущно нужный закон не принят. Есть такие для сегодняшней современности, нужные позарез?

—  Вы меня провоцируете на банальность? У меня глубокое убеждение, что всякий закон, который издается, позарез нужен. Вы же скажете — это банально.

—  Есть ощущение — геологи рыдают?

—  Есть, конечно. Могу назвать. Например, в Лесном кодексе мы решили давнюю «болячку»: имущество, которое располагается на землях лесного фонда. Больше десяти лет его невозможно было зарегистрировать в силу неясности статуса самого лесного участка. Не уплачивались налоги и, следовательно, крупные компании, даже очень крупные — «Газпром», «Роснефть» — не являлись, по сути, собственниками огромного богатства. Казна же недополучала огромное количество налогов на имущество. Очень серьезная вещь. Мы это урегулировали законом. Отдельной поправкой мне самой удалось решить очень серьезную проблему (больших денег она стоит для государства, для компаний и для регионов): наконец-то в Налоговом кодексе определили, что же такое газовый конденсат, когда он начинает считаться продуктом переработки, а когда это просто добытое полезное ископаемое, и, следовательно, на него начисляется НДПИ. Налоговики, например, считали газовый конденсат добытым тогда, когда он выходит, например, с Сургутского нефтеперерабатывающего завода и, следовательно, цена вопроса складывалась в пользу налоговой системы, а не в пользу недропользователя. В данном случае во вред государству. Неэкономическим образом государство пыталось получить доходы.

—  С Юрием Трутневым какие отношения? Крутой мужик?

— В силу разных позиций, которые я занимаю, которые занимает министр, взаимоотношения непростые. Проблемы спорные. Не скажу, что отношения конфликтные, до рукоприкладства, о котором Вы спрашивали, не доходило. Бывает жестко, по некоторым вопросам ожесточенно спорим.

—  Наталья Владимировна, каким спортом занималась?

—  Физкультурой.

—  Трутнев же борец или боксер. По-моему, мастер мордобоя.

—  Да? Поэтому — мы победим. Видите — мы широкого профиля, а он чемпион только в узкой области.

—  Всегда не помешает стремительный бег?

—  Неизбежно.

—  Отчеты перед избирателями — это святое, Наталья Владимировна ?

—  Сверх. Первоочередно и сверх всего.

—  Всегда есть что сказать?

—  Это последний депутатский день, когда нечего будет сказать.

—  Приезжаю на Ямал к избирателям, рассказываю о своих фирменных, «комаровских» законах?

—  Необязательно. Просто о жизни поговорим. Я стараюсь как можно больше отвечать на вопросы людей. Предпочитаю, когда люди спрашивают, и таким образом быть полезной людям.

—  Вы о своем — высоком, а избиратели о своем — земном?

—  На что жалуются? Вещь всем известная, но все еще остается острейшей — проблема обеспечения жильем, возможности получения высшего образования детьми на приемлемых условиях. Часто сталкиваешься с необходимостью получения людьми дорогостоящего лечения, лекарств, просто лечения. Трудоустройство. Всегда острые вопросы. Когда касается конкретного человека — это всегда очень остро, очень болезненно.

—  Но ведь современная Государственная Дума по конкретным наказам избирателей не работает?

—  Закон не содержит в себе такой нормы, да. Твое депутатское дело писать законы — полезные и нужные. Но в реальной жизни не получается. Наверное, жаль, что закон в этом смысле не досказан. Очень часто приходится помогать людям, так сказать, помимо закона, просто по-человечески, используя свои человеческие ресурсы. Хорошо бы, чтоб закон депутата в этой сфере подкреплял.

—  Нынешний российский парламент — собрание джентльменов? Рыцарский клуб?

—  И нынешний, думаю, и все последующие. Депутатские созывы таковы — каково общество. Мы в нашей стране можем сказать, что мы — клуб джентльменский? В Государственной Думе все разнообразно.

—  Рыцарей и джентльменов по жизни удавалось встречать ?

—  Конечно. От природы, наверное, каждый мужчина таков. Важно же, как женщина...

—  Проявит в нем его рыцарство?

—  Да. Достать...

—  Тщательно скрываемое?

—  Достать это природно-благородное из него.

—  Задача женщины?

—  Чтобы человек почувствовал себя человеком, чтобы мужчина почувствовал себя мужчиной.

—  Наталья Владимировна, случись что — в Новый Уренгой, в Салехард возврата нет?

—  Никогда не говори никогда. Да? Отказываться никогда не буду, тем более, это для меня действительность реальная, родные места. А жизнь покажет.

—  Север — не избыто?

—  Это навсегда с человеком. Я внушаю всем, кто не бывал на Севере: хотя бы на час, на день попадаете — это останется с вами навсегда.

—  А насколько уже москвичка?

—  Ни насколько. Я не москвичка.

—  Хотя бы на один процентик?

—  Нет. Не знаю, к счастью или к сожалению, но факт, старалась или не старалась, я просто житель города Салехарда. На сегодняшний день салехардка Комарова работает в Москве. Я так к этому отношусь. Это и на самом деле так.

—  Какой кайф в сурово-насыщенной жизни позволяет себе женщина Комарова?

—  Поспать. Правда. Хронический недосып. Обожаю поспать.

—  Предпоследняя радость в жизни?

—  Спасибо, выручили. Первое и главное, наверное, встретиться с друзьями, побольше побыть с родными.

—  Храм, замечательный храм в Новом Уренгое — единственный построенный Комаровой храм?

—  Построенный — да. Серьезное участие принимала в ямбургском — там вахтовую церковь поставили, в Ноябрьске — респектабельный храм. Не скажу — как истинный православный, скажу, как истинный россиянин — все мы так или иначе жертвуем на храм.

Омельчук: Это вдохновляет — оставляю после себя храмы?

Комарова: Меня — да.


## Полярный круг человечества


Нас — немного.

За Южным полярным кругом всего одна Чили. Одно Чили.

За Северным полярным — тоже штучно.

Немного нас. Пальцы на руке.

Естественно, мы, Россия. Норвегия. Краешком Финляндия.

И это на всю Евразию.

США. Канада. Исландия краешком. И Дания: Давид со своим ледяным Голиафом — Гренландией. Но с Гренландией сложно: вроде Америка, вроде еще Европа.

Я не побывал только в заполярной Канаде. Обязательно побываю.

Солидная часть Сибири — Заполярье. Их мало, заполярных сибиряков. Но больше, чем всех заполярных жителей в других странах и других частях света.

Мы, заполярные сибиряки, — земляки всем заполярным землепланетянам?


## Платформа


Сценарий видеофильма

Видеоряд:

интрига стихии

волнующееся море, стальная волна

сначала вдалеке: нечетко нефтяная платформа

в Северном море шторм

нефтяная платформа: крупно, вблизи

на берегу свежая вахта облачается в специальные (как у космонавтов?)

оранжевые гидрокостюмы:

они заметны на море, и в них еще можно немного

потрепыхаться перед тем, как окончательно утонуть, если нечаянно

выпадешь из вертолета, мы облачаемся в космонавтские костюмы,

вертолет готов к вылету,

вахта ожидает вылета,

стихия свирепствует,

штормующее Северное море (хронометраж — 66”)

(интершумы)

люди, работающие в шторм, норвежская речь,

на нефтеплатформе, необузданная стихия,

посадка в вертолет, полет над морем,

космонавты спокойны, вынужденно спокойны,

высадка на морской платформе

искусство противостоять бешеному ветру,

«куст» окрестных платформ,

обширное море, караван неподвижных кораблей,

красивое туманное солнце в вантах платформы


выплывает титр:

ПЛАТФОРМА


платформа


Одд показывает свой кабинет


кабинет «капитана» платформы


женщина на корабле — дамские капризы


семейные фотографии шефа


традиционная норвежская суровость на общем снимке


штормящее море


и бьется о борт...


о мощные фермы — ноги платформы


пульт управления платформой, капитанская рубка


работа на платформе, четкие действия рабочих


спуск в «ногу» платформы — мы на дне Северного моря


буровая площадка работающие буровики


Одд идет по борту платформы — платформу штормит


работающая фрекен Одд суровый, строгий шеф

Синхрон.

Омельчук: Поддается большая платформа маленькой хозяйке?

Оддбьйорг: Много способных людей здесь работает. Они с уважением прислушиваются к словам шефа.

—  Но все зависит от хозяйки?

—  Да. Особенно это верно в экстренных ситуациях.

—  Платформа — груда металла? Или — она живая?

—  Однозначно: у платформы есть душа. Поскольку наша платформа существует давно — ее душа непростая. Навырост.

—  Она мудреет или характер платформы вреднеет ?

—  С годами сложнее. Когда всё только начиналось — добывалась только нефть, а теперь — всё: поднимается и нефть, и газ, и вода, и смесь. Однозначно и платформе труднее, и нам становится труднее.

—  Требуется особо сложная мудрость управления?

—  Важно иметь хороший слух.

—  Она послушна?

—  Стопроцентного контроля, к сожалению, никогда и нигде не бывает. Необходимо быть готовым, может возникнуть непредвиденная ситуация.

—  Она показывала свой непростой характер?

—  Да. Были случаи, когда наши люди получали серьезные травмы. Случалось. Была утечка нефти.

Омельчук: Вы с нежностью спешите навстречу друг другу?

Оддбьйорг: Я всегда надежно ощущаю себя здесь.

Конец синxpoнa.


Видеоряд:

буровая площадка

платформы — работающие специалисты,

море сурово,

посадка очередного вертолета,

(распогоживается),

в штормовую погоду — «космонавты» выскакивают  как ошпаренные


Ведущий (за кадром):

— Северные мужики (неслучайно же потомки рыцарей и викингов!) большие джентльмены. И, естественно, самой крупной в Норвегии (одной из первых) нефтяной платформой «Стафьорд» командует — женщина.

Очаровательная фрекен Оддбьйорг Грайнер.


Видеоряд:


Титр: Оддбьйорг Грайнер — директор нефтяной платформы «Стафьорд»


быт на платформе,

ресторан для рабочих,

честно едящие свой хлеб

работяги,

заметный аппетит


комнаты вахтовиков


отдых


скромные вахтовые игры рабочих


узел связи пульт управления


специалисты-женщины па платформе: второй эшелон

столовая, диспетчерская, сервисный пункт


госпожа Одд проводит планерку с ведущими специалистами, серьезный разговор, скупые детали


Северное море


платформы


меняется состояние времени

Синхрон.

Омельчук: Госпожа Оддбьйорг, если бы Вам пришлось выбирать между справедливостью и счастьем?

Оддбьйорг: Сложный вопрос. Почему счастье должно конфликтовать со справедливостью?

—  Иногда наступает такой момент и надо остановиться на одном.

—  Не могу себе представить решение, которое доставит счастье и которое не будет справедливым. Это всегда нечто единое.

—  Хорошо. Еще один выбор и еще одна проблема выбора. Пришлось бы выбирать: любовь или работа?

—  Любовь.

—  Вы неизбежно должны были встретиться на своем жизненном пути с этой платформой?

—  Скорее, это случайность, чем судьба.

—  Ничто не предвещало, что рано или поздно Вы окажетесь одна, в море, в океане, на одинокой платформе?

—  Любопытство привело. Это основное.

—  Женщина, которая умеет управиться с морской нефтеплатформой запросто справится и с космическим кораблем?

—  Уверена, получив должную тренировку, могла бы управлять и космолетом.

—  Что Вы открыли в своем характере, когда начали командовать этим необычным объектом?

—  Я более спокойна и терпелива, чем могла бы от себя ожидать.

—  Что определяет характер норвежской женщины?

—  Норвежки очень разные.

—  Очень, очень?

— Однозначно.

—  Хорошо. Что нравится в собственном характере?

—  Сложно отвечать на Ваши вопросы.

—  Но не сложнее, чем управлять платформой?

—  Что касается работы здесь — то прежде всего способность заботиться о всех, кто работает на платформе.

—  А есть достоинства в характере, от которых хотела бы избавиться, но не получается?


Видеоряд:

снующие над морем вертолеты

распогодилось


погода наладилась


Ставангер — нефтяная столица Норвегии


офис «Статойла»

производственные графики, динамика нефтяного развития

фирмы и страны, Осло — правительственный комплекс


совещание в «Статойле»


пресс-конференция в главном офисе для сибирских тележурналистов


Ставангер — «нефтяной» квартал


головной офис «Статойла»


модули в офисе: модели нефтяных платформ разрезы морских глубин


семейное фото


молодой викинг


семейная сентиментальность


трогательная мама, нежный взгляд на сына


женская Норвегия, Осло, Берген, Кристианзунд, «стакан» — дно платформы


лестница, спуск в нефтяное пекло, работающие на платформе, явные профессионалы


Синхрон.

—  Я уже пожившая женщина и вряд ли уже удастся избавиться от нажитого за жизнь. Есть вещи, которые хотелось бы уметь контролировать в себе.

—  Что Вам особенно нравится в родной стране?

—  В Норвегии? Открытость, свобода, возможность выбора, равноправие.

—  Это дорого дается: и стране, и гражданам?

—  Норвегия — молодая нация. Это преимущество Норвегии перед другими странами.

—  Все свои ошибки мы совершаем в молодости. Какие ошибки совершила молодая нация?

—  Естественно. Но есть какие-то условия рамочные, и они позволяют вернуться к ошибочному решению, чтобы исправить.

—  Такая молодая мудрость?

—  Мы наработали хороший опыт за те немногие годы, когда стали самостоятельной нацией.

—  Норвегия — страна равных возможностей?

—  Суть в том, что страна стремится однозначно к созданию равных возможностей для всех.

—  Госпожа использовала все шансы, которые предоставляли ей судьба и родная страна?

—  Многие из них. Я училась в Тронхейме, имею диплом инженера. Сразу после университета получила работу в «Статойле». 10 лет работала в геологоразведке на Норвежском континентальном шельфе. Самая сложная ситуация у меня случилась в прошлую Пасху. На бурильной палубе упало оборудование, сильно покалечило одного работника и людей, которые работали. Первое сообщение мне передали, что он погиб. Ужас! Я в первый раз ощутила настоящий ужас. Самое главное в позиции директора платформы — уметь взять на себя ответственность в экстремальной ситуации.

—  Что маме Оддбьйорг придает уверенность, что судьба ее сына будет складываться благополучно?

—  Мой сын получит достойное образование, оно послужит основой для его дальнейшей жизни. Он самый замечательный, самый хороший, самый умный.


Видеоряд:

солнце за иллюминатором


работающие люди спуск в «стакан»


Синхрон.

—  В Норвегии?

—  В мире.

—  Норвежки — гордые женщины?

—  Да.

—  А норвежцы — гордый народ?

—  Однозначно.

—  Страна стремится стать самой лучшей в мире?

—  Достаточно того, чтобы хорошо и надежно жить.

—  Когда начинается рабочее утро шефа платформы?

—  Полседьмого утра.

Омельчук: Обязательно ли надо выглянуть в иллюминатор: как там солнышко?

Оддбьйорг: Часто.

Конец синхрона.


Видеоряд:

полумрак

теснота

технологические сети


мотки кабеля

цементная прочная стена,

увешанная гроздьями кабелей


стэндап

Эдуарда Улыбина

со дна «стакана»


красивая работа на дне технологического «стакана»,

платформа не молода — за третий десяток лет


добродушный рабочий викинг


Титр: Пер Сто — буровик


Стэндап

дно нефтяного «стакана» на платформе

Улыбин: Мы находимся на глубине 147 метров. Мы на самом дне Северного моря. Над нами 147 метров воды, соленой, холодной воды.

Мы оставляем свои автографы на стенке нефтяного технологического стакана. Историческая надпись! В данном случае — на глубине 147 метров. Над нами толща соленого моря. Скорее всего рядом плавают североморские киты. Вверху и внизу добывают нефть. Идет добыча нефти. Мы в Норвегии. Северное море. Нефтяная платформа «Стафьорд». 2006 год. 1 сентября.

Ведущий (за кадром):

—  Нефтяники, понятно, элита трудящейся Норвегии, а люди на платформе — в открытом море, в Северном море — понятно, элита этой элиты.

Простые, кстати, люди.

Синхрон.

Пер Сто: Будем бурить здесь еще лет 20. Существующие скважины будем еще на раз бурить. С нынешними технологиями можно добыть больше, чем добыто. Потом перейдем на добычу газа.

Омельчук: Сейчас подбираем опавшие листья?

—  Похоже. Новые технологии позволяют это делать выгодно.

—  Вы после вахты где отдыхаете?

—  Здесь. Сплю и ем.

—  А Гавайи? Канары?

—  Да хоть где. Главное — алкоголь уже можно. Здесь же сухой закон. Беспощадно сухой.

Омельчук: Лучший отдых?

Пер Сто: Водка!

Конец синхрона.


Видеоряд:

типичная лаборатория —

на платформе склянки, пробирки заборы нефти


лаборатория на платформе берут анализы


молодой Эйвин за работой


Титр: Эйвин Эрикссон — лаборант


коллеги Эйвина, сосредоточенная работа, белые халаты


патриархальные виды сельской Норвегии,


Синхрон.

Эйвин: Одиночества нет здесь. Правда, телефонов мобильных на платформе тоже нет, но, в общем, это даже приятно — без мобильника пожить.

Омельчук: А кому надо бы позвонить?

—  Домой.

—  Знакомым девушкам?

—  Реже.

—  Норвежцы — расчетливый народ?

—  Норвежцы на самом деле наивны.

—  К молодым людям Норвегия несправедлива ?

—  Справедлива.

—  А в чем выражается?

— Хорошие возможности для молодых. Тот, кто хочет, имеет все возможности реализовать. Есть возможность получить хорошее образование без больших финансовых затрат.

—  То есть — у Эйвина есть шанс лет через 15 эту платформу купить?

—  Зачем? У меня есть дом, наследство от отца. Его надо отремонтировать, привести в порядок. Пора семью заводить.

—  Жена богатая?

—  Необязательно.

—  Красивая?

—  Ближе.

—  Расчетливая?

—  Необязательно.

—  Но обязательно безумно любит Эйвина?

—  Безумно.

—  Детей пять?

—  Максимум два.

—  Мальчик, девочка?

—  Все равно.

—  Две девочки?

—  Вполне.

Омельчук: На платформе на это счастье заработать можно?

Эйвин: Быстро.

Конец синхрона.


Видеоряд:

вид с дороги, сельские идиллии


старый Берген


музей-каланча проходка по ночному старому городу, видение прошлого, четкий мир


норвежский быт — неторопливый стиль жизни


традиционная Норвегия, Ставангер, офис «Статойл»


символы «Статойла»: флаги дождь


улицы города


Берген


Ставангер


старинный памятник


Берген национальный центр

музей восковых фигур — путь северной страны, личности и персоны


современная жизнь современного города


ночной Берген рыбный рынок


оживленный перекресток, свежие уловы на рынке

карта Тюменской области


правительственный квартал Тюмени


Ведущий (за кадром):

—  Имя страны — «Северный путь». Имя не каждой страны что-то четко, недвусмысленно и предметно означает, доступно переводится: для других.

Та же Россия. Объясните?

Имя Норвегии (Norwej) переводится четко: «Северный путь».

Может быть. Или: надо полагать. Северный путь — человечества.

Зачем я поехал в Норвегию?

Ну что, очень уж отличается норвежский «Статойл» от сибирского «ЛУКойла»? Другие люди? Лучше нас?

Наверняка, не лучше и не хуже.

Но, наверняка, есть и норвежский секрет.


Конечно, мы помним: у истоков русской государственности — в том числе — стоял и скандинавский викинг, скорее всего норвежец — Рюрик. Рюриковичи — многовековая элита России.

Наверное, мы не забудем, что не Колумб, а сын норвежского короля Эрика Рыжего открыл Америку.

Небольшая страна. Норвегия — перекресток северной Европы — очень оживленный перекресток.

Скорее: перекресток Европы и Америки.

Чем схожи Норвегия и, скажем, наша Тюменская область?

Тюменская область — нефтяной бак России.

Норвегия — нефтяной бак Европы.

Наверняка нам есть чему поучиться друг у друга.

Норвежцы строят благополучное государство социальной справедливости. Может, если уже не построили, то близки к цели. А Россия?

Нефть в норвежском расчете, в норвежской модели играет не последнюю роль.

Чужие города.

Города, которые никогда не станут твоими.

Родными.

Жизнь коротка. Vita brevis.

Но...

Соблазн.

Жизнь коротка, потому что ее не хватит на все города. На всё, что могло бы стать тебе родным.

Вас соблазняют чужие города?

Вы знаете — это неслучайно?

Это — никогда. Вы здесь случайный гость. Так случилось. Произошло. Вы никогда здесь — навсегда.

Но вас же что-то тянуло и притягивало. Что?

В чужих городах есть тайна.

Как в красивой незнакомой женщине. Соблазн — красота чужих городов.

Что вас привело сюда? Почему вы снова у ног красивой женщины?


Видеоряд:

торгуется норвежская хозяйка, ресторанчик на набережной


красивые тюменки


портрет незнакомки — воздушный рисунок Геннадия Райшева фуникулер в Бергене, скоростной спуск, город на скорости и с высоты


вид с высоты на старый город

стремительно: город


проездка на фуникулере: над домами, над чужой жизнью


город

Тельдберггоден, здесь уже зима, ночью выпал снег, завод метанола


музей нефти


завод метанола Тельдберггоден


поездка по стране, где только что выпал снег


красивые горы, замечательные ельники, снег — девствен, люди, работающие в цехах, озеро не замерзло, темная вода, но берег— запорошен


все — аккуратно

Ведущий (за кадром):

—  Компания «Статойл», на объектах и полигонах которой мы работали, переводится просто: государственная нефть. Очень просто переводится: государственная нефть — для страны и для людей.


Видеоряд:

столовая для рабочих — обед


Титр: Арве Реннемо — директор завода


Синхрон.

Омельчук: Когда Вы выбрали этот красивый уголок в Норвегии для своего не самого безопасного производства — у окружающих жителей это не вызвало особого энтузиазма?

Арве Реннемо: Вызвало. Предприятие создало рабочие места для людей, проживающих в регионе. Оно приносит налоговые средства в региональный бюджет. Да и предприятие само по себе красивое.

—  Все местные жители на промышленную эстетику клюнули?

—  Было достигнуто согласие.

—  Норвегия — успешная страна?

—  Однозначно. Во многих отраслях. Например, энергетика, нефтегазовая отрасль.

Омельчук: Вы  знаете секрет норвежского успеха ?

Арве Реннемо: Норвегия добилась успеха, прежде всего как социально демократическое государство. Суть его в том, что существует очень маленькая разница между уровнем жизни людей с различными доходами. Норвежский народ трудолюбив. Норвежский путь — наличие социально-демократической, скандинавской модели перераспределения доходов. Именно это, очевидно, является основой норвежского пути.

Конец синхрона.


Видеоряд:

перерабатывающий комплекс Монгстад

здесь зима


завод, технология, малолюдно, опрятная аккуратность


Титр: Бьёрн Викен — директор,

нефтеперерабатывающий завод, Монгстад


Синхрон.

Омельчук: Бьёрн, ваша работа доставляет Вам удовольствие?

Бьёрн Викен: Очень. Ежегодное исследование рабочей обстановки в «Статойле», все сотрудники отвечают на вопросы анкеты — в этом году очень высок уровень удовлетворения работой.

—  Не лукавят?

—  Исследования анонимные.

—  Если Вам предложить дилемму: свобода или справедливость?

—  Если надо обязательно выбрать одно из двух, то — свобода.

—  «Статойл» справедливая компания?

—  Однозначно.

—  Вы каждое утро едете на работу из Бергена? Полтора часа, если бешено мчаться?

—  Час десять. Слушаю новости. Мысленно настраиваешься на работу.

—  Многие норвежцы завидуют нефтяникам?

—  В Норвегии очень маленькая разница между людьми.

—  Бьёрн, в Вашей жизни не было такого, Вы вдруг усомнились, что живете в самом справедливом обществе?

—  Мало стран в мире, у которых система справедливости построена так, как у нас в Норвегии.

Омельчук: Норвежская зима прекрасна?

Бьёрн Викен: Люблю снежную зиму. Люблю в горах кататься на лыжах.

Конец синхрона.


Видеоряд:

дорога в горах, снежные серпантины, припорошенные бордюры


трудные подъемы, чистота первого снега


горные заснеженные виды, в озерах вода не замерзла,

темное серебро на снежной белизне, уютный зимний Кристианзунд


город после обильного снегопада


автобаны, движущийся поток, станция метро в Осло


фуникулер — на олимпийский стадион Норвегии,

памятник олимпийцу, заснеженный уютный Кристианзунд


самобытный традиционный ресторанчик


Ведущий (за кадром):

—  Вас удивит: в нефтяной Норвегии — очень дорогой бензин. Супервысокие пошлины и налоги на автомашины. Машины здесь иметь почти невыгодно. В Норвегии — не особенно, кажется, и престижно.

Зато очень развит общественный транспорт, включая трамвай, а в столице Осло, которая будет значительно поменьше Тюмени, есть собственное метро.

Дороги, понятно, высший класс.

Но... сдается. Здесь сознательно не разводят тучные автостада, которые заполняют города, теснят и вытесняют на обочину людей. Коммунизм для авто в Норвегии не строят. Страна пешеходов.

Норвежская гордость не позволяет слепо копировать чьи-то идеалы процветания, как, кстати, не позволяет унижать себя мыслью, что она — сырьевой придаток Европы.


Видеоряд:

головной офис «Статойла», деловая жизнь без пафоса


музей нефти в головном офисе,


выразительные экспонаты, мелочи нефтяного быта и прогресса


Ставангер


деловая жизнь нефтяной столицы


Осло

правительственный квартал


нобелевский ресторан в ратуше Осло


Титр: Айнар Берг — директор пресс-службы «Статойл»


Синхрон.

Омельчук: Айнар, тебе в своей жизни доводилось писать речи для норвежского короля. Говорить от имени короля — это же почувствовать себя немножко королем?

Берг: Писать предложения, которые потом произнесет наш монарх — достаточно специфическое ощущение. И удовольствие.

Омельчук: В Норвегии никого не удручает, что Норвегия «подсела на нефтяную иглу»?

—  Норвежцы, сдается, наоборот, ощущают, что они привилегированная нация: им достались такие природные ресурсы! Бог оказал милость.

—  Зависимая от нефти экономика представляет определенную проблему?

—  В настоящий момент доходы от нефтегазовой деятельности составляют одну треть валового национального продукта. Для каждого дополнительного рабочего места, которое создается в нефтегазовой отрасли, требуется семь рабочих мест в сопутствующих отраслях. Один нефтяник тянет за собой семерых из сферы нефтяного сервиса.

—  Вы принципиально нефтяные наркоманы?


Видеоряд:

морская платформа в Северном море морская нефтедобыча


завод нефтепереработки


морской причал


погрузка, судно


другие флаги


Айнар-ланч в ресторанчике посетители ресторана


смешные ресторанные поделки

разговор


бывший пресс-секретарь короля Норвегии — респектабелен


Синхрон.

—  Нет. У нас есть торговый флот, рыбная промышленность, информационные технологии.

—  Считается, что когда нефтью управляет государство, оно всегда мало эффективно?

—  «Статойл» опровергает эту концепцию. Однозначно. «Статойл» стал коммерческой компанией и работает, опираясь исключительно на коммерческие интересы.

—  Эффективен коктейль: государственное и частное?

—  На мой взгляд, удачное решение.

—  Чтобы сохранить идеальный вкус, какова доля государства должна быть в этом коктейле?

—  71 процент государству. 29 процентов частным инвесторам.

—  Наш общий друг, мэр Ставангера назвал норвежскую нефть «волшебной сказкой». Но сказки не могут длиться бесконечно.

—  Когда настанет конец нефтяной сказке, мы сможем предложить что-то другое. Но у нас еще очень много ресурсов, и в Норвегии, и за границей.

—  Что нефтяная сказка принесла Вашему родному городу?

—  В Кристианзунде было принято политическое решение, что одна из баз, которая будет снабжать всем необходимым нефтяную отрасль, будет расположена именно в этом городе.

—  Каждый норвежец себе на уме?

—  Норвежцы очень открыты.

—  У каждого народа должен быть свой путь?

—  Мы, как нация — индивидуалисты. Этого нельзя отрицать. Однозначно можно говорить, что есть норвежский путь. Мы часто слышим, наши партнеры упоминают так называемую норвежскую модель. Это не наша формулировка, это формула, которую мы слышим в других странах.

—  Норвежская модель — дополнительный мед на бутерброде с маслом?

—  У Вас образное мышление. Мы были первой страной, которая основала то, что называется нефтяным фондом,это сейчас Пенсионный фонд Норвегии. Мы подумали о следующих поколениях, которые придут за нами, чтобы наши дети, наши внуки получали доходы от нефтегазовой деятельности.

Омельчук:      Каждый человек стремится к справедливости, но у норвежца это всегда получится лучше?

Берг: Многие новержцы имеют очень сильное чувство справедливости.

Конец синхрона.


Видеоряд:

платформа в море, люди работают


Ставангер


мэрия


мэр встречает сибиряков


кабинет мэра сувениры со всего света


городские объекты «Статойла»


дождь


памятник первому герою «Статойла»

герой промок


пейзажи за окном: Ставангер


кофе у мэра


Титр: Лейф Севланд — мэр города Ставангера, Норвегия


городская жизнь, город в дожде


обычный осенний дождь в приморском городе


Ведущий (за кадром):

—  Мир — изначально несправедлив. К каждому. И, скорее, так будет до скончания веков. Но это не означает, что у мира не осталось шанса — стремиться к справедливости.

У каждого есть шанс.


Синхрон.

Омельчук: По русскому обычаю можно называть Вас Лейф Йоханнович?

Севланд: Не возражаю.

—  Лейф Йоханнович, нефть в Норвегии молодая. Наверное, молодая и нефтяная столица Норвегии. Что дала нефть Ставангеру?

—  Нефтяная «волшебная сказка» в Норвегии стартовала в середине 60-х. Ставангер с самого начала стал основной базой развития норвежского нефтепрома. В 1972 году здесь открыты главные офисы норвежской компании «Статойл» и государственного нефтяного директората. Приблизительно 50 процентов людей, которые заняты в нефтегазовой промышленности, проживают в районе Ставангера.

—  От большого нефтяного пирога получил каждый житель Ставангера? Или только избранные?

—  Все общество. Ему на пользу нефтегазовая деятельность страны.

—  Это абсолютно справедливый принцип распределения национального богатства?

—  Однозначно. Этого мнения придерживается и поддерживает абсолютное большинство норвежцев. Норвежские граждане считают, что система правильно организована, каждый житель извлекает выгоду из нефтегазовой деятельности на норвежском шельфе.


Видеоряд:

музей в мэрии — история развития, медицинский осмотр сибиряков,

в медицинской службе «Статойла» перед вылетом на платформу


вертодром в шторм


Ставангер доволен собой


озабоченные жители


Синхрон.

—  Ставангер — естественно, гнездо нефтяных миллионеров и миллиардеров? По вашим улочкам пешком ходят?

—  Принцип: распределение очень равное и ровное. В Саннесе, соседний город, есть такая шутка: «если вы хотите увидеть типичного социалиста, то он наверняка ездит на красном «Мерседесе». Все социалисты живут очень хорошо.

—  Что нужно молодому жителю города Ставангер, чтобы заработать свой первый нефтяной миллион?

—  Для начала стоит начать работать в большой норвежской компании типа «Статойла», проработать там несколько лет внутри страны и за пределами, потом, возможно, основать свою небольшую компанию и добиваться тех целей, о которых Вы говорите.

—  Северяне — народ сдержанный?

—  Норвежцы открыты, чтобы выражать свои чувства и мнения, имеют четкие убеждения и с удовольствием их выражают.

—  Какие чувства испытывают Ваши сограждане к богатым?

—  Позитивные. В Норвегии на самом деле небольшая разница между богатыми и менее обеспеченными. А манера поведения абсолютно одинакова, никакой заносчивости. Они действительно ходят пешком по улицам.

—  А как в Норвегии относятся к бедным?

—  В Норвегии мало бедных. Очень. Небольшое количество людей нуждается в социальной поддержке.

—  Тогда я вынужден задать чисто русский вопрос. Как вам в Норвегии удалось, как вас угораздило построить в своей стране коммунизм?

—  Капитализм реально является основой, которая дает средства для финансового вливания в систему социального обеспечения.

—  Будете утверждать, что Ваши сограждане нежно любят высокие налоги?

—  Налоги в Норвегии очень высокие, это отрицать нельзя. Но социальная система, построенная на этих налогах, хорошо функционирует. У нас бесплатное образование, бесплатная медицина, другие льготы.

—  Это не коммунизм?

—  Ни в коем случае — коммунизм. Это хорошая система социального обеспечения, основанная на капиталистическом рынке.

—  Когда Вы принимаете решения — никогда не даете волю своим чувствам?

—  Хорошие вопросы задаете. Обычно — смесь: коктейль логических рассуждений и эмоций.

Омельчук: Но преимущественно холодный расчет?

Севланд: Да. Логика и рациональность.

Конец синхрона.


Видеоряд:

звенит мобильник, Омельчук берет телефон, но не включает звонок


карта Норвегии российский пунктир


Тюмень — мэрия телефонный разговор по мобильнику портрет (в уголке) Сметанюка


Титр: Сергей Сметанюк — мэр Тюмени


Тюменнефтегаз


тюменские нефтяные легенды


мэрия Ставангера, заинтересованный мэр Севланд

слушает разговор, кивает на приглашение


Синхрон.

Омельчук:      Сергей Иванович, добрый вечер, Омельчук побеспокоил. Сергей Иванович, мы находимся в Ставангере, это западная Норвегия, у твоего коллеги, мэра Ставангера Лейфа Севланда. Он твой сверстник и переживает — великая столица русской нефти Тюмень не дружит с великой нефтяной столицей Норвегии Ставангером. Когда начнете дружить? Ему 45 лет. Когда будете встречаться? Я — твой министр иностранных, да? Так? Ладно. Правда? Передаю привет... Лейф, привет тебе от мэра Тюмени Сергея. Хорошо... Приглашаем от твоего имени в гости к нам в Тюмень. Хороший город, здесь почти лето. Ладно, договорились. Спасибо, всего доброго. Лейф, Сергей приглашает Вас в гости.

Конец синхрона.


Ведущий (за кадром):

—  Норвегия и Россия — соседи. Правда, наша обшая граница — за Полярным кругом, в Арктике, оттого, возможно, отношения — скорее, холодноваты.

Понятно, несопоставимы — пространства и история, но опыт, модель стремления — универсальны.


Видеоряд:

завод в Монгстаде


молодежь на экскурсии но заводу


симпатичные дочери викингов


обнаженные пупки


знакомство с русским студентом:

— Здравствуйте!


группа курсантов-практикантов


Титр: Алексей Селиванов — студент


Синхрон.

Алексей: Норвежский народ дружелюбный, приветливый, трудолюбивый.

Омельчук: Девчонки дружелюбные?

—  Девушки симпатичные, очень много симпатичных девушек.

—  Норвегия поблагополучнее чем Россия?

—  Во многих отношениях — да.

—  Что у нас, в России разве лоботрясы одни?

—  Этим вопросом не задаюсь. Маленькая страна, много нефти и газа. Больше денег. Маленькую страну легче организовать.

—  Организованная страна?

—  Очень. Намного больше порядка, чем в России.

Омельчук: Чтобы жить богато — Россия еще пока неорганизована?

Алексей: Трудный вопрос. В России все по-разному живут, а тут средний класс хорошо живет.

Конец синхрона.


Ведущий (за кадром):

—  Когда новая Россия начинала свой выход в мир, нефтяная Тюмень потянулась к норвежскому опыту — опыту коллег. Базово.


Видеоряд:

знаменитые тюменские нефтяники

Сергей Муравленко

Виктор Городилов

Владимир Богданов

Виктор Палий

Семен Вайншток

Вагит Алекперов

Валерий Грайфер


Тюмень

«Регион-Тюмень»


Юрий Шафраник — под заснеженной рябиной


Титр: Юрий Шафраник — председатель Союза нефтегазопромышленников России


Синхрон.

Шафраник: Норвежская модель отлична, отлична во всех качествах — это факт. Дело в подходах. Когда разговариваешь с чиновниками из государственного директората нефти, то убеждаешься: первое, что исповедуют: мы действуем в интересах государства и народа. Все просто. Их никто за язык не тянет. И невольно проникаешься этой идеологией. Дело не в прописанных законах, дело в идеологии и в подходах. Идеология и подход — государственные. Мы в Тюмени, когда я был губернатором, это изучали, отправляли специалистов.

Омельчук: Яркий пример справедливости?

—  Яркий пример государственного подхода в интересах народа.

—  У России все-таки был шанс?

—  Ну, обижаешь. Во многом опыт норвежский использован. В законах почва для этого есть. А с механизмами реализации закона у нас как всегда — проблема. Прискорбно. Но я твердо могу утверждать, что закон о недрах, конечно, устарел, он и несовершенен, но он базово хорошо сыграл. Базово.

Омельчук: Но пока за державу обидно?

Шафраник: За самих себя.

Конец синхрона.


Видеоряд:

телехроника: девяностые годы России


молодой Шафраник — губернатор Тюменской области


Северное море, шторм


платформа в Северном море, караван платформ


буровики, работающие на платформе, рабочий ритм, красивые сосредоточенные вдохновенные лица прощание с Одд в капитанской рубке


Ведущий (за кадром):

—  Зреет ли Россия?

Долго ли зреет? Дозреет ли? Вызреет?

У России есть шанс?

Ясно только одно: справедливость это совместное производство, совместный продукт: страна и народ. Только вместе. Эту дорогу надо пройти вместе.

Но: Россия поставила себе такую задачу и такую цель? Она стремится к этой цели?

Расчета, холодного расчета, мудрого расчета, нашей любимой родине явно бы не помешало.

Страна и народ. Платформа.

С холодным расчетом.


Видеоряд:

плывут титры


Северное море, заходящее солнце, силуэты платформ


притихшее море, ленивая волна


На «Платформе» в Северном море (Норвегия) работала съемочная бригада телерадиокомпании «Регион-Тюмень»:

журналист Анатолий Омельчук

телережиссер Эдуард Улыбин

телеоператор Сергей Лыкасов

переводчик Наталья Красильникова («Статойл»)


Телерадиокомпания «Регион-Тюмень» сердечно благодарит за оказанную помощь:

Союз нефтегазопромышленников России (председатель Совета союза Юрий Шафраник)

Нефтяную компанию «Статойл» (президент Хельге Лунд).


## Чужое счастье


Сценарий видеофильма

видеоряд:

мы — съемочная группа «Региона», берег моря Бофорта


мы в Анкоридже, памятник Джеймсу Куку.


мы в офисе «Коноко-Филипс. Аляска».


мы на пирсе в Вальдезе.


мы на берегу Арктического оушэна.


удивительные ландшафты Аляски, горы, реки, заливы, долины


мы в фуникулере — плывем над американской тайгой, озерами и океанским заливом


стремительный железнодорожный поезд «Аляска»


индейское лето — наше бабье.

великолепие желтого.


Ведущий (за кадром):

Человек, отправляясь в новое путешествие, чего хочет? Новые места поглядеть — глаз потешить. Новых впечатлений набраться? Что-то сравнить, что-то понять, осознать? Но, подсознательно, отправляясь в дальние страны, человек ищет страну счастья. Он, полагаю, не вполне счастлив, может быть, всегда несчастлив, даже на родной земле, и всегда надеется, что она непременно существует — где-то! — страна счастья. Иногда его надежды оправдываются.

Когда к чему-то стремишься, но еще не достиг — всегда явно и естественно преувеличиваешь достоинство желанного недостижимого. Аляска — совпала с представлениями. И даже — с иллюзиями.

Эта земля — безупречно красива. Где еще встретишь такое совершенство!

Аляска не чужая нам земля. Когда-то: Русская Америка. Точнее: заморская территория Тобольской (Сибирской) губернии.

Не просто: так похожа на Россию... Когда-то: Россия... Бывшая Россия, ставшая Соединенными Штатами...


Видеоряд:

Аляска — сверху, через облака и тучи — красивая тревожная земля, православная церквушка — полуостров Кенай американская скупая скромность, русская деревенька Новониколаевка в глубинной Аляске.


чуть американизированные русские традиции огорода — без забора, но — обязательно картошка


рыбацкая деревушка у моря — поселение русских


величественный Вальдез, бухта принца Уильямса нефтетанкеры — идет заливка нефти


дорога среди гор, ущелье, грандиозные водопады, скромные водопады


Титр. Бетти Макинтош — промо-специалист «Аляска Найклайн».


Водопады, каскады воды


водопады: маленькие и большие, бурные и спокойные


дорога в горах, дорога в гору, дорога на ледник


индейское лето в горах


Вальдез

лосось в прозрачной воде, реки, утки на заросшем озере, орел на высоком дереве, птицы на море, тюлени с умилительными мордашками в море, большой дедник, мы на леднике, покоренный глетчер


Бетти среди жителей Вальдеза, разговор на пирсе


Синхрон.

Омельчук: Бетти, Аляска красивая страна?

Макинтош: Очень красивая. Она красива еще и потому, что здесь разнообразный животный мир, и люди живут разные.

—  Самая красивая?

—  Вы разговариваете с человеком, который родился и вырос на Аляске: да, да, да, самая красивая земля. Другой такой не встречала.

—  Бетти, удается сохранить ту красоту, которую природа подарила Аляске?

—  Да. Мы, коренное население, чувствуем наш долг сохранять красоту земли, потому что мы живем за счет этой земли. Мы делаем все, чтобы сохранить.

—  Трудное искусство — сохранять красоту: и женщине, и целой стране?

—  Это должно быть естественной составляющей, повседневным элементом жизни.

—  Не трудно?

—  Совсем не трудно. Земля заботится о нас, мы — заботимся о земле.

—  На Аляске никто не покушается на эту красоту?

—  Нет. Я не могу даже представить, что кто-то может это сделать. Живущие здесь поддерживают и красоту, и природу.

—  Что тебе больше всего нравится на родине?

—  Я очень люблю воду. Ловлю рыбы. Люблю находиться на природе, ощущать себя неразрывной частью этой земли, этой природы. Мне нравится делать то, что веками делали мои предки. Осознание и чувствование всего этого заставляет меня наслаждаться жизнью, просто радоваться ей.

Омельчук: На Аляске за красивую природу бороться не нужно?

Макинтош: Нет. Я, конечно,знаю, что есть компании и люди, которые хотели бы приехать на Аляску и вести деятельность, которая нарушила бы природу, но у нас очень серьезное местное законодательство. Очень строгие правила. Очень.

Благодаря этому нам удается сохранить природу в первозданной красе.

Конец синхрона.


Видеоряд:

туман в горах волшебство тумана


красивые глаза Бетти —

зрение воодушевленной женщины


Ведущий (за кадром):

—  Наверное, красивой — страну делают люди.

Но на Аляске найдешь выдающиеся, и все еще в первозданном виде — горы, собственную американскую тайгу, великие реки, сразу два океана — Тихий и Северный, несуетные города. Опрятная страна. Аккуратное производство. Достойные, самодостаточные и послушные граждане.

Вахтовый чартер доставит нас на самый берег Северного Ледовитого океана — Арктического оушэна — на кромку земной тверди и всемирного океана.

Здесь полный вахтовый коммунизм: только работай — обо всем другом для тебя позаботятся. Страсть к порядку, аккуратности здесь доведена до... чрезмерности.

Профессиональный супервайзер (по-нашему начальник буровой) не просто не понимает, что такое браконьерство, но искренне не возьмет в толк, как можно заниматься незаконной ловлей зверей, здесь, в скудной арктической тундре.


Видеоряд:

океанский простор, Анкоридж, озеро — аэродром для гидросамолетов, космический вид Аляски через блистер «боиига» кажется, ночь — просто облачно


океан, океанское побережье, прибрежная тундра, океанский пляж-песок, вахтовый аэропорт, приземлился самолет, выходят вахтовики — гвардия как на подбор, вахтовая кухня, столовая, обедающие вахтовики, чистая тундра, громада буровой в тумане, на буровой порядок, разговор на буровой, вахтовый комплекс «Купарук» нефтяной промысел


буровая

рабочие на буровой


Титр: Эм Кей — геолог на буровой, «Коноко-Филипс»


Работа на буровой, размеренный порядок, буровик — неф, буровик — индус, светловолосый буровик


танцы на буровой — рабочие действуют столь отлаженно, что это похоже на красивый ритмичный танец


Синхрон.

Кей: Здесь месторождения, которые расположены на Северном склоне Аляски — наиболее ответственный участок. Много проблем, но интересно.

Омельчук: Богатый район?

—  Очень богатый. Но участки, расположенные дальше на восток, еще богаче.

—  Они еще не исследованы?

—  Тот район называется «Национальный Аляскинский заповедник природы», поэтому существуют определенные политические сюжеты, они в стадии обсуждения, и до тех пор, пока не будут урегулированы, мы не сможем вести там никаких разведочных работ.

—  Судьба занесла в этот суровый район, или сам рвался?

—  Это мой выбор. Мое решение. Люблю Север. Люблю Аляску.

—  Аза что полюбил?

—  Я на собственном опыте убедился, что в холодном климате живут добрые люди, теплые люди. И наоборот...

Омельчук: Север платит взаимностью?

Кей: Любовь взаимна. Суровые условия заставляют людей держаться ближе друг к другу, сплачиваться, люди здесь более дружелюбные. На Севере люди не могут выжить поодиночке, они полагаются друг на друга. Здесь огромные просторы и пространства, бездонные небеса.

Конец синхрона.


Видеоряд:

буровая в тумане — мощно выплывающий корабль,


буровая вышка разрезана туманом


резкий ветер с океана рвет корпоративный флаг


Ведущий (за кадром):

Вам хочется посмотреть классическую Сибирь? — загляните на Аляску. Непонятно как, но она здесь сохранилась. И кажется — первозданной.

Здесь часто кажется — день творения был: если не вчера, то совсем недавно. Еще чувствуешь тепло рук творца. Его вдохновение.

И все-таки, далекий человеку, холодный и, может быть, равнодушный - Творец любил то, что делал.


Видеоряд:

бутерброды на буровой,


среди буровой утвари — аккуратный ящик с бутербродами и сэндвичами


вахтовики в столовой


горная дорога к Большому Глетчеру:

водопады, тайга, реки внизу, уют безлюдья


Титр:Бобби Моррисон — супервайзер «Коноко-Филипо


работающие буровики


ритм: стремительно, но неторопливо


работяги мира, причал на океанском берегу, нефтяные объекты на берегу Северного Ледовитого, резкий ветер с океана


Синхрон.

Омельчук: На вахте — только работа?

Бобби: Ну нет. Я живу в базовом поселке, там есть возможность заниматься спортом, есть кино, видео, музыка, театр, мы полноценно живем в свободное от работы время.

—  Здесь могут работать только особые люди?

—  Мы открыты для всех. Есть соответствующая квалификация, соответствующее обучение — пожалуйста.

—  Не особые?

—  Мы прошли обучение и научились работать в одной команде.

—  Особого северного характера не требуется?

—  Не понимаю вопроса. У каждого свой характер, конечно, с кем-то труднее уживаться, но если люди хороню выполняют свою работу — нормально.

Омельчук: Здесь бывает плохо?

Бобби: На Севере работать опасно. Мы принимаем все необходимые меры. Например, в холодную погоду не разрешаем поодиночке работать на улице. Заботимся друг о друге.

Конец синхрона.


Видеоряд:

рабочий аэропорт


вывеска «Купарук»


вахта заходит в самолет


рабочие лица, красивое рабочее вдохновение


залив Вальдез


судно — экологический конвоир


жизнь на судне


ланч на борту, капитан включил диск — звучит русская музыка, русский романс работа на судне


любопытные тюлени, туманные берега, береговые пром.постройки


Ведущий (за кадром):

Основательный народ — здешний рабочий класс. Не хламье вахтовое. Хотя — народ разномастный, сборный, разнокожий, сборная мира — у всех, у каждого: обязательное достоинство на лице.

Эти люди не просто зарабатывают здесь деньги: очень уважают себя.

В заливе принца Уильямса звучит — именно: звучит — незнакомая морякам музыкальная речь. Догадаются ли они, что отцвели хризантемы в далеком саду? как нежно намекает об этом исполнительница русских романсов Анюта Лаптева, наверняка, еще одна эмигрантка из России. Анюта психологически, романсово помогает четырем морякам — экипажу специального судна экологического конвоя.


Видеоряд:

нефтепричалы


залив

чистая вода


Титр: Пол Дежарден — моряк, порт «Вальдез»


у борта судна моряки о чем-то (по-английски) спорят.


И смеются


Вальдез, оживленный причал, прибрежная жизнь, народ на набережной


Синхрон.

Омельчук: Как живется молодому пенсионеру на Аляске?

Пол: Очень хорошо. Хотя холодно. Мне, правда, не хватает здесь бейсбола и футбола. Можно кататься на лыжах, на снегоходах, великолепный хоккей, можно кататься с горки прямо в канаву.

—  Пенсии на жизнь хватает?

—  Вполне.

—  На все развлечения и увлечения?

—  На всё.

Омельчук: Может, скромные требования к жизни?

Пол: Нет. У меня запросы к жизни огромные, именно поэтому я позволил себе выйти на вторую работу.

Конец синхрона.


Ведущий (за кадром):

Здесь умеют жить.

Пожить.

Аккуратная страна.

Опрятное производство.

Послушные граждане.

Они заняты сами собой, но это — не предосудительно.

Но...

Север — везде: пронзительный мир.


Видеоряд:

Титр: Дональд Хэнн — капитан, порт «Вальдез»


морские выдры в заливе


кувырканье выдр


фотографии семьи в капитанской рубке


маневры судна, на меня надевают экологическую каску, поставили у штурвала


туман в Вальдезе продолжается


чистая вода впадает в туман


солнце пробивается, но туман не уходит


причал, моряки на судне


Синхрон.

Омельчук: Капитан, когда на учился варить суп?

Хенн: Когда я был молодым, то работал в ресторане поваром и там научился готовить.

—  Ресторан не устроил?

—  Большая разница в оплате. Здесь — платят! Да и работать поваром намного труднее, чем капитаном.

—  У капитана простая работа?

—  Да, да. Но суп — капитанский.

—  Когда последний раз собирали разлитую нефть?

—  В 2001 году. Затонуло рыболовецкое судно, дизельные двигатели, мы его подняли и собрали примерно одиннадцать тысяч галлонов дизтоплива.

Омельчук: А последние годы — только тренировки?

Хенн: Да. Мы, как пожарники, когда нет работы, то постоянно тренируемся, проводим учения.

Конец синхрона.


Ведущий (за кадром):

—  Здесь привыкли и умеют работать аккуратно. Никуда не торопятся. Нет императива. И альтернативы нет — мол, можно по-другому. Кажется, они даже не догадываются, что можно делать плохо, можно сделать плохо. На Аляску никого не заманивают — ни северными коэффициентами, ни особыми бонусами, ни обильными преференциями, ни льготами. Каждый делает свой выбор.

Аляска живет зажиточно, потому что нерентабельного производства позволить себе не может.


Видеоряд:

аэропорт в Анкоридже


люди идут на посадку это их номер автобуса


Анкоридж

деловой прием в ресторане от компании «Коноко-Филипс»


размеренное житье в Анкоридже «индейской осени» цветы у домиков


скромный американский палисадник


Пит на своей большой лодке


Пит показывает фокусы со сжиженным газом: вид заговорщицкий, Артист!


полуостров Кенай: комплекс газопереработки


платформа в море у берега


Титр: Пит Миччич — советник компании «Коноко-Филипс»


чистая вода бьется о фермы платформы


Синхрон.

Пит: Наш завод является уникальным производством для региона, это самый первый и единственный завод по выпуску сжиженного газа в Соединенных Штатах. Сжиженный газ становится все более популярным топливом во всем мире.

Омельчук: Прибыльное производство?

—  Становится прибыльным, потому что запасы природного газа в Соединенных Штатах снижаются, приходится завозить сжиженный газ в связи с растущим спросом.

—  Тот, кто работает на этом заводе, — любит это дело или работает за деньги?

—  Как мне кажется, большинство людей любит работать. Вы сами слышали. Оплата очень хорошая, плюс интересный график работы: люди работают одну неделю, одну неделю отдыхают. Как мне кажется, они счастливы.

—  Это правда, что прямо вот здесь вы можете ловить лосося?

—  Да. Я сам занимаюсь коммерческой ловлей рыбы. Мы находимся в заливе Кука. В конце сезона, когда лосось идет в реки на нерест, именно здесь пролегает его маршрут. Прямо здесь.

—  Хорошо ловится?

—  Удача приходит и уходит, циклически. В какие-то годы очень хороший улов, в другие — наоборот. Последние три года уловы очень пристойные.

—  Личный рекорд рыбака Питера?

—  320 дней в году я работаю в офисе. Очень много людей, с которыми я должен поддерживать очень хорошие отношения, это мои коллеги по работе, это губернатор, это моя жена. А когда я рыбачу — это исключительно для моего собственного удовольствия.

—  Рекордов не ставлю?

—  Нет, я люблю, чтобы каждый раз, когда я еду на рыбалку, моя лодка была заполнена с верхом, стараюсь ловить самых крупных рыб. Мой самый крупный улов задень составлял 16 тысяч фунтов. Не знаю, сколько это в килограммах. Это 2 тысячи 200 штук рыбин. В среднем каждый лосось весил фунтов семь.

—  Устал?

—  Мы ловим сетями, руки у нас, естественно, страдают, все время сети вытягиваешь, рыбу вынимаешь — но это приятная усталость.

—  Проклятый лосось! Когда он кончится!

—  Нет. Правительство Аляски проводит очень строгую политику и, несмотря на то, что мы вели и ведем лов лосося в течение уже ста двадцати пяти лет, никакого ущерба не нанесено.

—  Давно на Аляске?

—  23 года.


Видеоряд:

нефтенлатформы вдали на фоне горы-вулкана


чистая вода


Пит показывает свою большую лодку на пирсе, где стоит личный флот здешних рыбаков


большое лодочное стойбище


промышленный Кенай


газопереработка, операторская, дежурные операторы, сводки


на рыбацком пирсе причаливают лодки, похожие на серьезные яхты


уютные, колоритные пригороды Анкориджа


виллы, коттеджи


самые смелые коттеджи карабкаются на вершину горы


Пит Миччич «химичит» со сжиженным газом, вид волшебника, знающего секреты, ландшафты Аляски, совершенные пропорции: горы, залив, впадающая река, море тайги, спортсмен на доске с парусом


Анкоридж, головной офис «Коноко-Филипс»


сравниваем!

карты:

Аляска + Тюменская

область Тюмень — Анкоридж

Самотлор — Кунарук


буровые на побережье


работа на буровой « Купарук»


переработка газа на Кенае, залив принца Уильямса


Синхрон.

—  Приехал за счастьем?

—  Наверное. Я приехал за счастьем. А, может, в детстве начитался Джека Лондона.

—  Нашел счастье?

—  Нет совершенно идеального места для жизни. Я надеюсь, что до конца своей жизни проживу на Аляске и умру счастливым человеком.

Омельчук: Есть такое понятие «американская мечта». А есть понятие - «мечта американца, который живет на Аляске»?

Пит: Мне кажется, Аляска — одно из немногих мест, где еще можно осуществить или найти свою мечту.

Конец синхрона.


Ведущий (за кадром):

Если случайностей не бывает — то можно отметить: территория Аляски равна тюменской территории.

Все население Аляски поместится в Тюмени.

Нефть Тюмени и нефть Аляски — ровесники.

У нас великий Самотлор, у них знаменитый Прадхо-Бей.

Мы на одном берегу — Северного Ледовитого океана.

Разве не ясно, разве не очевидно, что сегодня Россия — мучительно! долго! болезненно! почти слепо! ошибаясь! ищет свой путь. Свой путь развития.

Она шла своим путем, но, очевидно, если не уткнулась в тупик, если не наткнулась на катастрофу — то подошла к краю пропасти.

«Конако-Филипс» — одна из ведущих нефтяных компаний Штатов, да и мира — любезно и гостеприимно — в лице очаровательной Дон Пейшенс показывала нам свое большое хозяйство. Это и добыча нефти на арктическом Северном склоне — побережье Северного Ледовитого океана, и трансаляскинский нефтепровод с терминалами в Вальдезе, газоперерабатывающий завод на полуострове Кенай, разбуриваемое месторождение Купарук спутник Прадхо-Бей — американского Самотлора.

Руководители «Коноко-Филнпс» стремятся не особо выделяться. Не особенно отличаться от своих сотрудников.


Видеоряд:

деловой ланч в офисе —Анкоридж,

переговоры


карибу на трансаляскинской нефтемагистрали


Титр: Джек Гриффин — директор «Коноко-Филипс. Аляска».


туман над океаном, буровые в тумане


рабочая вахта


прекрасные ландшафты Аляски


Анкоридж, главный нефтяной небоскреб — « Коноко — Аляска»


Синхрон.

Омельчук: Мистер Гриффин, на Аляске жить трудно?

Гриффин: Совсем нет. Чудесное место для жизни, здесь легко живется.

—  Курорт?

—  Да. Очень похоже на жизнь на курорте.

—  А нефть Аляски дается трудно?

—  Мы должны работать таким образом, чтобы не наносить ущерба окружающей среде, сохранять безопасность и здоровье наших служащих.

—  Стимулы «Конако-Филипс»: зачем она лезет в эту арктическую ойкумену? Прибыль ?

—  Движущей силой для нас является дух разведчиков. Мы воодушевляемся теми возможностями, которые предоставляет такая территория, как Аляска.

—  Ваша компания любит быть пионером?

—  Да, любит. Это мы называем духом первопроходчества.

—  Чем больше первопроходческого духа — тем меньше прибыль?

—  Необязательно.

—  Зачем американцы едут на Аляску?

—  Многие приезжают на Аляску из-за того, что здесь еще не обжитые территории, очень богатый животный и растительный мир. Едут за чистым воздухом, за чистой едой.

—  Аляска — все-таки другая Америка?

—  Ну нет. Аляску нельзя назвать другой Америкой. Мы являемся составной частью Америки. Тем не менее Аляска характеризуется многими уникальными явлениями, которые отличают ее.

—  Американец Аляски чем-то отличается от американца в других штатах?

—  Те американцы, которые приехали и живут на Аляске, их отличает любовь к открытому воздуху, они любят охотиться, они любят рыбачить, они любят ходить в горы, летать на маленьких самолетах, они любят, когда едут на работу и когда находятся на работе — дышать чистым свежим воздухом.


Видеоряд:

прием русских в ресторане, тосты


Джек с сотрудниками на семинаре


прелестная Дон Пейшенс показывает Ледовитый океан с нефтяного пирса


мужчины на буровой


пилоты


маленькие гидросамолеты кружат в небе Анкориджа, разбег по озеру, посадка на озере


берег океана — нефтяная добыча


наши знакомые:

Дон, Кэрин, Джина, Дэн. очень веселые, но деловые


бомж у памятника Д. Куку голые пятки


деловой Анкоридж


классическая американская пивнушка


Синхрон.

—  Это самые свободные американцы?

—  Честно. Мы хотели бы думать и считать, что во многих отношениях мы самые свободные американцы.

—  Счастье в жизни надо искать или счастье само находит нас?

—  На Аляске оно может вас найти. Мне кажется, я просто люблю жить там, где есть горы и много открытого места, где я могу охотиться и проводить время на свежем воздухе.

—  Кто кого нашел, Джек — Аляску или Аляска Джека?

—  Я сам сюда приехал. Я нашел Аляску.

—  Сколько нужно прожить на Аляске, чтобы почувствовать себя северянином?

—  Я с самого начала знал, что хочу жить именно здесь.

—  Север делает человека благороднее?

—  Ну да. Многих людей он делает благороднее. Уверенными, самодостаточными, гордыми.

—  Северяне — элита человечества?

—  Несомненно. Я, правда, сомневаюсь, вхожу ли я в эту категорию.

—Но не будете спорить — мужчины Аляски — самые нежные мужчины Америки?

—  Да, они не только самые нежные, но и самые смелые и самые красивые.

—  Нежные после...

—  Сибирский мужчина на втором месте.

Омельчук: А особо нежный после того, когда завалишь крупного лося?

Гриффин: Безусловно. Это такое занятие, при котором весьма вероятно вы можете прослезиться, а потом — да, чувствуете особую нежность.

Конец синхрона.


Ведущий (за кадром):

На холодной вершине горы вы сможете пережить чувство уюта. Тепла и уюта. Вокруг все величественно, дико, пространственно. Но что-то греет.

Поймать это ощущение, как туман в Вальдезе.

Америка — вавилон народов, и Аляска, понятно, не исключение. Но все-таки американцы здесь особые. Они — северяне, истовые северяне, а Север — понятие интернациональное.

И если самый популярный в Анкоридже — деловой столице штата — телеведущий и радиодиджей Джил (Гилберт) Санчес родом со знойной тропической Кубы, через 15 аляскинских лет — он уже настоящий северянин.


Видеоряд:

телецентр, пустая студия


фуникулер: путь к вершине вершина озноб высоты


Титр: Гилберт Санчес — телепродюсер ТВ КАКМ


интервью в студии


пригороды Анкориджа


уютные коттеджи


крохотные сады


университетский кампус


фуникулер — проездка над заливом Джема Кука


лицо Санчеса — может быть, довольное, может быть, счастливое


«индейское лето» в национальном центре


сцена нац. центра бурные, хаотичные эскимосские пляски


Синхрон.

Омельчук: Север — это всегда больше свободы?

Санчес: Вероятно.

—  Аляска — больший шанс самореализации?

—  На сто процентов.

—  А чем персонально для Гилберта особенно привлекательна Аляска ?

—  Дикая, нетронутая природа. Нетронутая страна.

—  Сам чувствуешь себя диким? нетронутым?

—  Нет. Но ты чувствуешь свою силу. Я купил себе участок невозделанной земли и, хотя не претендую на то, что я необыкновенный человек, но гарантирую, что на этой земле до меня никто не работал. В других штатах такую землю уже невозможно найти.

—  И какое чувство, когда обрабатываешь нетронутую землю?

—  Я ее не возделываю. Я купил эту землю именно для того, чтобы сохранить в первозданном виде для своих детей, внуков и правнуков. Если правильнее сказать, я не хочу ее изменять, я хочу сохранить ее в том виде, в каком она сейчас. Правильнее будет: я охраняю ее. Сохраняю.

Омельчук: Аляска — страна для счастья?

Санчес: Абсолютно.

Конец синхрона.


Ведущий (за кадрам):

Русских на Аляске помнят. Может быть, самые большие друзья русских и здешней русской истории — коренные жители Аляски: алеуты, иннуиты, индейцы, эскимосы. Многие из них - православные. Аборигены Аляски, кажется, не чувствуют себя чужими на празднике счастья. Понятно, жизнь у них трудна, но они достойно вписались в реалии жизни уже и XXI века.

У вождя аборигенов, президента Центра наследия коренного населения Аляски Перри Итона — сибирские корни. Родословная Перри — по мужской линии — начинается с тобольских первопроходцев.


Видеоряд:

прелестная Аннет Смит


прогулка по национальному парку


Аннет и Пери Итон, разговор


национальный парк, традиционные экспонаты


индеец-прихожанин в православной церкви

Титр: Пери Итон — лидер коренного населения Аляски


разговор на скамеечке


музей традиционного быта


Синхрон.

Омельчук: Трудно живется на Аляске алеутам, эскимосам, индейцам?

Итон: В контексте Америки?

—  В контексте Аляски?

—  Разумеется, представителям национальных меньшинств приходится сложнее. Сложности обусловлены слишком быстрой сменой культурной традиции. Для каждого коренного жителя Аляски главная задача — сохранить свою уникальность, свою культуру, свою историю и при этом быть в общей американской культуре. Лет 40 назад шла речь об американизации. Потом произошли очень тонкие изменения... Под американизацией подразумевалась тотальная ассимиляция, это означало, что человек должен отречься от всего истинно своего, как можно ближе подойти к стандартизированному, усредненному американцу — воплощению американской мечты. Сегодня под американизацией подразумевается несколько другое: человек может и должен сохранить свою идентичность, присущие ему особенности, но принимать участие и быть членом американского общества. Можно оставаться иннуитом, но в то же самое время быть гражданином США.

У меня очень интересная жизнь. Я широко известен. У меня громкий голос среди нашей этнической группы.

—  Это немаловажно — громкий голос вождя?

—  Мой голос — это голос коренного населения. И это здорово!

—  Состоялся?

—  Да. Да. Да, я начинал рыбаком у своего отца в девять лет. Пошел в школу стал машинистом, потом банкиром, затем управлял серьезными компаниями.

—  Но лучшая, незабываемая работа — это промысел рыбака?

—  Самая мужская работа.

—  Банкир?

—  Банковское дело требует меньше сообразительности, здравого практического смысла. Больше интеллектуального. А ловить рыбу... ты ловишь для того, чтобы выжить, и пользуешься своей сметкой, сноровкой, практической смекалкой. Когда вы рыбачите, вы всегда на грани.

—  Большой лосось ловился в Ваши детские времена?

—  Да. Есть пять разновидностей лосося: кета, горбуша, королевский лосось. Но мы в основном ловили мелкого, розового лосося.

—  Особо вкусного?

—  Особо.

—  Аляска — уютная земля?

—  Мне кажется, что все зависит от человеческих взаимоотношений. Аляска — то место, где ты и зависишь, и можешь положиться на своего соседа.

—  На Аляске можно найти счастье?

—  Конечно.

Омельчук: Воплощенное счастье?

Итон: Я даже не могу себе представить жизни в другом месте. Я проехал весь свет, но нигде бы не хотел жить. Только здесь. Дом там — где твое сердце. Мое сердце здесь.

Конец синхрона.


Видеоряд:

национальный парк


концерт на сцене


пляски эскимосов


усталые артисты


репетиция ансамбля


международные посетители нац. центра


«индейское лето» в антураже национального парка


прелестные виды — самые характерные рыбная река на Кадьяке, р. Русская, указатель, орлы на деревьях, утки на озере, дорога в горах, Фэрбэнкс, аэропорт


студенческий кампус университетская роща бабье лето


мы на берегу океана бушующий Ледовитый русский рубль летит в море Бофорта


Ведущий (за кадром):

Здесь эту золотую пору называют — «индейское лето».

Наверное, это — только предисловие к «индейскому лету».

Возбужденная красота — воспаленная, пылающая осень — случится позднее.

Здесь так хорошо! — что особо пронзительно чувствуешь, жизнь — коротка. жаль только — слишком быстро кончается.

Но что-то...

Успел?

Пусть русский рубль в возбужденном осеннем море Бофорта дожидается нашего возвращения.

Аляска...

Земля не чужая.

И счастье, может быть, тоже не чужое.


Видеоряд:

горы - сверху тайга сверху мрачная Аляска радостная Аляска индейское лето


бушующий океан, плывут титры:

«Чужое счастье» на Аляске искала съемочная группа телерадиокомпании « Регион-Тюмень»:

журналист: Анатолий Омельчук

режиссер: Эдуард Улыбин

телеоператор: Сергей Лыкасов


## Уикэнд в Исландии


Сценарий видеофильма


Видеоряд:

глубокое небо: бездна голубизны


большое пустое море


большие пространства самодостаточной воды


дальняя земля земля вдали — с моря


строгая безлюдная земля


свободная земля, не знающая человека


действующий гейзер, вода стремится навстречу солнцу,


просторный пейзаж необжитой страны гейзера


извержение вулкана: апокалипсис огня и камня спокойные исландцы


Титр: УИКЭНД В ИСЛАНДИИ

Ведущий (за кадром):

Мы редко удовлетворены.

Если мы счастливы, если мы даже счастливы, очень счастливы, то все равно полагаем и предполагаем, что

где-то есть счастье,

существует счастье

счастливее нашего.

Если мы любим свою землю, свою родину, и очень счастливы в этой своей-нашей любви, то все равно — полагаем и предполагаем, что

где-то есть земля,

существует земля,

красота которой — красивее нашей.

Может, это не так —

не должно быть так —

но всякое стремление

важнее

всякого осуществления.

Как постижение Бога

важнее того,

есть ли он на самом деле.

— Не могу заснуть. Трудно. Ворочаюсь. Долго. Не могу понять — что за причина бессонницы. И только на исходе глухой непроницаемой осенней исландской ночи доходит — немудрено: спишь-то на вулкане. Под тобой: живая магма. Попросту не обратил внимания, но она - живая земная плоть — таким необычным образом: бессонницей — напомнила.


Видеоряд:

ночной синий Рейкьявик, редкие прохожие, ранняя осенняя ночь, синий цвет ранней ночи, таинственный полумрак, ночная вода на асфальте, кратер вулкана, жерло, цветная вода в кратере


извержение гейзера, гейзер дышит неверно, импульсивно, старается, но не получается, извержение, как всегда, неожиданно


каменная Исландия карта Исландии — пунктир Северного полярного круга


тонкий слой — заметно! — плодородной почвы, растительности, видно: все растет почти на камне, на самом камне, плодоносящий камень


репетиция оркестра в главном соборе Рейкьявика, честные музыканты честно стараются (120”) долго, детально, со вкусом: звучит Бах — ангел Апокалипсиса


горный перевал, серпантин дорог, горы, шторм на озере, очень сильный ветер, Рейкьявик после бури, следы шторма, поваленные аншлаги, гос. флаг накренился


«глаз» вулкана — зелено-голубое озеро, окрестности вулкана, земля камня, лава: напор, энергия и страсть


старые заснувшие вулканы, водопад, речка, где — по хорошему преданию — топили неверных жен, большой водопад, кратер потухшего вулкана


Ведущий (за кадром):

Что такое вулкан? Скорее всего, сосуд. Точнее: путь.

Выход. Для... Огненное ядро Земли ищет путь напомнить о себе.

Исландия, не страна — остров Исландия — вулкан. Молодой. Вулкан? Путь. И выход. Путь и выход. Спишь на сгустке энергии.

Не думаю, что все исландцы ворочаются перед сном. Скорее всего, привыкли. Но у людей, живущих на вулкане, не правда ли? — иная энергетика. Не взбудораженная кровь, но другой формат собственной энергетики.

Внешне — все наоборот. Все-таки: Север. Северяне всегда изысканно спокойны.

Исландия — своим государственным краешком — западает за Северный полярный круг,

обнаженная

и молодая,

молодая

и обнаженная.

Нет, это вовсе не то, о чем, наверное, кто-то

подумал.

Проснуться на вулкане.

Или — не заснуть на молодом вулкане.

Здесь ощущается: Земля очень молода. Молодая.

Эта земля совсем недавно

надела свои земные одежды.

Молодая и обнаженная (вулканическая, ядрёная, земноядерная) земная плоть совсем недавно оделась в непрочную, тонкую твердь.

Невообразимая красота.

Невероятная красота.

Проникновенно, изящно и с красивой скуповатостью выразился о своей земле исландский классик Торви Тюлиниюс.

«Исландцы живут на этой земле — но и земля живет в них, эта шероховатая, холодная, опасная, неблагодарная земля, которая в то же время столь щедра, спокойна и прекрасна. Даже если мы подолгу живём за границей — намеренно или в силу обстоятельств — мы берём с собой нашу землю, куда бы мы ни ехали. Берём с собой воспоминания о суровых морозах и противостоянии бурям, о волшебном мире северного сияния на зимнем ночном небосводе или неожиданном проблеске хорошей погоды. А ещё — о плеске волн о песок приливной полосы, о шуме горного водопада, о свисте северного ветра за окнами и под крышей дома, о завораживающем шуме крыльев бекаса и хвалебной песне кулика во славу лета. В душе мы храним образы нашей Исландии».


Видеоряд:

молодая твердь, дикая красота панорама Рейкьявика с высоты собора


ухоженный город, умытый осенним штормом


танго последнего листа, шарм северной осени, таинственный полумрак ночного города слепящие лужи на мостовой


след воды, старинные позеленевшие здания, памятники главным исландцам


умирающая, затихающая мелодия музыки из собора Рейкьявик: утро, светящееся окно в мэрии, главный городской пруд


утро:

рано, идиллические лебеди и простецкие утки на государственном (или муниципальном?) пруду


играют оркестранты в соборе


красивая страстная скрипачка


будет новый день, люди идут по делам


выходят мойщики окон и витрин магазинов


сумрак над каменными долинами


музей, извержение вулкана: модель в музее, сель, модель: извержение вулкана — ярость страсти


ландшафты: молодая земля


Омельчук и гид Светлана сидят на лавочке и смотрят в «глаз» вулкана


Ведущий (за кадром):

Ни для кого.

И даже когда — ни для кого: она существует.

И может стать твоей.

У тебя же есть мелодия своей жизни.

Прислушайся! — твоя жизнь: мелодия.

Может, странная.

Может, красивая.

Это музыка: одна на всех.

Как у влюбленных: два сердца как одно.

Все еще — к счастью! — первозданно, первосозданно.

Здесь это просто заметнее, обнаженнее

некую целомудренную стыдливость испытываешь здесь, на этой первозданной, изначальной земле.

здесь земля только начинается,

здесь чувствуешь яростный темперамент земли.

Божественная нагота.


неизбежная красота —

та, от которой не убежать.

Неизбежная

и — Другая земля.


Синхрон.

Омельчук: Исландия, Вера, скуповата на краски?

Вера: Не могу сказать, что она скуповата. Я думаю, что в Исландии краски просто немножко другие. Особенно после дождя.

—  Нашла главную краску, которой не хватало в других местах?

—  Не знаю. Но думаю, что мои картины правдоподобны, если исландцы с удовольствием покупают их. Наверное, я нашла их краски. В России ведь я никогда не рисовала.

—  Случился толчок?

—  Когда человеку кругом некуда — возникает новое желание. Может быть, рисовать. Это выход. Для моей души.

Омельчук: То есть Вера — принцип гейзера? И в Исландии «гейзер-Вера» зафонтанировал?

Вера: Думаю, так.

Конец синхрона.


Видеоряд:

квартира-мастерская русской художницы, ателье, картины и работы Веры, странный мир: Россия вторгается в чужой Север


кухня, пьем чай


опыты Веры, опыт веры


Вера:

исландские этюды, работы в ателье опрятное ателье: не богема


модель:

извержение вулкана, сель


наводнение


сломанные мосты, плывущий бетон


буруны селя


молодые люди, солидарные девушки приветливо машут снимающему сибирскому телеоператору


памятник бюрократу: штаны и портфель


оживленный аэропорт, Рейкьявик — бывшая военная база, человечество — влёт


действующий гейзер


карта Тюменской области символ Тюмени


гейзер в маркете: не модель, живой, мелкий, прыскающий гейзер, бытовой гейзер, домик гейзеров


Рейкьявик зарисовки: городская жизнь быт


ратуша Рейкьявика


Ведущий (за кадром):

—  Конечно, не рай.

Старательно маскируется под ад. Пекло. Иногда получается.

Но и не рай. Ведь живут на вулкане.

Однако... Про рай.

Страна, где нет нищих. Страна, где нет сирот.

А бюрократу — поставили памятник.

Это страна — член НАТО, но она не имеет (не то что армии) ни одного солдата.

Ее знают как страну гейзеров. Конечно же, страна гейзеров.

Сказать, что удивительная страна — ничего не сказать.

У нас, тюменцев, есть возможность: поудивляться вместе. Например, мы ровесники: Республика Исландия и Тюменская область образованы в 1944 году. Понятно: случайностей не бывает. Все случайности закономерны.

Казалось бы, какая разница: где страна расположена — на материке или на острове. Мировая статистика пока четко не просчитала, но все же сдается: у государств-островов все-таки посильнее и поэффективнее стимулы благополучия. Есть нечто, их, островитянское, что стимулирует «страны на отшибе» посильнее, чем страны матерого берега. Про Британию не говорю. Япония — ясное дело. Новая Зеландия. Огромный остров Австралия. Тайвань. Изолированный Гонконг.

Как только: страна-остров — автоматически: в мировые лидеры по качеству жизни.


Видеоряд:

ослепительные лебеди, утро


памятник первому исландцу, ухоженная, опрятная, аккуратная, благополучная жизнь


огни ресторанов


памятник отцам-основателям


улицы города, парочки


люди идут по делам, авто, дороги свободны старые исландцы ресторан с традиционной дерновой крышей


городские виды, окрестности столицы, почти сельские виды, цветочная теплица, обычные виды — вечер: загораются огни


дворец президента — обычный дом в парке, простецкие порядки, дети играют — рядом детсад, парламент, собор. Памятник Лейфу Эрикссону


окраины, пасмурный, скорее мрачный день — только что прошел шторм


вид на Рейкьявик с высоты церковной башни


работающие люди


люди за работой: стройка, порт, магазин


национальный музей, восковые фигуры — персоны Исландии: великие воины, великие деятели, мужчины и женщины


Ведущий (за кадром):

Понятно, не абсолютно. Но островная мистика, мистика благополучия явно метит в закономерности. Исландия — не исключение. Скорее, образец. Хотя долгое время была этим самым исключением: самой бедной страной Европы. Еще к концу Второй мировой войны Исландия — едва ли не самая бедная страна Европы.

В конце века XX Исландия уже возглавляет мировой список стран планеты по качеству жизни.

Еще живы те, даже работают еще те, кто жил в этой нищей Исландии. Ничто не предвещало. Ничто не обозначало. Никакого заметного импульса. Ничто не грозило. Ничто не указывало, что нищая, бедная страна беременна скорым благополучием.

Ничто не предвещало исландского чуда. Но оно — произошло. Специалисты, наверняка, разложат по полочкам, систематизируют все векторы и факторы, и чудо объяснят.

Но ведь ничто быстрого процветания не сулило.

Сдается, сами исландцы не очень-то задумываются, почему сегодня они — мировые лидеры по качеству жизни.

Не хотят задумываться. Потому что...

Объяснишь — очарование чуда пройдет.

Мы — такие!

Мы — просто: такие.

Мы работаем, и у нас получилось.

Мы сделали ЭТО!

Вау!!!

Боевой клич викингов.

И — потомков викингов.


Видеоряд:

викинг с мечом


дом Бергштайнов входная дверь


чаепитие


Титр: Сёрен Бергштайн — учитель


музей восковых фигур


этапы восковой истории: персоны Исландии


поездки по столице


музей города — под нашей гостиницей


предчувствие Исландии — дикая земля дикого камня


каменная летопись

виды Исландии


порт, корабли


ресторан-«блиндаж»


музей восковых фигур, история Исландии: персоны — сосредоточенно


ухоженная страна


Синхрон.

Бергштайн: Это произошло, потому что Исландия, во-первых, стала свободной и экономически независимой. Во-вторых, страна получила от мирового сообщества честные квоты по вылову рыбы и возможность самостоятельной продажи. Но самое главное — молодые люди с острова не уезжают, остаются в стране, и своим исландским патриотизмом способствуют поднятию экономики. Очень много исландцев, которые уезжали учиться за границу, в Штаты, в Швецию, в Норвегию, в Россию, кругом, по всей земле, потом возвращались с новыми знаниями и помогали поднять страну. Все свои знания, все свои силы они отдавали на развитие страны.

Омельчук: Но разве этого достаточно: независимость, честные квоты и неистовое желание работать? Мы знаем много стран, где есть независимость, где рядом богатый океан и много желающих честно трудиться, но у них не получается. Почему у Исландии получилось?

—  Образование — основная база для процветающей экономики. Независимость — фундамент для экономики.

—  Наверное, так может утверждать только тот, кто сам работает в школе?

—  Почему? До школы я занимался бизнесом. Процветающим бизнесом. Я знаю, что значат знания — в бизнесе.

—  Сёрен, Вы еще застали, Вы еще помните бедную Исландию?

—  Я помню времена, когда в порт приходили русские корабли. Мы были совсем маленькими, могли заходить, нас пускали на борт корабля и там вкусно кормили. Я помню, здесь на всю нашу страну насчитывалось всего четыре автомобиля. На всю Исландию! Каждый автомобиль имел свое имя. Я впервые посмотрел телевизор, когда мне было уже 17 лет.

—  Конечно же, родился в доме с дерновой крышей?

—  Да, у нас был маленький дом. У отцовского дома была традиционная исландская крыша из дерна. Нас семеро братьев и сестра. Дом — четыреста метров от моря.

—  Жили бедно?

—  Зажиточно. Имели лодку. Всегда имели еду. Всегда имели во что одеться. Но я, к примеру, пользовался одеждой своей старшей сестры. Мама сшила мне новую одежду перед Рождеством. Яблоки мы ели только на Рождество, когда приходил корабль, и никогда — в течение года.


Видеоряд:

памятник историческому кораблю «Солнечный странник»


геотермальная электростанция


теплотрубопроводы горячей подземной воды


«Голубая лагуна», купание в горячей воде на первом морозце, пар, сквозь пар — умытые довольные лица


лагуна, вся и всё — в тумане


взлетающий над крышами, прямо с крыши — солидный самолет


композиция странные музыканты у маркета:

гитарист, барабанщик, трубач


разговор на кухне — исландский простецкий уют


деловая столица


аэропорт — человечество на бегу


самолет, взлетающий с крыши


спешащие люди: работа не ждет, солидный старый велосипедист


Синхрон.

—  Но это же чудо: всего за полвека, от яблок на Рождество до Исландии, перед которой Япония отдыхает?

—  Я считаю, образование — первое и главное. Страна смогла подняться и стать независимой, потому что образованные люди, вернувшиеся сюда из других стран, способствовали этому. Пришли люди, которые учили исландцев музыке, футболу, всевозможным наукам... Великий русский скрипач Владимир Ашкенази женат на исландке, у них дети, у него исландское гражданство, он в обязательном порядке раз в год дает бесплатные концерты.

—  Господин Бергштайн, у меня подозрение, что Вы, понятно, знаете формулу «исландского чуда» но тщательно скрываете.

—  Образование! Образование! Еще раз образование!!! Молодые люди, которые получили образование, я много работал для этих людей и с этими людьми, я видел, как они работают. Все деньги, которые они зарабатывали, не прятались, не разбазаривались, это все собиралось, и это давало возможность дальнейшего процветания.

Омельчук: Ладно. Последний вопрос. Русская жена — настоящее, непреходящее счастье истинного викинга?

Бергштайн: Я счастлив. Я доволен, что у меня русская жена. У России много шансов на процветание, потому что викингов в России много, ведь Рюриковичи — викинги. Мы одной крови. Поэтому — счастье неизбежно.

Конец синхрона.


Ведущий:

Резюмируем выводы господина Бергштайна:

образование,

независимость,

патриотизм.

Образование — три раза.

Да, да, непременно образование.

Но где же секрет, основа чуда? У кого их нет? — образования, патриотизма и независимости?

А чуда-то не происходит.

Мистика!

Земляка встретишь везде.

Если не прямо на вулкане, то хотя бы в Рейкьявике.


Видеоряд:

гейзеры, горные ландшафты


Титр: Вера Сёренсен — художница


ателье — мастерская работы Веры


аккуратный беспорядок


морской порт мощные корабли


встреча с Верой — встреча с верой


ателье художницы, работы учеников


ателье


Вера: красивое славянское лицо


величественная красота: Вера и ее березы


Вера — береза


палитра краски


осенний парк: работы Веры, независимая художница — покупателей нет наверное, пока


Синхрон.

Вера: Мы гуляли по городу, мой муж говорит: «Вера, что ты хочешь здесь делать?» Я задумалась, что же я хочу здесь делать? Бах! «Я хочу рисовать». Он: «Зайдем в магазин, вот палитра, вот необходимый чемоданчик, вот краски». Он купил мне мой первый чемоданчик маэстро, вот он, лежит здесь. Я открыла чемоданчик, там маленькая картонка, холст картонный. Я на нем нарисовала розы. Потом все стерла, нарисовала церковь. Потом, думаю, надо же где-то поучиться. Пошла на одни курсы, на другие, в художественную школу. В принципе, эта техника старая, по-русски «ала-прима», «мокрое-мокрое».

Омельчук: Пленер привлекает или собственные фантазии?

—  Пленер, да, оригинал. Я работаю и в студии, потому что в Исландии не всегда хорошая погода. Холст может улететь, ты бежишь за ним метров 30, а он уже дырявый.

—  Завела учеников?

—  У меня сто учеников в год. Я здесь уже шесть лет, значит, их где-то около шестисот. Верины.

—  На жизнь живопись дает? Или ученики?

—  И то, и другое. Картины, конечно, не хлеб. Ученики круглый год. Конечно, мне это помогает в покупке холстов и красок. Мои картины продаются в магазинах, в художественных салонах, в гостиницах. В парке вы можете посмотреть мои картины.

—  Исландские художники не конкуренты?

—  Ну почему?

—  Твои картины — все-таки русский взгляд на Исландию?

—  Честно говоря, не могу точно сказать. Где-то в глубине моей души... Да, все-таки это наша русская культура. В Исландии ведь практически красок не было до этого столетия. Всего раз в год завозились из Дании, одним пароходом. Им некогда было заниматься живописью. Они занимались исключительно жизнью. Они начали позже, намного позже.

—  Ностальгические мотивы?

—  Я не могу сказать — тоска. Но та красота, которая мне нравится... Березы русские, мне кажется, не сравнить ни с какими другими березами. Рисую березы.

—  Эти — под Асбестом? Или под Екатеринбургом ?

Вера: Думаю, где-то под Свердловском?

Омельчук: Поищем.

Конец синхрона.


Видеоряд:

картина «Уральские березы»


пристально, нежно


барельеф: простые исландцы, подарившие государству «свой» водопад


магазинчик сувениров, вязаные эльфы, разнообразные эльфы


маленький домик для гномов


восковые фигуры — духи истории


музей «Рейкьявик — 732» история огнедышащего камня


оркестр в соборе


проездки


просторные, пустые долгие-долгие дороги


лунные ландшафты пустой Исландии нескончаемое предание


путь к разлому, буря, бешеное небо, шторм сбивает с ног разлом:

долго, пристально


Ведущий (за кадром):

Лик Земли —

как лицо молодой красавицы — не завершен.

Она растет

и хорошеет,

но она меняется,

а меняющаяся,

изменчивая красота

совершеннее завершенной,

законченной,

состоявшейся красоты.

Здесь Земля

еще формирует свой лик.

—  Музыка — ничья.

Кому она принадлежит?

Мы не знаем автора.

Мы забыли имена оркестрантов.

Чья она — ничья музыка?

Она — твоя.

И — чья-то.

Для всех.

Для — одного...

Да, об уикэнде.

Неужели мы провели в Исландии всего три дня?

Загадки Исландии не разгадать. Скорее, и не нужно. Нужно восхититься. Этого достаточно. Восторг — ключ к разгадке.

Может, здесь явственно осознаешь: эта маленькая страна была достойна своего чуда. И оно произошло.

Задумаешься еще...

Когда возвращаешься на Родину.

О Родине и задумаешься...


Видеоряд:

Омельчук, закутавшись в плащ, с большим трудом, преодолевая ветер, при свирепом ветре, идет вперед, старается идти вперед, очень сильно накренившись вперед, от Америки — к родной Азии, картина разлома — ветра — шторма — и движущихся континентов, но: медленно


над Исландией наконец-то в эту осень появилось солнце


СТЕНДАП: (Евразийско-американский разлом)

СТЕНДАП

Омельчук: Я, насквозь продутый и не по-летнему промерзший, стою на Евроазиатском континенте. Это тектоническая Евроазиатская плита, на которой находится и наша родная Европа, и наша родная Азия. Но... Можно пройти всего несколько метров, десять шагов, и ты оказываешься на Американской плите, на Американском континенте. Это Исландия. Вот здесь, в историческом месте Исландии, где родился первый в мире парламент, проходит величайший геологический, величайший планетарный тектонический разлом. Здесь соединяются, а, может быть, разъединяются две гигантских земных плиты. Скорее, наверное, разъединяются: американский берег отходит от евроазиатского со скоростью два сантиметра в год. Много. Но пока здесь, в Исландии, они рядом. Вот Америка. Вот Европа, вместе с Азией. Всего десяток шагов. Нигде — так близко.

Сегодня в Исландии шторм — 55 метров в секунду. Какой большой ветер напал на наш остров! Какой Большой Ветер! Вы видите, как Большой Ветер свирепствует здесь, на стыке континентов. А Америка медленно, 2 см в год, отъезжает от нас, от Европы с Азией. Наверное, положено: по размеру и масштабу.

Кажется — нам повезло. Какой шторм!


Видеоряд:

Плывут титры:


«Уикэнд в Исландии» провела съемочная группа «Регион-Тюмень»:


журналист Анатолий Омельчук

телережиссер Эдуард Улыбин

телеоператор Сергей Лыкасов


## Неопознанная Гренландия


Сценарий видеофильма


Видеоряд:

аэродром в Кангерлуссаке указатель: до Рима — 5’40” до Парижа — 4’25” до Токио — 10’05” до Нью-Йорка — 4’ до Москвы — 5’20” под нами — белая Гренландия, нескончаемые ледники, белые пространства


айсберги в океане


карта белой Гренландии, зеленые краешки


метель на глетчере


ледник, движутся льды


ледовый поток


айсберги торжественно и величаво скалываются в океан, «язык ледника»


безмятежные айсберги,


долгая проездка: вдоль гряды ледников, завораживающая, играющая — святящаяся белизна


Ведущий (за кадром):

— Пронзительное пространство. Первая встреча с новым материком — материком Гренландия — с высоты 20 тысяч «боинговых» футов. Когда белая земля вписывается в самолетный блистер, сразу, своей ослепительной белизной, ослепляющей белизной (денек выдался погожий, и над всей Гренландией безоблачное небо!) — еще не представляешь масштаб этой бесконечной белизны. Столько белого (и сразу!) не бывает. Не может быть. Но оно плывет и плывет под тобой. Мощный свет белого. Хотя можешь различить, как там внизу (белое на белом, свирепое белое на безмолвно белом) бесчинствует метель — пурга — хиус — поземка — или как там это называется? в Гренландии.

Свирепое белое.

Мощное белое.

Монолит белого.

Глыба. Белая глыба. Нескончаемо белая.

И кажется: холод, холод белого, белый холод поднимается ввысь, достигает, пронзает и пронизывает тебя. Ощущение пронизывающе белого. Свирепый ранящий холод. И единственное чувство: это нельзя пропустить. Невозможно. У тебя нет шанса — упустить.


Видеоряд:

капель на айсберге: бисер белого, мерцание снега и воды, «мячик» планеты


величественные айсберги


мы — в самолете, блистер, плывущая Гренландия, 20 тысяч футов высоты окрестности Кангерлуссака


скромные потуги остаточной зелени


в аэропорту Кангерлуссака, женщина-водитель на экскурсии, столовая для авиапассажиров — кайф ожидания, медленное пиво повар-абориген, путешествие к айсбергам, матерый капитан, худосочный матрос, глинтвейн для экскурсантов, шампанское в пластиковых стаканчиках, синие носы путешественников,


сувенирная лавка в Нууке


художник-косторез в мастерской Карла


миловидная работница, эпизод в аэропорту


невозмутимые рыбаки на фоне кромешных айсбергов, идиллическая рыбалка


туман в Иллюлисате


подцензурный паб в Иллюлисате, застенчивые пьяницы


Ведущий (за кадром):

— Ты не для этого родился. Ты обязан здесь побывать.

И какая-то радость за свою маленькую планету: если у нее еще сохранился этот природный материк бесконечно, пронзительно холодно белого (называется — Гренландия!) значит, дела у человечества не безнадежны.

Ведь этот пронизывающий белый холод от чего-то Землю охраняет. Явно. Он не просто так. У него есть предназначение. Миссия. Он ей нужен и обязателен.

Пронзительное пространство!

Хотя бы одним глазком... Но — вблизи.

Первое впечатление — Большая Скука. Мутные потоки серой воды с ледников. Фьорд, в который впадают ледниковые реки у Кангерлуссака — лужа скучной мутной жижи.

И даже сверху, при посадке «боинга», совершенно ясно: необжитая земля. Необживаемая земля.

Коренные гренландцы — большая часть невеликого населения страны. Их можно увидеть в самых разных трудах: водители, аэродромные рабочие на военной авиабазе, «белые воротнички» аэропорта, официанты, грузчики в морском порту, капитаны и матросы на маленьких суденышках, сосредоточенные менеджеры гостиничного сервиса, они заняты в традиционных ремеслах и на административной работе. Вот кадрово вроде и вся загадочная цивилизация Туле. Впрочем... Симпатичная раскосоглазая барышня из службы аэродромного обслуживания на вопрос: «Кто ваш дедушка?» — гордо отвечает: «Дантист».

Наверное, есть еще бывалые гренландские китобои, искушенные рыбаки, профессиональные оленеводы и отчаянные охотники на морского зверя. Нам не довелось... Туман в Иллюлисате. Случай не представился. Наверное, и для Гренландии — это уже экзотика.

Для гренландцев, которых давно и напрочь опалила «огненная вода», в каждом местном поселении есть дешевый паб, который находится под строгой опекой властей. Американцы в период холодной войны XX века, кроме Кангерлуссака, построили еще дюжину военных баз-аэродромов, которые потребовали много местных рабочих. Пожалуй, именно это — фатально и окончательно — погубило, убило уникальную, но малочисленную цивилизацию Туле. У гренландских аборигенов появилась несезонная цивильная работа, но практически и системно закончились все традиционные промыслы, как способ и средство существования: промысел морского зверя, рыбная ловля, масштабное оленеводство. Этнографы, вроде Жака Малори, изучавшего загадки арктической цивилизации Туле, быстро остались без работы. «Холодная война» погубила самую, быть может, морозоустойчивую на планете человеческую цивилизацию.


Видеоряд:

вил из окна: ночной Нуук, молодежь ночью, молодежная тусовка


специальные картины из музеев — традиционный быт


Кангерлуссак: взлетают самолеты


Нуук: каменный памятник первооснователю города


вид на залив


книга Жака Малори «Цивилизация Туле»


Титр: Хендрик Страуберг — будущий абориген


дождливая погода в Нууке, тишина над заливом


рыбный рынок — сегодня непродажный день


памятники Нуука — каменная история три века освоения


затейливые музейные экспонаты-вечность Гренландии


тихие улочки Нуука


Синхрон.

Омельчук: Хендрик, в Гренландии хорошо?

Хендрик: Очень хорошо. Здесь легко, мирно, местные жители очень дружелюбны и легко улыбаются.

—  Что больше всего ценится в вашей стране?

—  Природа. Люди живут и в природе, и в гармонии. Можно дышать свежим воздухом, сходить на охоту, наловить рыбы. Здешние могут долго ждать, умеют долго ждать, умеют жить терпеливо.

—  В Гренландию можно приезжать за тишиной?

—  Точно.

—  Тишина скоро будет дороже нефти?

—  Мы счастливы, что в нашей большой стране есть возможность иметь тишину в одном месте, а нефть — в другом.

—  В Гренландии не было войн?

—  Никогда. Конечно, во времена старой культуры случались свои раздоры. Но не войны.

—  А когда для себя открыл Гренландию?

—  Я приехал сюда туристом, но понял, что хочу остаться здесь.

—  Гренландия ждала ?


Видеоряд:

симпатичный стандартный домик, где живет Хендрик


городская жизнь


размеренный быт: нам некуда больше спешить


мы приехали


морской порт, маленькое оживление жизни, матерые грузчики


музей:

картины северного сияния, гренландский примитивизм, естественно, как северное сияние


пустынные улицы столицы


скромное автодвижение


проездка по улицам Нуука - круг городской жизни


залив, дальние айсберги — ледниковая мелочь


закат над заливом


дом, где живет Хендрик — детская мордашка в окне


Хендрик — в дом не приглашает


морская набережная, утро, играющие дети


Синхрон.

—  Видимо, я ждал Гренландию. Но не знал этого, пока не ступил на эту землю. Я начал учить гренландский язык, еще живя в Дании.

—  А кто кого нашел: ты свою жену или жена нашла Хендрика?

—  Я играл в волейбол и заметил приятно выглядевшую девушку.

—  За тебя болела?

—  Скорее, я болел за нее.

—  Четверо детей — уверен в их будущем?

—  Хороший дом, у них много возможностей, свободная жизнь. Все зависит от них.

—  У твоих детей имена счастливых людей?

—  Это уж точно.

—  Трудно жить в Гренландии?

—  Абсолютно нет. В Нууке точно такой же набор вещей, как в других городах Дании, в любой части Европы.

—  Разве в Европе не трудно жить?

—  Сложный вопрос. Сложность сейчас в том, что ты постоянно должен выбирать. Огромный выбор. Это проблема.

—  Гренландия — гигантский кусок льда. В какое время здесь жить тяжело?

—  Январь. Темно, северное сияние перестает появляться, полярная ночь. Наверное, самое тяжелое время. Холодно, много снега. В Дании в это время постоянный дождь.

—  А если премьер-министр Гренландии попросит тебя поехать в Европу поагитировать европейцев переезжать сюда — есть главный аргумент?

—  Честно? Мы не хотим, чтобы сюда приезжало много людей.

—  Прекрасная страна?

—  Она есть.

—  Если бы Бог ее не создал, ее нужно было придумать?

— Да.

—  Гренландия — навсегда?

—  Я умру здесь.

—  Как зовут жену?

—  Ее первое имя Инге, но у нее много имен. Когда ты рождаешься, ты получаешь имена того, кто недавно умер, тебе вручается часть предыдущей души.

Омельчук: Она древнего рода?

Хендрик: Да. Они пришли из маленьких общин с Большого Фьорда.

Конец синхрона.


Видеоряд:

у памятника монаха — первооснователя города


гренландский взгляд


карты:

Гренландия — Аляска — российская Чукотка — соседи по планете пунктир Северного полярного круга


оживленный центр, деловой центр Нуука, центр сувениров


Нуук, главная площадь, рыбацкие лодки в заливе, морской порт — в Нууке, дождит


океанский корабль в порту Иллюлисата, туристы на глетчере


сувенирная лавка в Нууке


рыжий викинг Якоп — датский гид

фото автора:

Копенгаген официальный центр — парламент, памятник Русалочке


Копенгаген — памятники Андерсену, Кьеркегору


узнаваемые виды неузнаваемой Дании


Ведущий (за кадром):

— В Гренландии живут иннуиты (рифмуется: с интуицией). Эскимосы. В России — эскимосы. В Америке — иннуиты. Гренландские иннуиты предпочитают называть себя: гренландцами. Они все-таки особые эскимосы, особые иннуиты — гренландцы.

Чем живет эта большая маленькая страна?

Явных богатств нет. Немного рыбы и морского зверя. Компактный морской порт. Морские перевозки. Теплицы на юге острова. Развитая авиация — автомагистралей в Гренландии нет и, кажется, не будет никогда. Туризм на холодной красоте. Страна ищет нефть. Понятно, что нефть есть. Всего понемногу. Никаких шальных богатств. Аборигены острова богатыми никогда не были. Привыкли жить скромно. Но уровень жизни приличный. Нищеты почти не видно.

Гренландия стремится стать самостоятельной. Метрополия — Дания — не препятствует. Но гренландцы не торопятся. Медлят. Чего-то (может сложиться впечатление) выжидают. Север приучает к терпению. На Севере народ неторопливый, неспешащий. Но цель однозначна: независимость.

Но... Может, лет через 20. Возможно, и через 30.

Им еще надо помороковать и определиться: как жить. Открыть нефть. Хорошую. Нефть — непременно. Но нынешние связи с Данией (Гренландия — ее протекторат) тоже капитал. Гренландцы капиталами не разбрасываются.

Дания — колонизатор мягкий. Толерантный. Застенчиво стыдится роли метрополии. Извиняется. Помогает. Гренландия геополитически делает малюсенькую европейскую Данию большой (по территории!) и крупной державой. Это тоже капитал. Датчане — народ скуповатый, и тоже не хотели бы нажитыми капиталами разбрасываться. Таковые геополитические коллизии.


Видеоряд:

глобус, карты:

Дания + Гренландия


Иллюлисат — мастерская сувениров


работающие мастера, изделия, резная кость, магазин сувениров, невзрачное мастерство


Нуук, Иллюлисат обозначения


лавка сувениров в Нууке, посетители, покупки


косторезные работы: брелоки, олени, тюлени, ни одного айсберга


флаг Гренландии в горах, дорога к леднику, пространство гор, массив колокольчик высокогорный


трепетанье колокольчика — беззащитность, стойкость


прибывает самолет канцлера ФРГ Ангела Меркель в порту, Омельчук — шаг к Ангеле, «чешется» вопрос, неначесывается — но вид озабоченный, офис форума глобального потепления в Иллюлисате, аншлаг


Ведущий (за кадром):

Маэстро Карл Педерсен нас... как бы это помягче выразиться — ввел нас в заблуждение. Пообещал. Но обещанное, наверное, попросту не успел сделать. Они, художники, народ — вне времени, и обязательность в их достоинства не входит. Жаль.

Маэстро Карл — высокий, мощный, массивный и масштабный — нечто вроде здешнего национального героя. Он создал в Иллюлисате косторезную мастерскую. Гренландцы особо искусством не балуются, точнее — начали баловаться недавно. В их привычном жестоком, беспощадном мире, в жесткой здешней природе искусство — роскошь непозволительная. Время этой роскоши пришло лишь на исходе XX века, когда мастерство стало таким же товаром, как китовое мясо, лосось или карибу.

В этой нереспектабельной мастерской, которую создал основоположник Карл Педерсен, возможно, начинается мировая слава гренландского косторезного творчества. Впрочем, именно — возможно. Возможно, да. Возможно, нет.

Символ Гренландии — колокольчик. Да, да, полевой цветочек, синенький, скромный. Невзрачный. Но радующий. Как радует всё, чего — немного. Льда много. Камня много. Белого много. Колокольчиков — немного. И недолго. Гренландское лето, как колокольчик. Скромный цвет. Недолгий звук. Очень недолго.

Женщин погода волнует всегда. Они сами как погода: непредсказуемы, неуправляемы, неустойчивы, переменчивы, непрогнозируемы. Правда, в последнее время женщины много говорят о потеплении. Глобальном. Глобальное потепление — это, естественно, матриархат.

О характере жизни в Гренландии, менталитете гренландцев, пожалуй, фактурно свидетельствует этот эпизод. В Кангерлуссаке — это погодный оазис в беспросветно пасмурной Гренландии — приземлилась Ангела Меркель. Канцлер Германии. Заметная в мире женщина. На собственном канцлерском самолете. И просто заметная женщина. (Представляете, у нас в тюменском Рощино приземляется президентский самолет с Ангелой Меркель!) Кангерлуссак не заметил визита канцлера ФРГ. Ну никак! Ну, приземлилась. Ну, канцлер. Заметная женщина? Кому как. Гренландцы никак не проявили своего интереса. Ангела Меркель полетела дальше на самолете уже гренладских авиалиний в Иллюлисат, где проводила международный конгресс по глобальному потеплению. Дамы любят и умеют поговорить о погоде и меняющемся климате. Канцлер ФРГ патронирует эту международную проблему.

Какой-то вопрос я ей хотел задать. Ведь вертелся же какой-то вопрос. Чего же постеснялся? Своего деревенского немецкого? Или: сходство женщины Земли и погода на планете — крамольная, неделикатная тема?


Видеоряд:

немногочисленная свита канцлера


суета аэропорта


канцлер ФРГ оживлена, но в общем-то смотрится сиротливо


аншлаги конгресса в Иллюлисате


айсберги в тумане, вид на залив из ресторанчика


Титр: Эрлинг Мункхольм — владелец отеля «Фалк»


Ресторанчик, прекрасные виды на залив из ресторанных окон, маленький айсберг — кувырк


рыбаки в заливе, полярные идиллии


коктейль:

Азия — Гренландия тайский зальчик ресторана «Фатк» планета маленькая: все — рядом


быстрая капель на айсберге


Синхрон.

Омельчук: Гренландия — Ваша страна?

Эрлинг: Да.

—  Не чужая земля?

— Да.

—  Судьба Гренландии важна для Вашей жизни?

—  Я надеюсь, у Гренландии будет очень хорошая судьба. Много туристов, много природных ископаемых. Все будет хорошо.

—  Ваш бизнес — на сезон?

—  Нет, нет, круглый год. Летом — ледники. Зимой люди приезжают покататься на собачьих упряжках, посмотреть северное сияние.

—  В Гренландии становится теплее?

—  Да. Сейчас уже не так много льда в зимнее время. Очень много льда тает летом.

—  Даже 11 лет назад было холоднее?

—  Да. Раньше вся вода замерзала в зимнее время. Впрочем, здесь по-прежнему холодно: минус 50, минус 52.

—  Еще при нашей жизни здесь начнут расти пальмы?

—  Не думаю. Не в мое время. Точно. Если вы поговорите со старыми гренландскими охотниками и рыбаками, они вам скажут, как было холодно раньше.

—  Главная прелесть этой страны?

—  Только два варианта: либо вам нравится Гренландия, либо — нет.

—  Гренландия понравилась сразу?

—  Как первая любовь.

—  Гренландия — горячая женщина? Холодная?

—  Крепкая.

—  Тихая страна?

—  Она свободная. Она может быть тихой, но здесь очень много чего происходит. Свобода — внутри.


Видеоряд:

гостиница: музейные картины старинные гравюры: так было перевертывающийся айсберг — вид из ресторанного окна


картины в гостинице эклектика, разностилье: но — мир Вселенная Гренландии рыбаки в заливе — закат, последний закат, тревожный закат, тревога прощанья столица острова, улицы Нуука, вечереющий город


туман в Иллюлисате


жизнь в тумане

памятники Иллюлисата: давнее дерево


старинный быт, старинная Гренландия давняя Гренландия — деревянная Гренландия: что сохранилось, основательные постройки из плавника


коренной народ торопится в паб

закат тревожный закат


крепкие аборигены в морском порту


Синхрон.

—  Утверждают, что в Гренландии вообще ничего не происходит.

—  Все зависит от того, что Вы подразумеваете под «происходит». Это зависит от того, что Вы понимаете под «ничего не происходит». Здесь очень многое происходит для меня: мы вот с Вами сидим разговариваем. Очень важно. Вчера японцы приезжали обсуждать проблему глобального потепления. Важно и интересно.

—  Может, здесь время застыло, как ледник?

—  Никогда. У нас рядом Гольфстрим. У нас здесь внизу всегда тепло, а сверху — мороз.

—  Что лучше — Гренландия холодная? Или Гренландия, которая начинает теплеть?

—  Холодная лучше.

—  А местный народ, коренной народ, он тяжеловатый, странный?

—  Они другие. Охотники живут на природе, любят свою свободу.

—  Им надо вписываться в новое время?

—  Их это не заботит, они любят жить в любом времени. В своем им, конечно, комфортнее. Но им нравятся новые вещи из новой жизни: машины, телевидение, поездки на курорты в Испанию.

—  Но цивилизация их ломает?

—  Ломает. Культуру ломает.

—  Сильно?

—  Есть.

—  Если бы на Земле не было Гренландии, что потеряло бы человечество?

—  Хорошую природу. И отличную еду в моем ресторане. Здесь незабываемая рыбалка. Если я забрасываю большую сеть, часа через два могу вытащить около тонны рыбы. Через пару часов.

—  А сам Эрлинг счастлив, что у него состоялась встреча с Гренландией?

—  Очень счастлив. Моя свобода здесь.

Омельчук: Когда здесь откроют нефть — станет шумно и противно, как в остальном мире?

Эрлинг: Да. Несомненно.

Конец синхрона.


Видеоряд:

утонченный сибарит Эрлинг, старинный барин — дает интервью


окружающие горы, каменное молчание, замшелые камни


поход к леднику, древняя стоянка у залива Айсбергов, место древнего огня, огнище, безмолвие льдов


камни древности


безлюдная красота, льды - залив - ледник — небо, красота безлюдья


мощные айсберги, вечереет, наступает опускается полярная тьма


Ведущий (за кадром):

—  Cogito ergo sum.

А если наоборот?

—  Sum ergo cogito.

Мыслю — следовательно: существую?

Либо:

Существую: следовательно — мыслю?

И тогда: все сущее мыслит. И нет немыслящего камня. Он существует. Мысля.

Человеческое сознание, человеческое «мыслю» — лишь одна из форм природного сознания. Но не единственная. Тогда: неосмысленное пространство — это еще и пространство, не осмыслившее себя.

Гренландия — неосмысленное пространство? Пока.

А что, если оно осмысливает себя этими мощными, сильными застывшими потоками двигающегося льда?

Необычное ощущение: почему-то по этой земле ступаешь с некоей обязательной осторожностью. Как будто попал вовсе на другую планету и ожидаешь иную, космическую непредсказуемость. Хотя нет, здесь всё — даже если очень уж ледяное — все земное.

—  Знаменитый Ганс Христиан, понятно, Андерсен, в Гренландии не бывал. Не случилось. Но откуда же его Снежная королева?


Видеоряд:

мы — на леднике


фото автора: памятник Андерсену, декорации Снежной королевы


айсберг сползает с ледника


на бывшей военной базе — база гляциологов, полевой лагерь, разбившийся самолет в горах


портрет Артур Чилингаров, экспедиция «Северный Полюс»


полярные камни, безлюдная земля


суровые камни, скупая зелень


карликовые елочки


тундра, старые женщины собирают ягоды, скупой урожай


огромное пространство ледников


тишина

камень

текущая вода

холод льда


Ведущий (за кадром):

Гениальное прозрение? Или нормальный бюргерский датский менталитет, вместивший в себя далекие колонии и территории?

— Гренландия — Атлантида? Есть и такая версия. Кусок сохранившейся, всплывшей Атлантиды. Может быть, Гипербореи? Нас, человечество, интересует фрагмент Атлантиды? Или мечтать попроще, чем тщательно исследовать?

Вспомним другие роли «Зеленого острова».

Понятно, ледяной барометр Земли — всё еще заповедник и окончательное счастье гляциолога и геокриолога.

Арктические геологи смело могут доказывать, что Гренландия — это наш сибирский подводный (дно Северного Ледовитого) хребет Ломоносова. Трансарктическое продолжение.

Гренландия — бесполезная земля?

Действительно, ну что бы потеряла планета Земля и человечество на ней, если бы Гренландии на нашей планете по какой-то оплошности не случилось?

Не будем о том, что всё в нашем мире тесно увязано, взаимосвязано, и даже без маленького звёнышка цепь не просто неполна, она прерывна. Гренландия — это вариант, это шанс — другого мира. Может, на нашей Земле. Может... Много планет в нашей крошечной уютной Вселенной. Надо ли выдумывать Гренландию, чтобы понять ее роль на нашей планете?

Она есть. Этого достаточно.

Возможно, главное достоинство, может быть, главное богатство Гренландии — тишина. Огромные запасы тишины.

Везде, во всем населенном индустриальном мире: тишина — просто отсутствие постоянного постороннего шума. Тишина — только временно. Сегодняшняя тишина подразумевается как временное затишье. Подразумевается, что шум всегда настигнет человека и уничтожит кратковременную тишину.

Здесь, в Гренландии, по крайней мере это мое ощущение — шума не было.


Видеоряд:

застывшие айсберги


застывшая жизнь


застывшая тишина


небо над ледником — долго, бездонно синее

белое что? — не расшифровывается цветочек колокольчика — трепет на ветру времен


бесшумное движение ледника


взрывающаяся тишина


туристы на леднике — на лавочках


бухта величественных айсбергов


самый медленный айсберг — памятник тишине


бухта Айсбергов айсберги


кострище заросшие камни след стоянки попытка раскопа


заплывший, заросший раскоп

мир древнего человека


древний мир


карта:

Америка — Гренландия — Европа


фото автора:

дворец Гамлета:

Эльсинор

Омельчук в Эльсиноре, плывущий лебедь


Ведущий (за кадром):

Никогда. Маленький современный шум только пытается вторгнуться в тишину, но ее так много, она так необъятна, что его попытки безумны и безуспешны. Здешняя тишина поглощает все, и стоит только чуточку отойти, сойти с какой-нибудь дорожки, то услышишь исключительно шум времени да звук своего работающего сердца.

Нераскованная тишина. Глобальный запас тишины. Нераспакованная тишина.

В Гренландию — за тишиной. Чтобы услышать шум времени. Звук собственного сердца.

Здесь такие залежи тишины, что их невозможно потревожить, и даже тогда, когда — двигаясь — грохочут ледники, когда срываются айсберги и сталкиваются вечности, сталкиваясь, вечности, айсберги и ледники производят... тишину. Не грохот. Это тоже тишина. Здешняя, гренландская оглушительная тишина. Ослепительно белая тишина. Может, в мире есть другие места с такими же запасами тишины — я услышал свою тишину здесь, в Гренландии. Богатство Гренландии. Богатство мира.


Видеоряд:

движутся тектонические плиты Исландия: американский разлом


айсберг уплывает в океан


СТЭНДАП (бухта Айсбергов, место древней стоянки давних гренландцев.)

Омельчук:      Каменный век в Гренландии был недавно. Совсем недавно. Может быть, он еще не окончился.

Или — только что.

Но вот здесь совсем недавно — по меркам человечества! — горел костер. Возможно, это был один из первых огней, разожженных человеком, человеческих огней здесь, в Гренландии.

Это древнее кострище, стоянка древнего человека в Гренландии. Древняя Гренландия.

Неприхотлив был древний гренландец. Но — каков эстет! Посмотрите, он выбрал самый выразительный вид, самый впечатляющий. Здесь все есть. Вся Гренландия. Уютный залив. Океан. Ледник. Хвост ледника. Спокойное небо. Ограда из гор. Потеплее. II айсберги величаво скалываются и выплывают в океан.


Видеоряд:


туристическая шаланда, спокойный залив движется камера — стоят айсберги: хранители вечности


умиротворенный закат


Ведущий (за кадром):

— И еще: где я был?

Америка?

Или просто: близко к Америке?

Но — не Америка.

Европа?

Датское королевство?

Но очень далеко от Эльсинора.

Гамлет: быть? Или: не быть?

Не Европа?

Просто — Гренландия?

Неопознанный материк?


плывут титры: «Неопознанную Гренландию» стремилась познать съемочная группа телерадиокомпании « Регион-Тюмень »:


журналист Анатолий Омельчук

режиссер, телеоператор Эдуард Улыбин

переводчик, фотограф Красимир Терзиев


## Ловушка для снов


Неудавшийся сценарий неудавшегося фильма


Видеоряд:


страна северного полушария Канада — обычные и очаровательные пейзажи


дорога через страну


Ведущий (за кадром):

Надо бы, конечно, в Манитобу, да нет дороги в Манитобу. Так что, может, сойдут? — Онтарио и Квебек? Канада, одна из немногих на планете — страна Полярного круга. Провинция Онтарио к этому кругу примыкает — правда, с подветренной южной стороны.

В вигваме темно. Темно в вигваме вождя.

Тьма веков — это буквально.

Еще совсем недавно люди жили только при солнечном свете. Мы забыли? Единственный светильник — но для всех. Солнце.

День и жизнь — это когда естественно светло.

Ночь — для отдыха, сна, утех и, возможно, злодеяний.

Нечего делать при лучине или коптящей вонючей сальной плошке.

Это всё они, яблочковы-лодыгины-эдисоны — помогли человечеству свернуть с пути естественного света на искусственный. Мы не заметили, но жизнь если и не стала совсем искусственной, то совсем естественной уже перестала быть. Всё это случилось еще совсем недавно.

Мы изменили солнцу. Мы придумали тысячи своих солнц. Искусственных солнц.


Видеоряд:

самолет садится на аэропорт посреди озера Онтарио


бригантина выходит на озерный простор


глобус


карта Канады


Торонто


вид на Торонто сверху — с высокой телевизионной башни


бешеная Ниагара


фантастическое падение воды


указатель пути до Москвы


парламент Канады


национальный музей генерал Боек — герой Канады витраж в соборе


карта — Северный полярный круг деловой центр Торонто


Ведущий (за кадром):

Думаете, солнце нам это простило? Простит?

Что манит? Почему? Когда начинается путешествие?

Когда купил билет? Или: билет — уже последний этап?

Всякое путешествие — искушение и соблазн?

Кто соблазняет? Как? Каким образом?

Когда-то старый бард (бард-то, понятно, молодой, только пел он в старинные годы) наборматывал:

над Канадой... над Канадой...

там было про дожди косые, и особо запоминающееся, запомнившееся.

Так похожа на Россию

Только все же...

Так похожа?

Так похоже?

Может, этот бард и соблазнил? Или: у меня выхода не было? На Северном полярном круге планеты не так уж и много стран (всего семь) и если уж задался целью пройти полярным кругом человечества — Канаду не миновать. У нее после России вторая по длине полярная параллель. На остальных — Норвегию, Финляндию, Исландию, датскую Гренландию и американскую Аляску приходится солидно поменьше.

— Так похожа на Россию.

Но всегда — вторая после России.

Россия — самое крупное государство на нашей планете. Вторая территория — у Канады.

Дальний Запад. У Канады не освоен так же, как у России — Дальний Восток. Совпадения? Или — закономерности?

Однажды, единственный раз за всю историю Соединенных Штатов Америки, столичный «штатовский» Вашингтон пал. В 1812 году.

Его штурмовали и взяли войска английского доминиона «Канада». Канадские войска. У них, в Северной Америке была своя отечественная война. Как и в России. В 1812 году. Совпадение? Сопряжение?


Видеоряд:

Янг-стрит уличные виды


озеро Онтарио дорога по стране


на аэродром на озере


озеро Гурон

1000 островов

замки на островах

красивые лужайки

дорога

лошади

коровы

белки

олени


горожане: белые, черные, желтые, индеец машет руками

музей индейцев


многоликий Торонто

Оттава

Квебек

ротозеи на Ниагаре


нежная Ниагара


путешествие по реке С в. Лаврентия речные виды идиллии и пасторали


уличные сцены


дорожные сцены


счастливые люди


СТЭНДАП:

Омельчук: Я стою в начале, в истоке улицы Янг-стрит. Это длинная — наверное и наверняка — самая длинная улица на нашей планете. Официально считается, что ее длина, вы не поверите! — 1896 километров. Представляете? Современные справочники уточняют, что длиннющая улица уже превысила две тысячи километров. Точно — 2004 километра. Улица постоянно подрастает, растет, она начинается здесь, с берега озера Онтарио (это такой канадский Байкал, очень крупное озеро, одно из семи Великих американских озер). Улица начинается в Торонто — столице провинции Онтарио, потом идет по многим мелким и разным городам и заканчивается где-то в Верхних Озерах. Но так как это улица — «стрит», а не дорога — не «вей», это действительно городская улица и значит, на две тысячи верст, пару тысяч миль через всю провинцию Онтарио протянулся и уличный город, город этой улицы. Непредставимо! Это не один город, их много, это разные города. Но — впритык друг к другу. Можно считать, что это растущий, развивающийся, постоянно обновляющийся город. Хотя на Янг-стрит — кроме зданий, офисов, учреждений, предприятий — могут пастись местные лошади, пасторальные коровы, могут пастись — к северу даже фермерские олени. Вот такая большая оригинальная улица. «Янг» — естественно, китайская фамилия: значит, если не через всю Канаду, то через всю землю Онтарио проходит провинциальная улица с китайскими корнями. Китайцев в Канаде не столь уж и много, чуток больше миллиона. Мелочь. Но это почти столько же, сколько коренных жителей Канады, которых мы с вами, читающая публика, знаем, как «индейцев». Политкорректные граждане Канады сегодня слово «индейцы» не употребляют, употребляется синоним — «коренные жители». Кстати, русских в Канаде тоже около миллиона, чуть больше чуть меньше, точной статистики нет. Правда, если точнее — не чисто русских, а русскоговорящих. Здесь более двух чистопородных миллионов украинцев, которые начали эмигрировать сюда еще в позапрошлом веке. Канада — такая сборная планеты. Сборная планеты.

Зачем перебираются, движутся люди? Именно сюда? Скорее всего, если они стремятся, то стремятся за своим счастьем на землю счастья, в страну счастья. Может быть, Канада — это та страна, в которой действительно можно найти счастье. Это красивая страна, страна красивых людей и, может быть, действительно страна осуществленного счастья. Человек обречен вечно искать страну счастья. Находит ли он счастье здесь, в Канаде?

(Артур!)


Видеоряд:

парламент Канады


экскурсии

главный зал — короткая история государственной Канады


Артур — гид по Торонто


русские кварталы Торонто

одесский стиль


Титр: Артур Гордиевский — строитель


Ведущий {за кадром):

— Грубый счет: на одного чисто американского урожденного аборигена здесь, в Канаде, 33 приезжих. Да, это сборная мира, страна гостей. Гостей сегодня, гостей, которые завтра станут, становятся хозяевами страны.

У нашего канадского друга Артура (это он подогнал свой «Шевроле» к аэрофлотовскому самолету) совсем небольшой канадский стаж — второй год. Артур — одессит советского розлива. Его отец уже дюжину лет когда уехал сюда — в канадский уезд советской Украины. Наверное, это подспудно возбуждало и стимулировало артуров переезд. Он начинал разносчиком пиццы, да и сейчас его бизнес, если и звучит солидно, но в переводе с аристократического англо-канадского на наш родной пролетарский престижно вряд ли возвышает: он попросту монтирует кухонную мебель. Вуз Артур не успел закончить, впрочем, одесский диплом ему особенно бы и не пригодился. Он понимает — надо крутиться. Для старта — все возможности приемлемы.


Синхрон.

Артур: Первая зима тяжела, я больше с лопатой стоял, чем пиццу развозил, но работал и зарабатывал какие-то деньги. Я делаю сервис для кухонь в новых домах. Мне нравится. Моя зарплата 1000-1200 канадских долларов в неделю. Это достаточно большие деньги,

годовая зарплата выходит под 50 тысяч долларов. Средняя канадская зарплата — 30 тысяч. Хватает по сути на все: на еду, на страховки, на оплаты счетов и даже на путешествия.

## Полярное дитятко


Недавно мне посчастливилось. Я хотел попасть на Юрибей. Нак построил мост через Юрибей — почти пять километров. Точнее — 4.200. Сам по себе очень длинный мост — в наших краях, по Сибири — длиннее нет. В Европе надо поискать.

Причем мост — пока! — самостоятельный. Отдельно. Ни с юга к нему дороги нет никакой. Ни с Севера.

Совершенно, абсолютно отдельно. Железнодорожный сюрреализм. Обязательно надо посмотреть.

Это действительно сюрреализм! Суперреализм! Арктическая тундра, полное безлесье, арктическая равнина, невеликая полярная река Юрибей. И через нее мощный железнодорожный мост. Игорь Нак, потомственный железнодорожный строитель и командир Ямалтрансстроя, неприкрыто гордится:

— Меня спрашивают: как у вас получилось, ведь это невозможно! Да я просто своим работягам не стал говорить, что это невозможно. Они не знали, что это невозможно, поэтому по обыденке нашей железнодорожной невозмутимо все и сделали.

Еще надо бы такую деталь подчеркнуть. Юрибей — 333-й (!) километр железнодорожной трассы Обская — Бованенково. Сама дорога пока тормознулась на километре 267-м — на станции Хралов. Перешагнув Юрибей, мост упирается в голую тундру. Но и начинается он в голой тундре, без всякого железнодорожного подводящего пути. Пунктир трассы — только на карте, по живой тундре пути еще нет, он только должен подойти. Как бы из ничего возникает этот длинный мост и упирается — в арктическую бескрайность. Но это так видится на натуре только непосвященному. А тот, кто знает двадцатилетнюю историю Ямалтрансстроя, его терпеливую многолетнюю борьбу за полярную магистраль, ясно представляет, что мост через Юрибей — это рейхстаг. И рейхстаг взят! Мост через Юрибей — это гарантия: трасса дойдет до Бованенково и, скорее всего, продолжит движение к Харасавэю, выйдет на берег Карского моря.

Газпром еще в середине восьмидесятых XX века вожделенно глядел на газоплодородный полуостров, но, наверное, случилось много непредусмотренных обстоятельств, которые мешали основательно выйти на Ямал. Ямалтрансстрой, который на первоначальной эйфории газовиков проложил первые две сотни километров магистрали, терпеливо ожидал окончательного решения. Он ждал своего часа, как верная Пенелопа. Почище. Терял время. Но времени не терял. Эпоха на дворе стояла сумасшедшая: коммунистический пролетариат у руля власти сменила демократическая буржуазия, а Ямалтрансстрой, который мог благополучно рухнуть и уйти в экономическое небытие, — стоял, выживал, держался, — как на войне, четко помня о своей конечной задаче и цели: Бованенково.

Кстати, форсирование Юрибея было одной из основных проблем. Сама-то речка не очень широкая по здешним масштабам, но это — в межень. Полярной же весной, в половодье она разливается километра на четыре, и, конечно, никакая железнодорожная насыпь не выдержит бурного полярного потока. Надо ли строить мост на две недели бурного половодья?

Нак построил легкий изящный мост. Вот он, живой! Рейхстаг взят! Остальное — дело профессиональной техники. Хотя...

Полуостров Ямал это, понятно, суша, но очень специфическая. Очень жидкая и соленая. Соленый полуостров. Прокладывать насыпь на этой полярной жиже — удел настоящих профессионалов. Упорных, терпеливых, умелых. Как Нак.

Здесь, на мосту через Юрибей, совершенно по случаю, оказался Виктор Рахманько. Он в главном офисе великого Газпрома командует инвестициями во все газпромовское транспортное строительство. Человек совершенно прагматичный и уж только — не пафосный, Виктор Григорьевич тем не менее не может удержаться от высокого пафоса.

—  Мост уникальный. Рабочий подвиг. Абсолютный. Темпы втрое выше, чем на БАМе. И правильный красивый российский авантюризм. Маловеры посрамлены. Мост вот он, живой.

Считает необходимым добавить:

—  Немецкому «Либхеру» специально под этот мост пришлось конструировать специальный полярный вариант своей техники. Тоже справились. Тоже подвиг. По-немецки.

Они говорят о железном мосте, как о живом и близком выдающемся человеке. Немножко странно.

Впрочем, чего странного!

Сколько километров своих живых нервов они вбухали в эти 4 полярных километра железнодорожной колеи. Это их детище. И дитё. Зачали. Сохранили. Вырастили.

Пусть для других это просто легкая изящная железная громада. Для них — дитё. Не техническое, не инвестиционное. Дитё. Живое. Дитятко.

Я чего рвался сдуру в эту заполярную безбрежную тьмутаракань? Конечно же, это живое дитятко посмотреть. Увидеть вот в таком неупакованном виде, без пеленок. Железнодорожный абсурд в безбрежной безлюдной тундре. К следующей весне все будет по-другому, будет о’кей! — насыпь, рельсы — с юга и на север. Но такую картинку другие уже не увидят. Дали отдыхает. Сальвадор вдали.

XXI век. Полярный сюрреализм. Все возможно. Все в наших руках. Правда, Игорь Владимирович?

Надо знать, что невозможного нет. Или не знать о невозможном.

Побывал на Юрибее и утешился: у нас в Западной Сибири Великое Освоение продолжается. На самом Бованенково за считанные месяцы сладили такой вахтовый комплекс. Супер! Генерал ООО «ГазпромдобычаНадым» Олег Аксютин привез в полярное далёко архиепископа Тобольского и Тюменского владыку Димитрия — они вместе открыли походную вахтовую церковь во имя святого Георгия Победоносца. Вахтовикам сборной России — вдали от семей и близких есть чему помолиться.

Освоение Ямала продолжается, оно ведется планомерно, последовательно и целеустремленно. Технократично. Но без социалистического пафоса, шума-грома и пыла. В социалистические времена здесь бы такие фанфары и пропагандистские дудки гремели! А уже начали варить газовую трубу — этот трубопровод должен нырнуть в Карское море: 72 километра дюкера — небывалый случай в полярных морях.

Нам, энтузиастам социалистического глобализма, наверное, все же скучновато в буржуазной России. Есть возможность побрюзжать: где былой размах? Где энтузиазм Великого Освоения? Где подвиги? Где рабочая героика современности? Где умелый российский пролетариат? И, кажется, демократическая Сибирь давала для этого повод — нет масштабных строек. Пока вроде, как у Мальчиша-Кибальчиша: день простоять — ночь продержаться.

На строящейся станции Юрибей Нак держит походную больничку для своих строителей. Она современно экипирована, и надо видеть, как яростно распекает он ответственного доктора: подошло суперсовременное диагностическое оборудование, но оно уже месяц не вводится в действие.

Доктор оправдывается:

—  Нет накладных.

—  Какие тебе надо накладные? Людей лечить надо. Это твоя задача? Или бумаги оформлять?

Доброго капитализма не бывает. По определению. Не будем строить иллюзий: у капитализма — лицо безжалостное. Прибыль сострадания не знает. Каждый рубль прибыли — исключительно эксплуатация нашего труда. Иным путем добавочный рубль не зарабатывается.

Будет ли у российского капитализма сострадательное лицо? Конечно, у России всегда особый путь, но путь капитализма все универсализирует и нивелирует.

Но, может, нам удастся сберечь и в капитализме человеческое лицо и исконно русское взыскующее чувство равенства и справедливости?

Как мост на Юрибее — к которому пока не подошла железная дорога: ни с юга, ни с севера.


## Классная эпоха


Синопсис телефильма


Там за речкой сок березовый мы брали поутру.
И с ребятами знакомыми играли в чехарду.
Вечерами темными смотреть ходили поезда,
И под стук вагонов скорого влюблялись до утра.

Повезло. Я родился в этом месте.
Карасуль, ты как смуглая невеста.
Это место — темная вода...


(фотощелчок) фотография — школьный выпуск, Карасуль — 1969 г.


Автор: Ишимская степь. Близкое дыхание Азии. Старинное опрятное сибирское село Карасуль. Как переводится? Чего там гадать? Темная вода. Темные воды.

В Карасуле темные воды.

Деревенька жмется к Сибирскому тракту. К дороге, напролет через Сибирь. Скоро пойдет Омская область. С юга подпирает казахский простор.

Когда-то здешние деревеньки держались отдельно. Сейчас подросли, разрослись, появились новые, и уже не особо различишь, где заканчивается Карасуль и где начинается Октябрьский.

...Оно прошло. Оно ушло. Но никуда и никогда не уходило. Оно всегда с нами. Наше детство. Наша юность.

Вот они встретились через сорок лет, но, наверняка, сегодня они моложе, чем тогда. ТОГДА им очень хотелось побыстрее стать взрослыми. Сегодня без всякой спешки они не просто возвращаются в свою молодость, но — становятся молодыми.

Им ровно столько, сколько хочется.

Моложе на прожитую жизнь.

Может, в этом суть таких встреч — хоть ненадолго, но стать молодыми?

Вспомните, когда вы были счастливы?

Как ни странно: расставания — обязательная компонента счастья.


Хроника. 1969-й

Радиоголос диктора:

—  Сегодня буровая бригада Владимира Полупанова из Уренгойской нефтеразведочной экспедиции получила мощный фонтан газа из валанжинских отложений. Дебит на штуцере...

Титр: Куваншбай (Иван) Касьянович Джемантаев — классный руководитель.

Джемантаев: Я молодой, начинающий, приехал в Карасуль в 63-м году. В пятый класс я их брал, взял, до 69-го, первые мои выпускники. В 69-м году выпустил. Казахи, я часто в Казахстане бываю, казахи спрашивают: Иван Касьянович, правда, что твой ученик — нефтяной министр? Поражены, удивлены, у казахов это чтится, да и для меня большая гордость: мой первый ученик и министр. Вы-то как сами считаете?

Омельчук: Учитель министров, кому не приятно! Класс-то был непослушный?

—  Нет, тихий, скромный. ЧП — какие обычно бывают в классах. С этим классом у меня ничего чрезвычайного не было. Скромные девчонки, трудолюбивые ребята. Образцовый класс. Конечно, и слабые ученики попадались, ничего не скажу. К математике особенно склонны были Нина Новикова, Юра Шафраник, Михалев, самые лучшие. Я Ишимский пединститут, физмат заканчивал. Меня распределили, тогда нас не особо спрашивали, из Ишимского районо меня направили в Карасуль. Для меня — это награда, родители же в Ишиме, а многих на Север отправляли. На Север-то далеко ехать. Мамка у меня тяжело болела, я был рад, что здесь остался. Карасуль для меня — награда.

—  Это казахское имя — Иван?

—  Я — Куваншбай.

Омельчук: Ученики до сих пор не знают, что Вы не Иван?

Джамантаев: До сих пор не знают. Правда. Иван Касьянович.


Хроника. 1979-й

Радиоголос диктора:

—  Сегодня начато освоение Покачевского месторождения. В структуре Главтюменнефтегаза создано нефтегазодобывающее объединение «Лангепаснефтегаз». Генеральным директором нового объединения назначен Шафраник Юрий Константинович.

—  Самотлор сегодня выдал свою стомиллионную тонну нефти.

Автор: Их выпускной пришелся на самое, скорее всего, — лучшее время советской системы.

Конец шестидесятых. Сильный Союз, покоренный космос, их отцов уже реабилитировали, начинается освоение Сибири, забыт революционный аскетизм, можно и разрешено думать о житейском благополучии. Спокойное, уверенное время. Мирный мир. Мы можем завидовать себе, тогдашним.

Катастрофы времени начнутся позже. Кто из них думал, что незыблемый строй рухнет в одночасье и им предстоит жить в другой стране?

Но жизнь сильнее всего.

Вязкая ткань жизни втягивает в себя, и, наверное, твоя личная судьба прописана не в государственных скрижалях, а — бери выше.

Жизнь — для каждого из них — текла, а не рвалась.

Титр: Владимир Сергеевич Баянов — подполковник в отставке.

Баянов: Мой отец, Сергей Иванович, работал учителем в этой школе, вел историю, мать преподавала биологию. Жили хозяйством, корова, огород, как у всех. У меня до 5-го курса был такой большой абалаковский рюкзак, в него помещались и деревенская картошка, мясо, сало, лук-чеснок. Большой рюкзак, сбоку лямки, можно затягивать, могли расширяться, очень большой по объему. Килограммов 30 в него входило. Два пуда. На первых курсах в деревню наведывался почаще, а потом, начиная где-то со 2-го курса, уже подрабатывал сторожем. В дипломе у меня — преподаватель биологии и географии. По распределению уехал на Кубань, у меня уже маленький ребенок был. Родители жены переехали туда из Ханты-Мансийска. Вся остальная жизнь прошла там, год проработал в школе, срочную отслужил, затем комсомол, потом Минская высшая школа КГБ.

Омельчук: Учился с курсантом Путиным?

Баянов: Путин учился в Ленинграде, он — служба внешней разведки, а контрразведка вся проучивалась в Минске. Путин меня помоложе немножко, он в 91-м подполковником ушел, а я ушел на пенсию в 99-м. Полковник.

—  Владимир Сергеевич, время на судьбу выпало приемлемое?

—  Считаю, хорошее. Наше поколение прожило без крупных войн.

—  Одна революция все-таки приключилась?

—  Революция... Я сегодня не готов обсуждать, что было в 91-м, кто встал на ту сторону баррикад — кто на эту. Я их тогда в своем Лабинском районе и делил, и мирил: казаки захватывали здание администрации района, разоружили Мостовской отдел внутренних дел, милиционеры торговали наркотиками. Разные были дела: обеспечение государственной безопасности в районе оперативного обслуживания.

—  Что вспоминается из школьных лет?

—  Мы все занимались спортом, очень хорошее отношение к спорту. Только начинался КВН, мы азартно играли в КВН. Выпускной бал. Помню меня научили вальс танцевать, девчонки заставляли.

—  Поподробнее, кто вальсу обучал?

—  Вальсировать учила Катя. Она была пионервожатой, немножко постарше, активно занималась танцами. Был духовой оркестр, директор Рогачев Валентин Павлович командовал. Он был помоложе, поэнергичнее. Я начинал на трубе.

—  Будущий чекист, конечно, приметил какие-то тайные школьные романы?

—  Чё их примечать, я сам в них участвовал: каждый год влюбляешься. Проходило без тайн, об этом знали все.

—  Шафраник пользовался успехом?

—  Спросите у девочек, расскажут.

—  Ощущения не было: мы — глухая деревня, шансов маловато, мы деревенские?

—  Нет, не было. Хотя я только в классе 10-м попал в первый раз в Тюмень. А с аттестатом собрал чемодан, в чемодан учебники и поехал поступать.

Омельчук: До Тюмени долго добираться?

Баянов: Порядка 9 часов, поезд ходил 287-й. Водка тогда стоила 2.87, я номер четко запомнил. Вечером садишься, утром в Тюмени. Автобусы еще не ходили. Тогда асфальта на дорогах не было, большак в глиняном исполнении, еще и гравия не было. Большак, Сибирский старый тракт.


Хроника. 1989-й

Голос диктора:

—  Вторым секретарем Лангепасского горкома КПСС пленум избрал Шафраника Юрия Константиновича, до этого работавшего генеральным директором объединения «Лангепаснефтегаз».

Автор: Сорок лет назад, в 1969 году они закончили школу. Скорее всего, самую рядовую советскую деревенскую школу — в старинном сибирском селе. Девушки и парни в те годы к жизни, пожалуй, относились посерьезнее. Мечты, намерения, устремления, грандиозные планы, житейские обстоятельства определялись духом эпохи и определяли аромат времени. Четыре десятка лет: два века, две системы — советско-социалистическая и российско-рыночная, пара эпох — эти люди жили, действовали и работали в контексте слома эпох. Что им удалось? В чем они состоялись? Что они определяли в движении времени, что им диктовало время? Карасульский выпуск-69 — срез общества — в своем масштабе — своя Россия, свое поколение, своя эпоха.

Интересно, как отдельные судьбы впадают в эпоху. Материя эпохи. Интрига и фабула — встреча одноклассников через 40 лет.


Титр: Ольга Евгеньевна Сафронова — певица.

Сафронова: Мы, Сафроновы, жили на улице Школьной. Прямо около школы. Чем ближе живешь — тем чаще опаздываешь, есть такой закон. Так и было. Удивительно с классом повезло. Я именно с этим классом проучилась все 10 лет.

Омельчук: Говорят, предельно целомудренный класс?

—  В то время мы даже слова такого не знали — целомудренный.

—  Мне сказали, все девушки 10 «Б» вышли из школы нецелованными?

—  За всех сказать не могу.

—  А за себя?

—  Тайна. Вся моя жизнь вытекла из школы. Чем в школе занималась, тем по жизни занимаюсь до сих пор. Поступила в музыкальное училище, до сих пор учу петь людей, сама пою. Мы пели «Как теперь не веселиться, не грустить от разных бед», «Где-то есть город, тихий, как сон». А что — хорошее было время и песни хорошие.

—  С Карасулем простилась раз и окончательно?

—  У меня здесь родители оставались, каждый год, каждое лето сюда приезжала. Тянуло всегда.

—  Мечты жизни осуществились?

—  Я не мечтала петь сольно, но стала — диски записываю, концерты сольные даю. Так получилось. Как-то так открылся голос. Работаю в оперном театре города Самары, гастролирую в разных концертных залах.

—  Что поем?

—  Всё. Романсы, арии, классический репертуар, русский и зарубежный.

—  Когда же прорезался голос?

—  Лет в 40,15 лет назад. Просто один педагог услышал и сказал: а Вам надо петь сольно. Выступала в Англии, в Италии, в городах России.

—  Школьные годы чудесные?

—  С книгою, с чувствами, с песнями.

—  Карасуль — хороший космодром?

—  Я стартанула! Это откуда фотография? Ой, так, посмотрим. Вот Саша Буераков, вот моя подруга Нина Кочегова. Это Стогов Сережа, так, Витя Михалев, Чупин, как его звали, Валера? Надя Самсонова, Новикова, Нина, по-моему.

—  Ну-ка, где Новикова?

—  Вот, отличница. Мамина любимая ученица, моя мама преподавала русский, литературу. Нет, вру, мама учила ее сестру.

Омельчук: Очень строгая?

Сафронова: Очень умная девочка.


(Одноклассницы и одноклассники общаются на фоне романса, который исполняет их землячка — знаменитая певунья Ольга Сафронова).


Хроника. 1990-й.

Голос диктора:

—  Сегодня на сессии Тюменского областного Совета народных депутатов председателем Совета избран Шафраник Юрий Константинович.

Автор: Школа в нашей стране, так уж получилось, больше, чем просто школа. Это рубеж. И всякий этот рубеж проходит. Заканчивается одна жизнь. Общая. Начинается другая. Своя. Собственная. Личная. Ни на какую другую не похожая.

И все же — тоже общая. Схожая. Жизнь в поколении.

Титр: Валентин Павлович Рогачев, директор сельской школы, п. Карасуль (1962-1969 гг.)

Рогачев: Этот выпуск в моей жизни в этой школе последний. Меня, коммуниста Рогачева, прислали сюда школу поднимать. Я отработал в Карасуле семь лет. Школа из самых плохих в районе стала одной из лучших. Сегодня вообще на слуху. При мне строилась, сдавал ее в 67-м. При советской власти — только говорят, что легко — все было очень трудно. Ребята разные, собирался народ из округи. Школа громаднейшая, очень большой интернат, 400 человек жило в интернате. В интернате условия очень суровые, мягко выражаясь, трудно учились, дети школу бросали. Весь сентябрь у директора уходил на сбор и выполнение закона всеобуча. На машине, в кузове беглецов привозил. Оставались самые упорные, настойчивые, желающие чего-то. Нынешний председатель сельсовета Александр Гинтер — наш выпускник, Юрий Константинович Шафраник — старинный мой любимец, скромный молодой человек и очень приятный. Думающие, преданные и себе, и делу, таких немного.

Омельчук: Деревни умирают, особенно сейчас. Карасуль — долгожитель России?

Рогачев: Карасуль никогда не умирал, всегда развивался. Очень уж скорбно сказано. Деревня была, есть и будет жить. Жизнь течет. Естественно, что-то проходит, но без деревни, по-моему, Россия не может. Без Карасуля, тем более.


Хроника. 1991-й

Прямой телевизионный эфир председателя Тюменского Совета народных депутатов Юрия Константиновича Шафраника. 19 августа 1991 года, 19.40, телерадиокомпания «Регион-Тюмень».

Шафраник: Ситуация действительно серьезная. Но я бы ее на сегодняшний день не драматизировал. Сегодняшний понедельник принес нам с вами достаточно много неоднозначных известий, которые в первые минуты сразу не осознаешь. Поступило и обращение Ельцина, Указ Бориса Николаевича Ельцина. Президиум Тюменского областного Совета народных депутатов единогласно принял решение, что сам случившийся акт по созданию Чрезвычайной Комиссии (ГКЧП) — антиконституционный. Он противоречит Конституции Советского Союза, противоречит Конституции России. Мы по-разному можем относиться к президенту: непростые процессы идут. Но, наверное, опыт нашей страны давно показал, что неконституционные решения, мягко говоря, не на благо народу. Президиум Тюменского областного Совета народных депутатов обращается к органам государственной власти на территории Тюменской области, к органам надзора, к органам правопорядка и к руководителям предприятий с просьбой и требованием обеспечить выполнение Указа президента России в первую очередь.


Автор: По классным журналам: в 1969-м аттестат зрелости получили 45 карасульских девушек и парней.

Сегодняшние их адреса: Москва, Тюмень, Киев, Санкт-Петербург, Самара, Новосибирск, Омск, Кокчетав, Каменск-Уральский, Новокузнецк.

Жизнь разбрасывает и разводит. Но большинство осталось верно свой первой и окончательной родине — Карасуль, Октябрьский, Бутусово, Ишим.

Здесь — свой ритм жизни, своя эпоха и свой пульс.


Титр: Деревенские подружки: Людмила Николаевна Голубева — бухгалтер, карасульская пенсионерка.

Антонина Семеновна Колмакова — плановик, карасульская пенсионерка.

Колмакова: Я вообще-то мечтала стать врачом детским. Не получилось, закончила Тюменский кооперативный техникум по специальности «плановик». Вернулась сюда в свою родную деревню и проработала всю жизнь в совхозе «Карасульский» бухгалтером. Из Карасуля я никуда, сын у меня здесь и не хочет уезжать. У меня родители прожили здесь 60 лет, так что мы — потомственные.

Голубева: У нас маленько схоже по образованию, я тоже Тюменский кооперативный техникум закончила, бухгалтерское отделение. Карасулю ни разу в жизни не изменяла. Люблю нашу деревню...

Омельчук: Нашу темную воду?

Голубева: Я около речки прожила всю жизнь, мы в детстве очень много купались.

Омельчук: Вы шафраниковская соседка по улице.

Голубева: У нас центральная улица, здесь он жил, а я вот тут, в переулке. Обычно я через них ходила в магазин. В детстве много общались, на речке ребята чистили каток, и мы все катались на коньках. Там маслозаводские горы, мы на лыжах ходили туда, страшные горы, с трамплинами. Много времени проводили на улице.

Омельчук: У Шафраников серьезная семья?

Голубева: Очень серьезная, все работали с раннего утра до поздней ночи. Скотину держали. У Юры отец шоферил на маслозаводе. Я сама сейчас хозяйство держу. У меня очень много птицы, до сотни. Телочка, нынче родился бычок. Утки, индоутки, куры, петухи. Как в деревне жить и ничего не держать? В магазин за казенным не ходим. Все свое кушаем. Встаю полшестого... раненько и ложусь, глядя на ночь в 11. Кажется, если я без движения — худо будет, заболеть можешь. А так болезни оставишь и бежишь, бежишь. У меня дочь, ей будет 36 лет, трое детей, многодетная семья, тоже хозяйство большое держат. Младшая у меня в Тюмени, вышла замуж. Она в прошлый год мне купила путевку в Белокуриху, сама осталась на хозяйстве. Коров доила.

Омельчук: Говорят, у вас был беспрецедентно послушный класс?

Колмакова: Не знаю как послушный, но дружный, если сбегать с урока — сбегали все вместе.

Омельчук: Куда?

Голубева: В березки.

Колмакова: Даже на уроке играли в карты. В дурака. Иван Касьянович отбирал карты, но всегда возвращал.

Омельчук: Девушек побольше, чем парней?

Колмакова: Нет, в нашем классе парней больше было, а вот в «А» больше девчонок. Знаете, не было такого, чтоб мы влюблялись, где-то уединялись, за руку ходили, целовались где-то, такого не было. Все вместе, в кино, в лес вместе, в березки.

Омельчук: Где школа первого поцелуя?

Колмакова: Я уже и не помню даже.

Голубева: Ну, что ли, девушки будут рассказывать во всеуслышанье?

Омельчук: Через 40 лет-то расколоться можно?

Голубева: Секрет. На всю жизнь.

Омельчук: Были девушки, которые пользовались успехом?

Голубева: Была одна девочка, карасульская, мы с ней учились с 1-го по 10-й класс. Нина Новикова, такая серьезная, отличница, такая идеальная со всех сторон. Закончила потом Ишимский пединститут, отправили в Целиноградскую область, город Степногорск, она всю жизнь там отработала. Я ее разыскала, разговаривала с ней, 40 лет не виделись.

Омельчук: Парни по этой Новиковой сохли?

Голубева: Вот скажу, а вдруг это не понравится тому, о ком скажу

Омельчук: Честно-то можно?

Колмакова: Ну скажи честно.

Голубева: Мне кажется, Юра к ней был неравнодушен. А он не станет обижаться на меня, что я это сказала?

Омельчук: Согласуем.

Колмакова: Мы одного одноклассника даже в Америке разыскали. Козлюк Валера. Недавно бывал здесь, у него отец под Тюменью. Он физик хороший, в Новосибирск попал в Академгородок.

Омельчук: 40 лет тянулись или пролетели?

Голубева: Как во сне. Честное слово.

Омельчук: В прекрасном?

Голубева: В прекрасном сне. Но, кажется, если жизнь изменить — не надо менять. Не знаю, как у кого, у меня все шло по плану: с дитями, с внуками.

Колмакова: У меня семейная жизнь особо не сложилась, но у меня прекрасный сын, внук, тоже живут здесь. Живы родители, слава богу, нынче 60 лет будет, как живут совместной жизнью. Маме 80, отцу 84. У меня все есть для жизни, самое главное — родители, дети рядом.

Голубева: Сейчас вот люди обижаются: о, да тогда было лучше. Ну чем лучше-то? Ну чем лучше? Наоборот, сейчас лучше. Люди лучше стали жить, кто хочет работать, находят работу и живут хорошо. Так ведь? В магазинах все есть, а раньше же сплошной дефицит.

Колмакова: Не знаю. Я жила, воспитала сына, почти всю жизнь одна. Получала 80 рублей, но мне хватало на жизнь, хватало на все.

Омельчук: Какие танцевали тогда танцы? Вот на выпускном в 69-м?

Колмакова: Вальс, вальс.

Голубева: Вальс самый популярный.

Колмакова: Вальс, танго.

Голубева: При нас еще был твист.

Колмакова: Твист начинался.

Голубева: Мы в своей деревне собирались, радиолу крутили, танцевали. Клуб открыт каждый день.

Омельчук: Шейкануть, твистануть?

Голубева: Где сейчас церковь-то — у нас клуб был в Карасуле, мы там сбивались в клубе. В наш клуб даже ходили с железнодорожной станции и из поселка Октябрьский. Деревня веселая была. Мы, девки, со скотиной управимся, с хозяйством, дома все приберем, намоем, начистим, кушать приготовим. Так ведь было раньше, пионерки-хозяйки-комсомолки, жизнь такая. И в клуб.

Омельчук: Хорошо без родительского глаза?

Голубева: Мы ж ничего дурного не делали.

Колмакова: А поцеловаться? Я не помню, честное слово, 40 же лет.


Хроника. 1993-й.

Голос диктора:

—  Указом Президента Российской Федерации Бориса Николаевича Ельцина Шафраник Юрий Константинович назначен министром топлива и энергетики Российской Федерации. 9 января 1993 года.


Автор: Каждая школа гордится своими выпускниками. Не каждая сельская школа вырастит губернатора, министра, руководителя крупной нефтяной фирмы.

В 1969 году здесь, в Карасуле, получил аттестат зрелости Юрий Шафраник.

Судьба забрасывала его в Тюмень, в Нижневартовск, в Лангепас, снова в Тюмень. Сегодня он — москвич, но, наверное, никогда из его сердца Карасуль не исчезал. Это он создал фонд «Малая родина», который помогает держаться Карасулю! Карасульский спорткомплекс, построенный фондом, возможно, лучшая в России деревенская спортарена. И, может быть, нет в России более послушного сына, который бы так часто из своего московского далёка навещал своих стареньких родителей. И сегодня он — верный карасулец, и в родной деревне, и в родном девятьсот шестьдесят девятом, он чувствует себя, как тогда. Сейчас, за маловатой школьной партой, за которой сидел и 40 лет назад.


Титр: Юрий Константинович Шафраник — руководитель, первый губернатор Тюменской области (1989-1993), министр топлива и энергетики Российской Федерации, председатель Совета Союза нефтегазопромышленников России.

Шафраник: Вот слушаю учителей и вспоминаю себя, думаю: да, класс по нынешним временам очень приличный. Почему? Мне кажется, воспитание еще то. Помню пожилых, для меня, пацана, пожилых, сибиряков старой закалки, дореволюционных устоев. Устои, крестьянский труд, порядок, сибирская основательность в семьях — тогда это еще не выветрилось. Старших надо уважать, трудиться надо много и хорошо, мнение о тебе должно быть хорошим.

Омельчук: А это правда, что весь выпуск, девушки вышли из школы нецелованные?

—  Думаю, нет, конечно.

—  Утверждают!

—  Девочки на то и девочки, чтобы утверждать. Хороший класс был, дружный. Класс равных возможностей. В то время мы участвовали в олимпиадах — областных, республиканских, кто хотел — учился в заочных математических школах, в МГУ, в Академгородке Новосибирском. Заранее готовились в военное училище. Мне мои деревенские навыки пригодились по жизни. Я же получил удостоверение тракториста, и мне пришлось поработать на тракторе. После школы дали трактор, садись, работай, и пошел. За лето рублей 500 я зарабатывал, скажу, мне хватало.

—  Кто-то остался в Карасуле, кто-то вышел на ишимский большак, на тюменскую трассу.

—  После 25 лет, мне кажется, уже заметно: внутренне человек состоялся или нет, в Карасуле ли, в Ишиме, в Тюмени или в Москве. Какая разница?

—  Отличницу Новикову как звали?

—  Нина. О, сидела вот здесь. Я 100 лет ее не видел, у нее семья, дети. Вон там сидела Самусева, нет, извиняюсь, Самсонова. Самусев у меня зам был потом в министерстве. Самсонова сидела вон там.

—  А почему отличницы сидят на последней парте?

—  Она была забиякой, с характером, всегда заедала учителей. Если кто и заедал в классе, то она. Я ее 40 лет не видел, и сегодня она не приехала. Девушка была с характером.

—  Получил аттестат зрелости... Неужели в 69-м году в жизнь выходил зрелый Шафраник?

—  Нет, конечно, нет.

—  Аттестат — аванс зрелости?

—  Аттестат — экзамен прошедшего детства. У каждого времени свой аттестат. Человек экзамены сдает регулярно. Большое благо, кстати, жизненные экзамены. Дисциплинируют.

—  Иван Касьянович помолился своему богу, что его не распределили на Север. А для Шафраника Север — удача?

—  Конечно. Я же сам стремился.

—  Одноклассников на Севере не встретил?

—  Первоначально вообще никого. Потом один-два появились, но уже лет через 20.

—  Карасульский народ усидчивый?

—  Добросовестный.

—  Основательный?

—  Добросовестный.

—  Корневой?

—  Корневой. Гляди, вот мы были у памятника, 600 человек на фронт ушли, 280 не вернулись. Да... Представляешь, сколько. Ужас тихий! Там четыре фамилии Черказьяновы. Мои родичи. Старковы, Черказьяновы и Бутусовы — основатели села. Их четверо ушло, и четверо не вернулось. Почти половина не вернулась, а кто-то же еще вернулся в Карасуль раненый, покалеченный.

—  Юрий Константинович, мы могли прожить только в одном советском времени, а...

—  Живем.

Омельчук: А нам выпало две эпохи: советская и другая. Удача жизни?

Шафраник: Испытание. А испытание — значит, удача.


Хроника. 1999-й.

Радиоголос:

—  Сегодня исполняющим обязанности Президента Российской Федерации назначен Путин Владимир Владимирович.

Автор: Разное время выпало на их судьбы. Если даже назвать только некоторые даты: 1985, 1991, 1993, 2000-й. Перестройка, перелом, путч, белодомовский мятеж, смена эпох.

Есть время их класса. Классное время. И...

И есть эпоха, в которой они жили—любили—работали.

И как там ни верти, как там ни кличь время перемен — неизбежно:

Классная эпоха!

Плывут титры: «Классную эпоху» переживала съемочная группа телерадиокомпании «Регион-Тюмень»:

Автор и ведущий — Анатолий Омельчук.

Режиссер — Вера Федорова.

Телеоператор — Сергей Лыкасов.


(Щелчок фотокамеры: выпуск Карасулъ-69 в 2009 году)


Хроника. 2009-й.

Сегодня в Ишиме состоялось заседание антикризисного штаба. Рассмотрен и решен ряд актуальных вопросов, который поможет жителям Ишимского района решить социальные и экономические проблемы.

В карасульском клубе поет мужское трио.

(видеоклип «Россию строят мужики»).


## Рабочая тетрадь жизни


* * *

прощенный пространством


* * *

Здравствуй, брат по времени и космосу.

Здравствуй, сестра по жизни и пространству.

Я счастлив, что живу именно среди вас в это паскудное очаровательное время.

Здравствуй, отец бытия.

Здравствуй, мама жизни.

Мы — только контекст времени.

Мы тянем в гору своей жизни сизифов груз человечества.


кто-то испытал счастье, что я жил в этом месте, в этой стране в это время?

зачем я приходил?

любимая...


* * *

слово — поцелуй!

и не только потому, что и то и другое срывается с горячих уст.

слово: физиологический акт, а не только семантика.

страстно

порывисто

нежно

желанно

искренне

трогательно

целомудренно

пронзительно


точно выбранное слово: горячий поцелуй.

слово — не только умозрительно

слово — это всегда — само по себе — действие.

Как поцелуй.

Одного порядка. Одной природы.


* * *

сладкая жизнь — горькая любовь


* * *

ты — тупик, в котором я вижу выход


* * *

я перевел себя на китайский

четыре иероглифа

Тайна. Цветок персика. Внутри. Осень

пожалуй, все сходится

о, ме, ль, чу.

«к» не трактуется

имя Анатолий соответствует

один — спокойствия там много внутри.


* * *

штучный человек

в человечестве


* * *

Я отношусь к женщине как к незаслуженной премии,

а надо бы — как к заслуженному наказанию.


* * *

В любви должна быть тайна.

Любимая обязательно загадочна.

Если у женщины нет тайны — обязанность мужчины: ее выдумать.

Незагадочных женщин не любят.

Разгадка ревности:

он ревнует, потому что неопровержимо знает: да есть, есть тайна.

Любовь ревнива — любовь к таинственной женщине.


* * *

Бог много чего натворил.

Во многом оплошал.

Небрежен Творец.

Но когда я смотрю на его божественную осень, везде и сейчас, на сентябрьскую ямальскую тундру, я сознаю:

— Да, большой эстет!

Горящая осень — Божья искра.


* * *

Осень Богу удалась.


Творец много чего учудил.

Но Осень Богу удалась.


Пространство как красота.

Простор сам по себе.


Строгая вода.

Недоступная. Недостижимая красота.


* * *

просторная земля поздней осени

предзимье

— задорный денек! звонкий!


* * *

как ни прискорбно

уже стыдно называться Сибирью

именоваться Дальний Восток

Дальний

отдаленный

удаленный Восток

для России ее Восток —

не ближний Восток


* * *

я живу с ощущением, что у Бога определена квота на страдание на каждого человека

у меня постоянное ощущение, что мне-то Бог определил очень скромную квоту очень милосерден

хотя меня уже и убивали — и не раз, и погружали мир во тьму

пытка пьянкой нелюбовь любимых

милосерден

но квота серьезная

может, мне не дано замечать, что эти испытания —

всё по божественной квоте


* * *

творчество —

это всегда

борьба с Богом

единоборство


* * *

как сказал о смысле жизни

старый друг Старков —

земля ставит человеку две задачи:

родиться и умереть

смерть — как задача


* * *

мы, недопитые шестидесятники


* * *

куда уходит интрига жизни?


* * *

бесстыжая и целомудренная это: о Родине


* * *

русскому народу всегда приходится выбирать из говна пожиже и говна погуще


* * *

хохлацкий Гамлет:

ебыть или не ебыть?


* * *

саксофон и скрипка:

симфония невыразимости


* * *

У меня есть мои отношения с моей страной?


* * *

Большая Тишина.


Так уж получилось, что все полярно-заполярные железные дороги в России — Союзе строили зэки. Воркута, Норильск, Лабытнанги, Салехард, Игарка.

И только Обская — Бованенково — единственная магистраль, которую прокладывали свободные профессионалы. Новой России.


* * *

до чего доживаешь

почти радость, искренне радуешься:

болит? болит — значит — живое


* * *

хотел ли бы я, скажем,

другого детства?

побогаче, с другими возможностями?

может быть, разок в жизни

хотел родиться в семье соседа — директора школы

наверное, завидовал:

у директора был патефон


чем меньше шансов —

тем больше поле для проявления себя


* * *

холодные тяжелые воды

род предзимья


* * *

Россия страна умных,

но умная ли страна?


* * *

Когда много ездишь, редко задумываешься, что — а вдруг! — ты здесь в последний раз. Больше не будешь. Не случится. Взглянуть, как в последний раз на все это обычное. Прощально. Больше не случится.

Великое платоновское: пусть каждая строка будет как последняя.

Стимулирует.


* * *

Куда впадает река жизни?

Где наша пристань?


* * *

Жизнь — наша фантазия о ней? Особенно фантазия о прошлом. Не правда ли? Наши фантазии всегда о прошлом.


* * *

ты далеко

ты — далека

рисунок твой

в тумане тает

моя любовь

моя тоска

меня никак

не отпускают


мотив

мелодия

напев


* * *

преданна и

предана


* * *

Россия заискивает.

А уважают за свободу, независимость, силу, самодостаточность, достоинство

ничего никому не надо доказывать!

если мы в своей стране горды достойны уверенны —

то пошли они все на хуй


* * *

боюсь, у нашей философии всего пара проблем:

самоидентификация личности в пространстве

и структурирование времени


* * *

Перспективки...


Самая загадочная, самая непонятная и самая мудрая. Возможно, самая великая русская сказка — это «Колобок».

События развиваются стремительно и — неизбежно! — человек непременно трансформируется. Будет ли это киборг, робот, нечто в стиле нанотех? Но обязательно — компактное, невероятно разумное, энергоемкое и безупречное.

Вдумаемся: Колобок — ведь это не что иное, как другая форма существования человека?

Человек мог существовать без рук-ног-головы? Идеально — шарообразно. Не все ли равно, в какую форму Творцу заложить программу человека?

Конструкция «человека» несовершенна. Очень.

Шар — идеально. Сказочно идеально.

Наверное, когда говорят о киборгах — повторяют торопливую ошибку Творца.

Будущий человек, скорее всего, в идеальной форме — шара.

Планетарно. Одна из вероятных форм существования человека — шар. Колобок. По колобку Земли катимся мы, человеки-шарики. Люди, но шарики. Идеальные конструкции. Знали, что делали дед да баба, когда по сусекам скребли, по коробам мели. Неотвратимо и неизбежно. Жалеть нечего. Обязано произойти.

Чего же жаль?

Родное человечество. Несовершенное, но родное.

Себя. Конструктивно несовершенного, целесообразно небезупречного, бестолкового, нездорового, размахивающего руками, с пороками и грехами. Несовершенно грешного. Но, как оказывается — любимого.


* * *

скрипка, женщина и музыка —

и что еще нужно для счастья?

«Страдивари» — трудящаяся скрипка.


* * *

Удивительно, но

молодой мужчина,

правда, бывалый бизнесмен — Игорь

четко определил иерархию ценностей женщины:

сама женщина

только женщина

главная ценность — я сама.


* * *

мы же знаем,

когда лицо женщины

прекрасно и вдохновенно!

когда она любит нас

и

как отказаться от мгновения

этого невероятного счастья!


* * *

Ждем Путина.

Объявленный визит.

Вчера была замечательная погода. С солнышком.

Полярное бабье лето. Заполярное.

Ночью пришел туман.

Глухой, густой.

Путин не прилетел.

Самолет в Салехарде в густом тумане, в облако на аэродроме садил сам под личную ответственность и профессиональную совесть личный премьерский командир, принявший решение.

Салехард не принимал.

Самолет сел. Но с опозданием на пять часов.

Туман над Юрибеем.

Распогодится.

Распогодилось. Но время ушло.


* * *

реквием по несбывшемуся


за это время она проникла в меня

и завоевала и отвоевала свое большое место,

ничего не произошло

ничего не произойдет.


интонации

примерка


* * *

Жалкая скромная полоска Урала.

Мы летели из Москвы до Салехарда.

Перелетали Урал.

В этом месте Северный, Приполярный Урал оказался узкой полоской холмов и вершин, уже заснеженных. Очень узкой полоской. Мне даже показалось — жалкой. Очень уж невеличественный. Но это, скорее, какой-то перешеек между горными массивами.


* * *

Вот ты, брат, каково!

Карское море!

Хорошо, но грустно.

Голый энтузиазм.

— Ну... — я никогда не закончу.

Меня всегда поражала и восхищала эта смесь сокрушительной воодушевленной беззащитности и беззаветной доверчивости, с какой она приступала к сакральным священнодействиям.


* * *

Она прикусывает нижнюю губу, скрывая возбуждение,

она облизывает верхнюю губу, вожделение не скрыть

готовится

какие сладкие губы

мягкие податливые

прелюдия

она сдалась

впрочем, и не сопротивлялась

как пересилить себя?

и совершенно искренне без упреков претензий

сожалений пожелать вашего женского счастья?


* * *

Джульетта Анатольевна


* * *

не забыть бы:

как ты относишься к своим предшественникам —

скорее всего, так будут относиться и к тебе


* * *

По существу в женщине привлекательна только недоступность.

Чем она еще может привлечь?

Невозможность женщины.

Волнует.


* * *

не успел

наш пострел

на расстрел


* * *

слушая Спивакова:

музыка — внутренний пейзаж души


* * *

любовь усталых тел

любовь усталых душ


* * *

Прощание с самим собой:

Затянувшееся, долгое.

С собою, любящим тебя.

Не хочется не любить тебя.

Скорее, уже не люблю,

но не любить — не хочется.


* * *

крупный ломоть

ярко-ржаво-рыжей луны

бесхозно валялся

прямо над какой-то крышей,

может, это

Небесная Мать,

нависнув,

выпростала

крепкую загорелую грудь,

захотела напоить нас

своим звездным молоком?


* * *

Устремление зрелого человека в прошлое —

это стремление в молодость-юность.

это снимает противоречие: «он живет прошлым»

он живет энергией своей молодости!

а устремление в будущее — это же стремление в старость

что лучше?


* * *

слушая музыку своей молодости...

поколение...

причастность к поколению

острее начинаешь осознавать,

когда поколение уходит

физически понимаешь:

оно было, оно состоялось, и уходит физически.


* * *

Два тирана, величайших — вовсе не преувеличивая роли их современников, т.е. — себя — Сталин и Мао, прекрасно наверняка понимавшие, что всякое государство живет только своими выгодами и интересами, тем не менее, впали в непростительный грех и стали — дружить странами. Не знаю, как в Китае, но в моей стране народ эту дружбу принял, может быть, с некоторой снисходительностью, но горячо и преданно. На самом жизненном, бытовом уровне: нет, не русский с китайцем — братья навек, вовсе не пропаганда, а именно та степень братского сродства, которое только и возможно через государственную границу. Я на пацаньем своем уровне вспоминаю, что и вкусная свиная тушенка «Великая китайская стена», и китайские кеды, и теплые китайские кальсоны вкупе с незатейливыми китайскими мелодиями были куда большим, чем неравноценный товарообмен двух государств, решивших исповедовать единый и наверняка необязательно верный политический принцип.


* * *

Мы смерть не понимаем.

Мы знаем смерть только через чужую смерть.

Она всегда — чужая. Своей собственной мы не испытали. Еще.

А чужую смерть мы понять не можем.


* * *

такие стати

всегда кстати


* * *

ты ждешь: она решит твои проблемы.

она поможет решить.

ты зря ждешь.

она ничего не решит.

это не в ее природе.

она только радость сегодняшнего бытия,

и ничего на перспективу,

только сегодня

в этот миг

она заставляет жить мигом дискретно

сейчас и, может, потом

но не протяженно

и ничего не решает

она не решает твоих смыслов

не жди

она может многое

но не главное

она не решает проблему смерти


* * *

У моего знакомого врача-рентгенолога есть замечательный профтермин:

тень сердца

Если не натурально — трудно понять, о чем это, но подразумевается — нечто глубоко важное.


* * *

И будет раскрыта главная тайна:

она не знает, что у нее есть тайна, она сама тайна, и в ней ищут тайну.

голая функция.


* * *

пронзительно, нежно, хуеплёт, трансцендентально


* * *

Соотношение массы и индивидуума:

одного комара достаточно!


* * *

Со мной окончательно попрощались.

Но ушел — я.


* * *

Как всякий гениальный писатель — я очень стеснителен.

Застенчив. Скромен.


* * *

если в русском языке

есть хуй, значит, зачем-то

он нужен

хотя бы русскому языку язык

лишних слов не держит


* * *

не нравится мне слово — любовница,

если любишь — любимая,

а если вместе поспать

то всё равно — не любовница


* * *

испытывать блаженство

наконец-то!

не думая о тебе


не вспоминая?


тяжелая ноша: любить


* * *

каких еще кар для провинившегося

требует

ваше милосердное христианское сердце?


* * *

много евреев вместе, скорее всего, не уживутся

евреев должно быть примерно так:

ложка меда в бочке дегтя


* * *

Одна знакомая призналась, почти зарифмовала:

—  Машину можно любить больше, чем мужчину.


* * *

у ревности есть одна несокрушимая иллюзия:

предполагается, что твою возлюбленную

все любят так же страстно, как и ты

не иначе

трудно предполагается,

что ты один такой сумасшедший


* * *

если я согласился с твоим мнением

это вовсе не означает, что я отказался от своего

это вовсе не означает

что я не прав

что прав ты


* * *

волк никого не ненавидит

он хочет есть


* * *

литературная критика —

форма признания в любви

можно ли

любить и анализировать?

скорее:

любить или анализировать


* * *

как трансформируется

молчание гения в гениальное молчание?

старик, как ты сегодня гениально молчишь!

тогда можно будет сказать Вере Павловой:

—  Вера, как ты сегодня

гениально генитально молчишь!

и выясняется

суть трагического русского глагола: пиздишь...

—  не пизди.


* * *

ревность:

не трожь мое мясо


* * *

Сегодня я избавился от одной иллюзии.

Может, главной иллюзии своей жизни

Русская литература есть


А истории русской литературы уже нет, и уже не будет, скорее всего — никогда


А ты хотел хоть каким-то образом если не остаться,

то примоститься именно в истории русской литературы


Некуда примоститься.

История закончилась.


Русская-то литература будет жить долго, но ее история закончилась.

Для истории требуется среда. Среды нет, литературе не в чем длиться.


* * *

сбывающиеся всё тусклее воспоминания — всё ярче


* * *

никому не завидую

и

ничего не откладываю на завтра


* * *

всё!

какое емкое слово,

не прощаясь.


свободен от


## Секретарь Бога


Из 100 000 жителей 99 999 не знают Эсхила.

Из 10 000 читателей 9 999 не читали Эсхила.

У вас другие данные? Давайте проверим. Но, догадываюсь, мои все же ближе к истине.

Правда, что Эсхилу до этого? если нам не до Эсхила? Об Эсхиле нет мифа, он даже не отравил себя цикутой и не бедовал в бочке.

Я как-то беседовал с группой внимательно читающих людей. К чему мы пришли, когда постарались определить наследие наших властителей умов? Что определяет их в нынешнем человеческом сознании, что главное о них закрепилось во времени и памяти — предполагается: народной?

Любопытная картинка. Мистический ужас!

Шекспир. Его не было. Или: а был ли он?

«Наше всё» Пушкин. Арап и не очень удачный муж.

Лермонтов: погиб поэт...

Чехов: сердобольный чахоточный доктор.

Шолохов: украл — не украл? Украл речку Тихий Дон? Но охотник знатный.

Маяковский: неуспешный любовник.

Есенин: забулдыга.

Фадеев: любимец Сталина.

Всеволод Кочетов: последовательный антисемит.

Иосиф Бродский: нобелевский тунеядец.

Ужасная картина? Но ведь — совершеннейшая правда. Не опровергнуть.

И хорошо ведь: хотя бы помнят, если даже помнят только это.

Есть ли она, сокровищница народной читательской памяти?

Я пришел после некоторого размышления к такому выводу: писателя не существует. Отдельно. Отдельно писателя не существует.

Для рождения писателя, как для зачатия ребенка, требуются двое.

Очевидные истины. Но другое невозможно.

Нет читателя — нет писателя. Хотя бы единственного читателя.

Писатель рождается, когда он прочтен.

Если мы ищем ответ на актуальные вопросы: грозит ли смерть литературе? существует ли вообще литература? ответ возможен, если принимается роль этого неразрывного единства.

Смерть литературы начинается не со смерти писателя, не писателя, а со смерти читателя, точнее — с уходом читателя.

Качество литературы, попутно: не имеет никакого отношения к существованию литературы.

Что такое писатель? Я думаю, писатель — это помощник Бога, или если поточнее — секретарь Бога. Человечество осмысляет само себя писателями, через писателей. Писатели бывают разные: гениальные, не гениальные, тот же Эсхил, Пелевин. Не существуй писателей — не было бы человечества. Образ человечества мы узнаем исключительно через литературу. В литературе есть вершины, громадные впадины, болота, но все это помогает человечеству осмысливать самоё себя. Только литература. Немножко история. Возможно, чуть-чуть философия. На хрупких плечах школьной литры явственный и явленный образ человечества.

Мой любимый писатель — Андрей Платонов. Когда я говорю, что писатель — секретарь Бога, то Андрей Платонов — гениальный секретарь Бога. Или, по крайней мере, Генеральный секретарь Бога. Может быть, временами он Творцу адекватен.

Это возможно, потому что невозможно.

«Конец литературы». «Смерть книги». Мы — свидетели, современники и очевидцы неких знаковых явлений, которые и позволяют, и заставляют произносить такие страшные слова. Конечно, с нас не спросится — почему мы это допустили. Некому будет спросить, да и неинтересно никому.

Сложно, находясь в гуще, в пекле события, определить существо события. Но, наверное, самим себе, встретясь с чем-то тревожащим, какие-то вопросы мы можем дозволить или обязаны позволить.

Для начала: писатель — для чего? почему? зачем?

Ясно, что писатель — это инструмент, божественный инструмент, тонкий и выразительный, с помощью которого именно человечество (не человеческое стадо) осмысливает себя. На первичнообразном уровне. Как — человечество, уникальная и гениальная случайность в вечности Вселенной.

Человечество — гений случая.

При чем мы присутствуем? Если писатель не нужен, не нужон, очередной напрашивающийся вопрос: значит, человечеству уже нет необходимости осмысливать себя? Так?

И это при том, что человечеству грозит участь превратиться именно в слово. Я о кибернетической перспективе превращения человечества.

В начале было слово. В конце тоже будет слово. Только. И исключительно. Из слова вышли — в слово придём. Исчезая как гениальная совокупность. Тема: писатель — есть читатель.

Как — невостребованная любовь: есть — страдание! так писателя без читателя не существует. Не существует.

О существовании Шекспира мы узнали только потому, что кто-то один (хотя бы один) его прочел.

Нет хотя бы одного читателя — писателя не существует.

Это очевидно? Это неочевидно. Из этого вытекает, что писатель — не просто: плюс читатель, а нечто неразрывно целое.

Писатель есть репутация. Предтеча мифа. Скажем, Набоков. Даже если свергать, ниспровергать его репутацию — уже изначально эта репутация существует.

Писатель как стиль — лакомство для гурманов.

Конечно, человечество последовательно стремится в кибернетическую сущность, чтобы в конце концов перейти (и существовать!) в нематериальное состояние, знак, информацию, информационное поле.

Все филологи изучают уэнтэ.

Читательское унт

писатель — это миф, читательский миф

особая радость литературоведа: без чего всегда невозможна литература? нет литкритика — нет писателя

литературный критик = литературный мифотворец

особо любопытно.

читательское либидо: секрет. Но совершенно ясно, чтение, читательство — вожделение, возбуждение, страсть. К сексу и юмору, выделяющих человека из животного стада, надо добавить необузданное чтение. Для первичной классификации — виды и подвиды:

читатель-профессионал

читатель — по должности

оплаченный читатель

читатель-энтузиаст

слепошарый книгочей

случайный читатель

читатель-дилетант

литкритик

Взрывы раздаются рядом. Мы их не слышим и не видим. Исчезли северные литературы. Как феномен. Какие имена! Рытхеу. Санги. Петр Киле. Тыко Вылко. Юван. Еремей. Юрий Вэлла. Ненецкий Пруст Николай Вылка. Леонид Лапцуй. Анна. Огдо. Алитет.

Остаются писатели, издаются книги. Великой северной литературы — нет.

писательчитатель

ПИСАТЕЛЬЧИТАТЕЛЬ

есть комплекс, единый организм

нет читателя — нет писателя

Какие времена переживает этот единый цельный организм?

Про писателей анекдотов не ходит. Есть самый глубокий литературный анекдот. Он короткий. Как и положено: все глубины — в лаконичности.

Чукча — не читатель. Чукча — писатель.

Похвала критике.

И здесь мы уясняем великую и ужасную роль литературного критика, отчасти литературоведа.

Кто создал великую русскую литературу?

Пушкин? Толстой? Чехов? Ребята не годятся...

Великую русскую литературу создавали, по терминологии Александра Сергеевича, исключительно все эти «зоилы» типа неистового Виссариона, недоброго Добролюбова, желчного Писарева, разбушевавшегося Розанова и десятков, сотен, тысяч безымянных эйхенбаумов, заславских, ермиловых.

Понятно, всё — от плохой текущей литературы и от того, что человечество теряет себя как читателя, осмысливающего с писателем свое бытие.

писатель ищет истину

а критик уже давно нашел: он знает — как надо!

прокурор!

ненужную плохую книгу прочитать можно, но зачем же тратить на нее свои пыл, пафос и размышление?

критика (?) — размышление о смыслах бытия, уловленных дураковатым автором

Литературная критика — творение мифов в текущем режиме, необязательно о сущем, насущном, но существующем.

Нет литературной критики — не будет литературы.

Литературный критик — это специально выращенный вид (подвид) особо активного, даже — агрессивного, яростно пристрастного читателя, творящего и распространяющего мифы.

Для наглядности: вот в нашем крае-регионе нет литературной критики. Практически закончилась: закончились пристрастно читающие. Можно ли говорить, вы вообще что-нибудь слышали, знаете о существовании тюменской литературы? Догадываетесь...

Осмысление литературных процессов уровня писатель — читатель — мирмиф — это не сугубо специфическое корпоративное занятие для узкого круга отверженных посвященных — это масштабный проект осмысления бытия человечества (отнюдь не человеческого бытия!) в его вечности. Это онтология — вопросы жизни и смерти человечества во Вселенной, бессмысленной неумелой жизни и неизбежной кончины.

Хотя писатели еще остались, не перевелись, и некая — не могучая кучка читателей осталась, но сказать о тюменской литературе, хотя бы о фантоме утраченной ноги тюменской литературы, может лишь особо отчаянный фантазер-идеалист-верующий. Тюменский пример четко переносится на общероссийскую почву и территорию.

А казалось бы! Критика — неизбежное зло, досадливая муха, назойливый комар. Еще ни одна самая тотальная критика не похоронила ни одного настоящего писателя.

Какие пустяки — ну нет приличного литературного критика!

Оказывается, основополагающе.

Не критик существует — пока существует литература. А литература существует, пока существует критик. Мифотворец. Черствый хлеб творчества обеспечивает он. На корку хлеба при нем всегда можно рассчитывать. Можно было.

Писатель не знает цели: ему надо хорошо, классно написать или довести доверчивого читателя до нравственного экстаза.

Тот, кто пиша, пися — неслучайно нет приличного деепричастия! — думает о реакции (скорее положительной) читателя — обязательно напишет плохо.

Восстание читателей.

Гении ошарашены?

Феномен читателя не исследован, не изучен, не понят, не осознан. Все внимание уделялось пишущему, а не воспринимающему.

Читатель подразумевался автоматически. В обязательном порядке. Как воинская повинность.

Гениев же пера сотворили конгениальные читающие. Безвестные и неопознанные.

Бунт был неизбежен.

Читатель уходит красиво. Вечный джентльмен. Не прощаясь.


## Молчание писателя


Дорогие коллеги! Рад приветствовать вас в Тюмени.

Ваш представительный филологический форум в нефтяной столице России (Тюмень по-прежнему главный нефтяной брэнд страны): это даже не событие — это явление. Полагаю, скорее — уверен, что его результаты, плоды и выводы будут иметь историческое значение для судеб филологии в России.

Я знаю, что вы — народ сугубо серьезный и предельно основательный, но всё же хотел бы, приветствуя вас, пару, наверное, не очень серьезных мыслей высказать.

Кто главнее и что первичнее: писатель или читатель? В пору, когда читатель становится катастрофическим дефицитом, наверное, есть смысл задуматься — о значении читателя в воспроизводстве литературы. Впрочем, и о том, что сказало нам «зеркало русской революции». И что мы услышали. Феномен читателя — неисследованная тема. Я не говорю про идеального читателя. Но, может быть, проблема восприятия решает в литературе если не всё, то многое. Это проблема, на мой взгляд, персонального языка и универсального языка, и что у нас появляется — на выходе: восприятие универсального? Или сугубо персонального?

Стоит вопрос: Россия разучивается читать. Надо вроде бы учить читать книгу. Чтение сродни любовным занятиям. Можно ли научить или вообще — учить любить? Продолжим: учить любить книгу....

Ведь это занятие совершенно интимное. Следует ли вмешиваться?

Вообще: надо ли читать? Ведь человечество читать научилось совершенно недавно. Считанные минуты в человеческой вечности... И только с чтением наконец-то зажило полноценно?

Обязательно? Или необязательно?

Прочел — ну и что? Что дальше? Печатная книга переделала мир? облагородила человечество? Человечество, которое неудержимо стремится если не к испепеляющей третьей мировой, то — к явному самоуничтожению различными эффективными изощренными средствами и способами.

А если учить любить — может, следует лучше предоставить это самой природе. Она разберется. Если любовь к чтению природна — она стихийна. Следует ли вмешиваться в извержение вулкана с нашим ничтожным опытом по укрощению собственных страстей?

Меня в последнее время волнует, к примеру, крупная филологическая загадка — молчание писателя. Не молчание доктора Мурке.

Правда, есть радикальный способ обострить пристрастие к чтению. Большевики использовали этот рецепт, не делая из него секрета. Феномен запретного плода. Запрети — тогда не просто прочтут, будут тянуться. Выхода нет — есть испытанные способы. Хотите иметь читающую Россию — запрещайте. Это во благо. Вседозволенность приводит к результатам прямо противоположным. Ева потянулась к запретному яблоку и... появилось, началось человечество. Железная логика мира.

К примеру, о чем, скажем, сегодня молчит Валентин Распутин? И содержательно:      это      молчание,      возможно,      конгениально «Прощанию с Матерой»?

Смысл писательского молчания — наверняка, не проходная тишина, а — как серый, серебряный цвет — содержит в себе все оттенки писательского многоцветья?

Но, может, молчание писателя — и это вовсе не крамольный вопрос — в каких-то случаях — но и нередко: лучший конечный продукт? И хороший контент для филологического исследования в современном контексте многословного человеческого разобщения и непонимания?

Не договорились ли мы к началу третьего христианского тысячелетия до той неизбежной немоты, когда ничтожное состояние современного словописания — самый адекватный и оптимальный ответ на феномен нынешнего бытия?

Конечно, в этом случае самая сложная задача исследователя-филолога: уловить четкие координаты этой трансформации, когда и как молчание гения переходит в гениальное молчание.

О затрепанной легенде писательского профессионализма. Бывает ли профессионализм в литературе? А главное — нужен ли?

Хороший писатель — всегда начинающий писатель. В каждой своей книге. Дилетант, понятно, всегда защищает себя, нападая и дерзя профессионалам.

Не графоман — дилетант.

Но вот язык у меня не поворачивается считать и сказать: что Андрей Платонов — профессиональный писатель. Константин Симонов — скорее, да.

Но мы знаем, профессионалы в истории литературы не остаются. Можете назвать? А если и остаются: только фоном — для великих дилетантов.

слава богу!

законов в писательстве нету

порядка нету

цеховые устои — пьянство и разврат, слабодушие и мерзость во взаимоотношениях

Из какого сора!..

Из какой вселенской грязи! рождаются те шедевры, которые вы исследуете или собираетесь исследовать?

Следует ли скорбеть о ничтожности современного литературного процесса?

Великая литература уже состоялась. Она есть. Конечно, сегодня еще — не время постлитературы. Может быть, агония.

Каждый писатель не только удовлетворяет свои похоти честолюбия, он всегда — если писатель! соревнуется, если не с Эсхилом, то уж явно — с Шекспиром, а на худой конец со Львом Толстым.

Литература — самая тяжелая конкурентная среда.

А какие страсти! Кого возьмет в постель на ночь, скажем, девушка Наташа — ее выбор: последнего джентльмена отечественной литературы Антона Чехова — или сдуру, или, естественно, с девичьей урожденной глупости, предпочтет провести последние минуты перед сладким сном, скажем, с книгой Омельчука или Строгальщикова?

Исследованию подлежит то, что несет в себе загадку, тайну, непознанное, неведомое, необъяснимое.

Зачем многомудро исследовать клёпку, проблему паза, сварки, забивания гвоздя и способа нажимания на клавишу? Законы профессии описываются инструкциями.


Профессиональный писатель, профессиональная литература, литература профессионалов — прямая угроза потери, утраты профессии литературоведами. Так что, полагаю, литературоведам следует опасаться профессиональных писателей.


И, может быть, серьезно!

Как ни странно, современные технические достижения, особенно в компьютерной сфере, заставляют переосмыслить важность и глобальную значимость слова.

Филология — сакральная наука, наука о сокровенном, и именно она разгадает загадку мира, загадку жизни, загадку Бога —

если они существуют,

если это необходимо,

если это разгадываемо.

Явно, что слово первично, а знаменитое дело — (в знаменитой паре «слово и дело») лишь жалкое производное, тень слова (вовсе не смысл нашей бренной жизни).

Может быть, сегодня филология бродит только по собственной окраине в поисках предмета своего сакрального исследования?

Мне представляется, я представляю, как и если — явно же библиотекари, — служители Библии, так и филологи — жрецы.

Человечеству приемлемее и приятнее не понимать главные цели собственного существования и только тщедушный чудаковатый поэт-писатель бьется над этой сущностной проблемой — он в поисках, может быть и скорее всего — несуществующей души, но в полной надежде, что она (ускользающая и непознаваемая) все-таки существует.

И уже и даже это писательское бессилие неуклонно доказывает, если не ее существование, то ее присутствие. Души человека, души в мире, души мира.

Я знаю, вы народ серьезный, но у меня такое ощущение: что загадку жизни разгадают не физики, не биологи, не тибетские жрецы, даже не космологи, а только и исключительно филологи. Успехов! За вами — слово!


## Книга Севера


## Хозяин бунтарской стрелы


«Береговой род юраков дошел уже до последней точки его исторической судьбы, до полного вымирания». Эти горькие слова написал в 1915 году русский этнограф К. Рычков. Он специализировался на изучении тунгусов (эвенков), а ненцами в междуречье Оби и Енисея занялся «попутно», объясняя это тем, что боялся: другой исследователь мог бы уже не застать в живых ни одного из береговых юраков. Да, даже у лучших представителей русской интеллигенции в самодержавной России сил хватало лишь на то, чтобы, описав, оставить для потомков обычаи вымирающих племен Севера.

Когда читаешь о подобном, задумываешься невольно: неужели в самих вымирающих племенах не находилось понимающих той печальной участи, на которую обрекало их равнодушие царизма? Повесть Маргариты Анисимковой «Ваули» отвечает на этот вопрос: были. Герой повествования — легендарный предводитель хантыйско-ненецкой бедноты, которая поднялась в ямальских тундрах против угнетения, нищеты, голода, против той бесчеловечности, на основе которой строили отношения царских властей с «инородцами».

Книга Анисимковой — не первая попытка нарисовать образ бедняцкого вожака. Ваули неоднократно привлекал внимание писателей. Это были попытки разобраться в причинах самого значительного бунта северных аборигенов, приблизить к современникам «ненецкого Пугачева».

Думается, повесть М. Анисимковой масштабнее всех предыдущих опусов по охвату событий, эпичнее, глубже по психологической обрисовке не только главных, но и второстепенных героев.

На широком фоне событий (а действие повести переносится из тундр захолустного Обдорска в уездный Березов и губернский Тобольск) писательница создает колоритную галерею образов. Тщательно выписаны представители местных властей. Здесь и спивающийся заседатель Соколов, и трусливый карьерист, исправник Скорняков, и «принципиальный» взяточник Курочкин, неприкаянный, мятущийся и жалкий толмач инородческой управы Ипполитко. Автор скупо, но выразительно рисует быт захолустного северного сельца, обитатели которого в той или иной мере осознают никчемность своего существования и теряют человеческий облик за стаканом водки или в погоне за барышом, одурачивая и обкрадывая бедных тундровиков. В мире провинциального «бизнеса» человеческое уходит на зданий план, совесть становится разменной монетой. Купец Есаулков противоречив в своих устремлениях, тянется к теплу человеческого сердца, но в конце концов и он начинает стыдиться добрых движений своей души.

Особо в ряду обдорских обывателей стоят супруги Тихаревы. У Николая небезупречно (с полицейской точки зрения) его политическое прошлое. В затерянном Обдорске он нашел приют от преследований, но его добровольная ссылка мало чем отличается от тюрьмы, ибо он приговорен чахоткой к медленной, мучительной смерти, а полярный климат приближает ее. Его жена Клавдия — из породы декабристок, она приехала к мужу, чтобы скрасить его последние дни. В отличие от волостного «общества» поселенцы Тихаревы привечают коренных жителей тундры, по-человечески обращаются с ними.

Поначалу складывается впечатление, что автор хочет сделать Тихарева ключевой фигурой, показать на этом образе те силы в русском народе, на которые опирались в своем движении восставшие «инородцы». Но поселенец быстро сходит со сцены, никаким образом не проявив себя, оставшись для читателя загадкой и в своем прошлом, и в настоящем. Клавдия, тоже скользящая по книжным страницам бледной тенью, становится женой безудержно влюбленного в нее купца Есаулкова. В жизни, естественно, случается всякое, но ведь у литературы свои законы и житейски правдоподобное не всегда может стать художественно правдивым. Неисповедимость путей этих героев — серьезный художественный просчет. Ведь это фигуры первого ряда, им, казалось, отводилась роль идеологического центра повествования. Бытописание заслонило для автора более важные в историческом плане социальные аспекты.

Но если «русские» страницы «Ваули» все же отмечены и внутренним драматизмом, и мастерством в описании нравов и характеров, то «ненецкий», если можно так говорить, пласт повести, к сожалению, бесцветен. Анисимкову, хотя она сама родом из мансийского села, как это ни парадоксально, подводит незнание обычаев северян, их промыслов и хозяйства, своеобразия национальной психологии, формировавшейся на протяжении многих веков в постоянной борьбе с суровой природой, в оторванности и изолированности от других людей. Этнографически нечетко и расплывчато рисуются и ненцы, и ханты. Они похожи друг на друга, хотя в образе жизни этих северных народностей много существенных различий. Нет картины народного бедствия — голода, нищеты, автор лишь упоминает, а не показывает его. Главный тундровый угнетатель царский ставленник князь Тайшин изображен откровенным трусом, пресмыкающимся и перед русскими чиновниками, и перед восставшими. Трусость этого человека такова, что его даже жаль, и непонятно, почему ненависть тундровиков направлена против него, если он не жестокий угнетатель, а жалкий трус.

Вряд ли читатель запомнит и образы соратников Ваули из его ближайшего окружения. Тогомпадо, Хозали и другие долго говорят, но мало действуют. И где-то вне страниц повести остается весь ход восстания, самые яркие и драматичные его эпизоды. Может, фигура главного героя, чье имя вынесено в название повести, заслонила прочих? Вынужден ответить — нет. Вынеся имя Ваули в заголовок, Анисимкова, надо полагать, ставила перед собой задачу психологически верно и глубоко показать народного вожака, поднявшего своих обездоленных земляков на борьбу с громадой самодержавного угнетения. Увы, трудно вывести из текста даже характерные черты предводителя восстания. Отважен ли он? Безрассуден? Понятны ли ему все те глубокие противоречия, которыми живет тундровое население? Мы ставим вопросы — книга не дает ответов.

Здесь надо обратить внимание на шокирующую характеристику, которую дает Ваули автор послесловия к книге, доктор исторических наук М.Е. Бударин: «Ваули — сын своего века, своей среды... Строй мыслей его примитивен». И впрямь, если исходить из образа, нарисованного Анисимковой, то, действительно, можно засомневаться, мыслящая ли личность Ваули — настолько автор упрощает своего главного героя. Разумеется, в мировоззрении Ваули было много наивного. Но это наивность социальная, ограниченность — историческая. Неграмотный Ваули, конечно же, не представлял, с какой чудовищной силой самодержавия он решил сразиться, и вера его в победу проистекала от наивности. Но мог ли человек с «примитивным строем мыслей» возглавить большую массу? Ведь для этого нужны незаурядные организаторские способности, умение сплотить массу, распропагандировать (говоря современными терминами) ее, дать ясные и простые лозунги, направить стихию в определенное русло. Повернется ли у нас язык назвать строй мыслей Кондратия Булавина, Емельяна Пугачева, Стеньки Разина «примитивным»? А ведь и им присуща социальная наивность.

Поставив себе большую задачу, Маргарита Анисимкова не смогла до конца выполнить ее. Думается, слишком сильным оказалось сопротивление материала. Из повести видно, что она хорошо изучила архивные материалы, знакома с героическими песнями ненцев о своем народном вожде. Но документы, составленные царскими чиновниками, тенденциозны и односторонни, в эпосе же, естественно, нет той психологической глубины образа, которая требуется для современной книги. Художественного переосмысления того и другого в повести не произошло.

И все же мне не хотелось бы, как говорится, ставить крест на книге М. Анисимковой. Писательница была известна ранее как талантливая обработчица мансийских и хантыйских сказок, «Ваули» — ее первое большое самостоятельное полотно. В повести много поистине интересных, драматических страниц, где видна рука умелая и вдохновенная. Закрываешь книгу с надеждой и верой, что автор на пути к удачам.

Остается добавить, что книга издана очень любовно. Интересно иллюстрировал ее большой знаток Севера, народный художник РСФСР В.А. Игошев.


## Солнце над снегами


Роман Ругин закончил большую работу. Несколько лет подряд все его помыслы были связана с «Солнцем над снегами». Он назвал свою книгу повестью, но сейчас, когда поставлена последняя точка, ему кажется, что получился роман. Сюжет насыщен и многопланов. Как и многие молодые писатели-северяне, Ругин обратился к тем временам, когда его небольшой народ ханты осознал себя хозяином своей судьбы. Ему не пришлось долго искать прототипы. Отец, Прокопий Кириллович Ругин, шел в шеренгах тех, кто утверждал новую, справедливую власть на далеком Севере. В небольшом приполярном поселке Питляр он, бывший батрак местного мироеда Плотникова, проводил коллективизацию и основывал одну из первых национальных артелей «Голос рыбака». Эта крепкая артель переросла в крупный современный северный совхоз, многоотраслевое хозяйство. Повесть Ругина — о том, как восходило солнце над снегами нищеты и угнетения, солнце равенства и справедливости. Запомнившиеся с детства рассказы отца под пером сына свидетельствуют о борьбе небольшого северного народа за свое подлинное освобождение.

Последняя точка поставлена, но работа еще будет продолжаться. Давний творческий друг Романа Ругина, известный советский поэт Илья Фоняков, переводивший многие его стихи, взялся за перевод повести. Нужно учесть, что Ругин идет непроторенным путем — «Солнце над снегами» — первое крупное и столь масштабное произведение в молодой хантыйской литературе.

Слово «основоположник» высоко и обязывающе. Казалось бы, не совсем удобно называть этого еще довольно молодого человека основоположником. Но это так. Роман Ругин по существу представляет первое поколение хантыйских писателей. Тех, кто стоит у истоков литературы народа, который до Великого Октября не имел письменности. Он издал книгу стихов на родном языке «Живая вода», сборник рассказов «Погоня». Только что вышла в свет его новая поэтическая книга «Снежная мелодия». Невелик народ ханты. Но в многонациональной советской литературе плодотворно трудятся его представители — член Союза писателей Микуль Шульгин, Прокопий Салтыков, Мария Волдина. Стихи Ругина печатаются не только в советских журналах и газетах, их переводят на разные языки. С одной из своих переводчиц, венгерской поэтессой Евой Шмидт, Ругин поддерживает тесные творческие контакты.

Ругин закончил знаменитый «Герценовский» институт в Ленинграде, получил диплом педагога-словесника, учительствовал на родине, долгое время находился на партийной работе, был секретарем райкома партии в Тарко-Сале. Сейчас вернулся на педагогическую стезю.

Его жизненная и литературная позиция обусловлены общественной активностью. Он не просто внимательный наблюдатель, но и активный участник тех перемен, которые происходят на древней земле его предков. Когда слушаешь его темпераментное чтение стихов, трудно представить, что еще несколько десятков лет назад дореволюционные любомудры-«гуманисты» отказывали его народу не только в праве на творчество, но и в праве на «историческое бытие».

О, мой народ!
Ты был в безвестье спрятан,
Но гром «Авроры» грохнул в Октябре,
И ты, объединившись с русским братом,
Подобен стал подоблачной горе.
О, край родной! Ты островок,
Но в братстве — ты материк, которому цвести.
Своим ты огнедышащим богатством,
Как новым солнцем, мир свой освети...


## «О, как тундра прекрасна»


Книги поэтов, принадлежащих к так называемым малым народам нашей страны, мы иногда по инерции принимаемся читать с некоторой долей скидки «на молодость», на «первый шаг». И напрасно. Достаточно вспомнить имена поэтов-северян — манси Ювана Шесталова, эвенка Василия Лебедева, ненца Василия Ледкова, — чтобы стала ясной устарелость подобных предубеждений. Теперь трудно представить, что всего четыре десятка лет тому назад у них за плечами не было даже собственной письменности. Сегодня стихи поэтов известны уже далеко за пределами нашей родины.

Именно так сложилась судьба поэтических книг и ненецкого поэта с Ямала Леонида Лапцуя. Их читают не только в разных городах Союза, но и в Венгрии, Англии, Франции...

Устное народное творчество оказало несомненное влияние на его поэзию, в неторопливом эпическом звучании его стихов слышатся мотивы и ритмы старинных ненецких песен и преданий.

Как будто по камешкам редким
Струится прозрачный родник,
И речь его — речь наших предков,
И к ней я устами приник,

— пишет поэт о родном своем языке.

Это стихотворение так и называется: «Язык ненцев». На мой взгляд, одно из лучших у Лапцуя. В немногих строках поэт запечатлел черты жизни своего небольшого народа:

...Язык наш суров и не пышен,
И нет в нем прекраснее слов,
Чем эти, что с детства мы слышим:
Пастух, рыболов, зверолов.
Три слова — рассказ о народе,
Что выжил в студеном краю...

(Перевод В. Афанасьева).

Природа для ненцев, так же, как для чукчей, эскимосов, ительменов, долган и других северных племен, была одновременно источником существования и враждебной силой, одолеть которую можно, только хорошо зная ее. Поэтому в сознании аборигенов Севера она не одушевляется и не очеловечивается, а просто живет. Она насылает «черные пурги», разливает реки, устраивает ловушки болотами, налетает тучами комаров и оводов. И вместе с тем реки и тайга полны рыбы и пушного зверя, а тундра дарит северянину надежного друга — оленя.

Интересно, что своеобычность поэзии Лапцуя прорывается через разные поэтические индивидуальности переводчиков, ни по стилевому рисунку, ни по темпераменту не похожих на него. Русский поэт не может не воспринять насыщенную метафоричность лапцуевского стиха: «В щель пролазишь росомахой, птицей смотришь с высоты», — переводит В. Фалей. «Как будто солнце теплым языком мои мгновенно слизывало боли», — читаем в переводе А. Камыкина. «Он словно стрела в тетиве постромков», — так видит оленя вслед за автором переводчик Б. Попов.

Можно упрекнуть Леонида Лапцуя в некоторой описательности, в том, что многие его стихи рождены не чувством, а глазом. В основе описательности как раз и лежит эта превосходная зритель- ность. И вместе с тем это так понятно: как будто сам северный народ словами поэта рассказывает о приметах своей жизни, быта, среды.

По своим темам и сюжетам стихи сборников в большинстве своем традиционны. В главе «Перед рассветом» (сборник «Победившие смерть») рассказывается о том, как «...встав с колен, взбирается на кручи земных вершин мой маленький народ».

Поэт чувствует нерасторжимую связь поколений, ту духовную связь, которая делает отдельных людей народом.

Отец мне говорил под шум пурги:
«Сын, никогда от тягот не беги,
В железной схватке со стихией снежной
Ты станешь острым, словно нож железный».
...Я был упрям, не поддавался бедам.
Да и теперь не страшен мне буран,
Я не собьюсь — иду отцовским следом...

(Перевод Я. Гордина)

Особый предмет гордости поэта — родная земля, «умная» тундра:

Вновь в груди моей властно
Бьет горячий родник.
О, как тундра прекрасна,
Каждый день, каждый миг!

(Перевод А. Наймана)


Поэт приветствует и ее современное преображение, то, что совершают сейчас геологи, открывшие в краю вечной мерзлоты газ. «И тундра с детскою улыбкой на пламя синее глядит», — говорит поэт; жители тундры увидели, как «бьется газа лисий хвост, распугивая царство теней, и но трубе, в сиянье звезд, бесшумен бег его олений».

Поэмы Леонида Лапцуя, напечатанные в сборниках «Олени бегут на восход», «На струне времени», «Под звездами Ямала», «Победившие смерть», точнее было бы назвать балладами, в их основе всегда реальные события и люди. Их главное достоинство — живая современность, но поэт иногда слишком торопится поспеть за бегущим днем, и тогда подлинная эпичность, в целом присущая поэту, ускользает, уступая место публицистической скороговорке. Наверное, нужна более зрелая художественная мысль, способная внутренне организовать эти масштабные поэтические структуры.

И все же от книги к книге растет мастерство поэта, ярче и своеобразнее становится рисунок его стихов. Видимо, поэту под силу уже новые поэтические горизонты, ибо, как он считает: «Яблоки слов не заменят величия зримых картин».


## Трудный выбор Анико


Анна Неркаги вошла в ненецкую литературу сразу, что называется, без предисловий. Ее дебют отмечен той степенью зрелости, какой обычно заявляет о себе мастер с будущим. Повесть «Анико из рода Ного» напечатал журнал «Урал», а затем она вышла в Москве, в издательстве «Молодая гвардия».

Молодая писательница — представительница уже «третьего эшелона» в ненецкой литературе. И, говоря о ее повести, мы должны помнить, что отмечаем черты того нового, что несет с собой в литературу это поколение. Я хочу обозначить их сразу: это - острота и новизна конфликта, психологическая углубленность образа. Движение литературного процесса я назвал бы движением к душе человека, к душе тундровика в данном случае.

Событий в повести Анны Неркаги, в сущности, не так уж много. Старый пастух Себеруй, трагически потерявший жену и маленькую дочь, ждет старшую Анико, которая учится в институте в далекой Тюмени.

Дочь с опозданием, но приезжает, однако отец с первого взгляда осознает, что Анико не останется с ним, что она снова уедет в город постигать свои мудреные науки. Но и Анико это возвращение в Тюмень дается не без душевных мук: она почувствовала, что за годы, которые провела вдали от родных, сначала в школе-интернате, потом в вузе, она потеряла нечто важное, незримыми нитями связывавшее с родиной, с людьми, в кругу которых прошло ее детство. Анико понимает, что она не просто повзрослела, но и изменилась, а мир, привычный старому Себерую, остается неизменным. Она видит несовершенство тундрового бытия. Главное, что удручает ее — гнетущая оторванность от мира, где яркими огнями сияют города, звучит прекрасная музыка, где много веселой и шумной молодежи. Возвратиться на землю отца, думает Анико, значит, обречь себя на бездуховную жизнь.

Следует отдать должное мастерству молодой писательницы. Неркаги видит тундру не только глазами «огорожанившейся» Анико, она живописует ее сама, создавая выразительные картины жизни тундрового стойбища. Мир Себеруя, его старого друга Пассы, молодого пастуха-оленевода Алешки... Главная черта его — неразрывная слитность человека с суровой природой, которая не декларируется, но проявляет себя самым неожиданным образом. Здесь женщина может выкормить собственным молоком олененка, потерявшего мать. Здесь волкам, которые постоянно сопровождают оленьи стада, дают имена: вечное противоборство с Хромым Дьяволом и Рваным Ухом стало привычным для пастухов. Здесь пес Буро, давний и верный друг Себеруя, спасший ему жизнь, — самый настоящий член семьи оленевода.

Тяжело горе Себеруя: хитрый, злой Хромой Дьявол растерзал его жену и дочь. «Себеруй стоял, закрыв лицо руками. От него отошло все: и люди, и время, даже он сам, а был один крик. Ужасный, разрывающий душу. Крик сердца». «Я один, — прошептал Себеруй. — Случилось непоправимое. Смерть жены и дочери. Значит, нет ни прошлого, ни будущего. Если у человека нет будущего, он опирается на прошлое и этим живет. И вдруг темно и спереди, и сзади».

Но когда Алешка предлагает Себерую убить «старика» Хромого Дьявола, пастух, как истинный тундровик, отвечает:

— Он это сделал по своим законам.

Отживший свое, как считает Анико, мир нарисован автором с удивительной симпатией, и читатель подготовлен к тому, чтобы понять, что не так уж он прост и однообразен. Обитатели стойбища отмечены цельностью, которой так завидуют нынче жители шумных городов. Что же противопоставлено ему в душе Анико? «Как бросить все: институт, театр, кино, танцы, споры с товарищами об искусстве, об интересном и ярком будущем? Как забыть шумные, горячие улицы города, любимые места, где не раз так хорошо думалось и мечталось, и добровольно отдать себя мерзлой тишине, затеряться в белом просторе снегов, надеть ягушку, жить при керосиновой лампе и... состариться?!»

Итак, кино, вуз, танцы, споры, «горячий город». По-житейски можно понять героиню. Но художественный просчет автора, которая только обозначила, но не раскрыла существа перечисленных понятий, здесь очевиден. А Неркаги, видимо, понадеялась именно на житейский опыт читателя, для которого все это — город, танцы, институт, жаркие диспуты — хорошо знакомо. Но ведь для девушки из стойбища овладение культурой города, будем говорить — вхождение в цивилизацию, проходило особо, по-иному, совсем не так, как у ее городских сверстников. Что было найдено и что потеряно в этом процессе, как распадалась связь с родным стойбищем и как укреплялся в ее душе «город», побеждала тяга к знаниям, к новому делу? На эти вопросы, к сожалению, автор не дает ответа. И на весах, не обычных — бытовых, а художественных оценок - мир стойбища, как бы он ни был противоречив, перевешивает. Мы не будем осуждать Анико за ее нежелание вернуться к отцу, но в то же время совершенно ясно, что это — ее поражение, ибо, обретая знания, она не нашла пути к собственному народу. «Без меня народ не полный», — метко выразился один из героев Андрея Платонова. Вот до этого осознания — «без меня народ не полный» — и не доросла героиня Анны Неркаги.

Есть в повести еще один герой — русский геофизик Павел, собирающий ненецкий фольклор. Образ не случайный, он предназначен показать, как Анико все же могла бы возродить свою распавшуюся связь с тундрой. Однако герой схематичен: читателю трудно догадаться, что побудило Павла попытаться активно понять душу другого народа.

Газетная прямолинейность некоторых авторских характеристик, художественно немотивированная заданность таких героев, как Павел, естественно, снижают восприятие первой повести Неркаги. Но это не мешает понять одаренность автора, занявшего достойное место в ненецкой письменной литературе.


## Преодоление


«Молодой охотник Микуль Сигильетов, внук знаменитого медвежатника Каваех-ики, от древнего промысла отрекся, свой охотничий инструмент бросил, землю предков — священную землю! — станет дырявить». Такая весть пронеслась по затерянному в тайге охотничьему становищу ханты. Как ни удерживали родичи и соседи молодого промысловика, он все же пошел работать на буровую, выросшую рядом с его родным Ингу-Ягуном. Случилось это ранним летом. Несколько месяцев из жизни начинающего буровика вместила в себя повесть молодого хантыйского прозаика Еремея Айпина, поэтично названная им «В ожидании первого снега». Сюжета, в традиционном его понимании, в повести, пожалуй, нет: будни буровой, на которой появился новый работник, день за днем, вахта за вахтой — вот сюжетный скелет, на котором держится повествование. Сомнения и переживания парня, еще вчера вольно бродившего по таежным просторам, а сегодня занявшегося «железным делом», вживание его в новую среду, жизнь маленького коллектива буровой, радости его и тяготы, первое юношеское чувство — такова не слишком насыщенная гамма событий, происходящих на страницах книжки. Но событийный «набор» отнюдь не исчерпывает содержание повести.

Еремей Айпин — новое имя в хантыйской литературе, а его повесть, переведенная на русский язык им самим, — первое крупное прозаическое произведение в литературе, возникшей только при советской власти, после того, как в начале тридцатых годов ханты получили собственную письменность. И первые хантыйские литераторы, и их продолжатели — по большей части стихотворцы. Опыты в прозе до Айпина дальше скромного рассказа не двинулись. Так что Еремей Айпин пошел тропой, если воспользоваться его любимыми оборотами, которой до него в хантыйской литературе еще никто не хаживал. Наверняка, непростое и нелегкое дело. Следы писательского преодоления материала ясно видны на страницах книги.

Повесть автобиографична. Как и Микуль Сигильетов, Е. Айпин — сын охотника-ханты из маленького таежного стойбища. И он удивил близких, бросив привычный промысел и уйдя на буровую. Работал Еремей и на большой стройке сибирского края — сооружении железнодорожной магистрали Тюмень—Сургут—Нижневартовск. Сейчас он корреспондент радио. Его рассказы публиковали журналы «Сибирские огни», «Юность», «Октябрь». И вот первая книга, выпущенная в Свердловске, — кроме заглавной повести, в нее вошел рассказ «Старшой», почему-то названный редактором «маленькой повестью».

Фигура главного героя сама по себе не нова. На страницах книг, посвященных событиям в Тюменском крае, уже встречался молодой ненец, ханты или манси, которого поманили за собой новые люди сибирской тайги и геологи. Но чаще всего такой герой являл собой дань местной экзотике. В повести Айпина мы видим не дежурную, а первую серьезную попытку художественно разобраться в психологии парня из тайги, попавшего на буровую.

Следует отметить одну особенность повести: внутренние монологи главного героя, как правило, построены на вопросительной интонации — на буровой Микуль задает себе множество вопросов: «Плохо, однако, дело: кто знает, станешь ли настоящим буровиком? И каким чутьем они, разведчики, ищут нефть? Неужели только с помощью машин? Может, как у охотника, у них тоже есть особый нюх? Как постичь тайну их «железной работы»? И по плечу ли это ему, Микулю?»

Автор рисует доброжелательное отношение к начинающему буровику со стороны более опытных коллег: мастера Кузьмича, бурильщика Алексея Ивановича, помбуров Гриши Резника и Роговича — всех, кто создал такую атмосферу на буровой, что молодой ханты преодолевает притяжение тайги и остается в геологоразведке. Эти рабочие люди помогают бывшему охотнику ответить на его страстные вопросы.

Наверное, обилие вопросительных знаков как художественный прием выглядит несколько прямолинейно и слишком публицистично — смятенность юной души, вероятно, можно было выразить и тоньше. Но закономерность сомнений, терзающих главного героя, несомненна. Именно здесь, на буровой, он формируется как личность, прежде всего рабочая, здесь постигает он законы коллективного созидания. То, что было заложено в нем предыдущей жизнью, естественно, не отметается, наоборот — получает развитие. Правда, приходится признать, что образ Микуля несколько статичен, и в этом один из просчетов автора.

Пожалуй, не менее важной, а для автора, может быть, главной является вторая линия повести — тема человека и природы, их сосуществования.

Автор приводит Микуля на буровую не только учиться «железному делу». Парень из тайги становится, если можно по-современному выразиться «экологической совестью» буровой бригады. Товарищи по работе обучают его обращаться с техникой, а сам он, плоть от плоти этих таежных урманов, учит их подлинно человеческому отношению ко всему живому.

Да, его новые коллеги чаще всего за грохотом дизелей не слышат шороха травы и негромкого щебета птиц, они могут погубить красавца-оленя или лисенка. Микулю выпадает на долю провести с ними, хорошими в общем-то людьми, экологический ликбез. Он заставляет вывезти с буровой всех собак, не дающих житья таежному населению, удит грамотно охотиться. И все его поведение, система взглядов на природу заставляют и неопытного браконьера Костика, и Березовского, и Жору, и других буровиков взглянуть на то, что их окружает и что — оказывается — требует их защиты. Их путь к природе нелегок, но он начат. Не без юмора, но скороговоркой Айпин замечает в конце своей книги: «Не сбылись пророчества старух, и комаров было не больше, чем в другие годы, и оленей в стадах не поразила копытка, и медведи, будто назло, не беспокоили их, и неожиданные заморозки не побили преждевременно листья и травы, и рыба в реках и озерах не перевелась вдруг, и птицы перелетные не бросили гнездовья и не улетели до срока в теплые края. И Пай-ики (бог грома у ханты. — А.О.), на что уж он является слугой и вещей птицей самого Нума Торума, не грозил бесконечными дождями и жестокими ветрами, обошел селение стороной. И теперь, в День Первого Снега, старухи поневоле вынуждены были признать, что сам Нум Торум, выходит, не против черной горячей воды, которую зовут нефть».

Может быть, верховный бог ханты Нум Торум, которому все еще поклоняются старухи в стойбищах, и примирился с буровыми, но острая проблема взаимоотношений человека и природы (никакая божественная сила здесь не поможет) остается.

Книга Айпина написана неровно. То он впадает в сказовую манеру, в которой проскальзывает влияние и народных преданий, и Ювана Шесталова, то совершает чисто газетные пробежки, скороговоркой пересказывая то, на чем стоило бы остановиться. Однако художественное дарование хантыйского автора несомненно; даже в переводе хорошо видно, что его проза высокой пробы.

«Лось прихрамывал на левую переднюю ногу. Рога, о шести отростках каждый, стали вдруг помехой. Два дня назад он содрал с них бархатную кожицу, и теперь они были еще сыровато-красные, с бледной сукровицей. Эти дни лось провел в сумрачном ельнике: твердели рога — тяжелела голова. Весь он, начиная с могучей шеи, наливался бешеной силой, которая будоражила кровь и затмевала сознание. Он ждал, ждал того мгновения, когда, накалившись до предела от неведомого томления, протрубит свою утробную, устрашающую песню любви и, низко опустив тяжкие точеные рога, выплывет на лесную поляну навстречу своему сопернику».

Таких сочных мест в повести немало.

К сожалению, авторские симпатии выражаются слишком декларативно. Слишком велико оказалось сопротивление жизненного материала, почерпнутого автором, не везде оно мастерски перелито в художественные формы.

Книга, как песня, спета. Первая песня — может быть, получилась она не совсем, не целиком. Но главное — человек, пробующий свой голос, взял верный тон.


## После дебюта


Очевидно, он все же существует, «синдром второй книги». И в сознании автора, и в сознании читателей, и в сознании критиков.

Начинающий автор издает первое крупное произведение и получает признание. Часто в первую книгу вложен весь сложный, но скромный авторский опыт, все, что есть у него «за душой». Он выложился весь, без остатка, на этой дистанции, которая называется — первая книга. Естественны читательские сомнения: будет ли следующая на уровне первой?

Первая повесть молодой ненецкой писательницы Анны Неркаги «Анико из рода Ного» получила заслуженное признание и на шестом совещании молодых писателей Союза, и у читателей журнала «Урал», и у тех, кто прочел книжку издательства «Молодая гвардия». Критики были единодушны: в ненецкой литературе появилось новое имя, несомненное дарование.

Столь же ярким оказался дебют молодого хантыйского прозаика Еремея Айпина, издавшего в Свердловске первую повесть «В ожидании первого снега».

Не нужно подробно вдаваться в биографии Анны и Еремея, чтобы определить тесное родство главных героев и авторов: совпали их житейские судьбы, волновали их одни проблемы — как остаться верными родной земле, покидая ее. Небольшой, но емкий жизненный опыт авторов эмоционально, чистосердечно и искренне передоверен героям. Но, с удовлетворением закрывая последнюю страницу каждой повести, читатель думал: о чем сможет рассказать автор во второй книге, если в этой он «выплеснулся»?

Вторая повесть Анны Неркаги «Илир» поражает. Поначалу неожиданностью темы. Место действия — все та же тундра, где живут оленеводы-ненцы, но временем действия избраны первые послереволюционные годы. Уже сам выбор свидетельствует: молодая писательница не намерена «эксплуатировать» тему, в которой добилась первого успеха.

В ненецкой литературе, представленной не очень многими именами, мы уже встречались с попытками осветить сложные для северных тундровиков времена большого перелома, поворота к новой жизни. Однако Неркаги отступает от традиционного подхода к теме. Я даже осмелюсь высказать мысль, что это нетрадиционно не только для ненецкой, но и для русской литературы (Неркаги пишет на русском). Писательницу интересует не быт сам по себе, сколь бы колоритен он ни был, а эпоха — как яркий проявитель заложенного в человеческих характерах большого Добра и большого Зла. Конкретная обстановка, на фоне которой происходят события повести, — реальный, но не единственный пласт произведения.

В тундру приходит новая жизнь. Предвестник перемен — Красная нарта, на которой в стойбище богатого оленевода Мерчи приезжают его бывшие пастухи — старик Сэротэтто, его младший брат Худи Падро, русский медик — «лекарь» Егоров. Если Мерча здраво понимает, что рано или поздно ему придется расстаться со своим богатством, то его сын Майма взбешен: недавний тундровый владыка не может смириться с мыслью, что власть сегодня в руках его бывших пастухов. Для Маймы они просто «собаки», лучшая участь для которых — бегать за его оленями. В бессильной злобе Майма убивает старого Сэротэтто, но Мерча берет его преступление на себя. Майме удается спрятать лучшую часть стада в горном ущелье — Капкане Злых Духов. На время он убегает от Красной нарты бедняков, взявшихся за переустройство тундры. Но жизнь, которую хочет вместе со своим богатством сохранить Майма, мстит ему.

Реальный пласт повести — жестокая и честная проза, конкретная и психологически насыщенная. Перед нами во всей свой суровости и красоте встает северная тундра и живущие трудной жизнью ее обитатели. Молодая писательница сумела создать яркие образы не только Маймы и Илира, но старухи Варнэ, страдающего Хона, Мерчи, матери Илира.

...Пожилой таежный охотник Демьян едет со своего становья в поселок — купить продукты, повидаться с сыновьями в интернате и родственниками. На обратном пути он заворачивает к своим новым соседям — изыскателям, которые здесь, в сибирской тайге, на угодьях Демьяна ведут поиск нефти. В трассовом поселке двое парней обильно угощают гостя, и в хмельном расположении духа таежник отдает оленуху: одному из его новых знакомых для возлюбленной нужны оленьи рога. Важенка Пеструха — надежда и кормилица большой Демьяновой семьи. Охотника, конечно же, ждет тяжелый разговор с женой Анисьей.

Вот, пожалуй, и все незамысловатые сюжетные переплетения небольшой повести хантыйского прозаика Еремея Айпина «Звезда утренней зари».

Но подтекст бесхитростного сюжета гораздо глубже, чем те скромные события, которые происходят на страницах повести. О чем думает главный герой после печальных событий, происшедших с ним? «Сначала Демьяну хотелось отмщения — немедленного, сию же минуту. Но, немного успокоившись, подумал, что, может быть, сам виноват во всем? Дал повод искателям погубить самого лучшего оленя! За бутылку! Ладно бы еще, если бы они поняли его и взяли как родственную помощь... И стало невыносимо стыдно за них, стыдно и горько, будто не они, а он, Демьян, сделал им низкую подлость. После этого как им в глаза смотреть?! Да лучше сразу провалиться в царство предков, нежели дожить до такого дня!»

Хантыйский охотник — человек, как сегодня принято выражаться, «с чудинкой». Впрочем, этим термином вряд ли точно выразишь сложность житейского мировоззрения таежника. Весь строй жизни в тайге, в местах безлюдных, где так ценима взаимопомощь, привел его к мысли о том, что все люди должны быть родными друг другу. «Жил Демьян и не просто промышлял зверя и птицу, ловил рыбу, собирал ягоду и кедровый орех, а все это для родственников делал, которые в поселке и городе, в других добрых странах живут. Поэтому он делал свое дело не спеша, основательно, с думой о будущем. Он знал, что его жизнь очень нужна другим людям. Без него неполной будет жизнь всех людей, живущих на земле. Поэтому и жить надо по-родственному».

Демьян и в поселок искателей сворачивает не случайно: с новыми соседями надо «поладить», чтобы и они могли свои газ-нефть искать, и он промыслом заниматься. Начальник у искателей — Медведев, сам Демьян из хантыйского рода Медведя — как, казалось бы, не поладить?

Но, оказывается, есть люди, которые мысли таежника о родственности всех живущих на земле поняли однобоко, в свою пользу, променяв предложенную дружбу на оленьи рога. Медведева в поселке искателей не оказалось, а новые знакомцы Демьяна — бородачи Семка и Аполлон (или как все его зовут — Поля) — во всех его размышлениях, которые он чистосердечно и без долгих предисловий выложил, уловили только одно: простодушие. И постарались извлечь немудреную для себя выгоду. Ради причуды своей далекой возлюбленной не захотел Поля понять Демьяна, жену Анисью, их дочерей Веру и Таисью, сыновей Ивана и Колю. Не захотел понять пеструхиного сына — маленького олененка Пева, демьяновых собак Харко и Кучуви — что для них значит Пеструха. У таежника всего-то, вместе с олененком, четыре оленя и было, и каждый в тайге на вес золота... Но не захотел этого понять Поля, вернее — не мог. Не та душа. Охотник переживает не столько за большую свою потерю, сколько это душевное непонимание.

Повесть не зря получила поэтическое название — «Звезда утренней зари». Бытовой пласт, проза жизни органично переплетаются в стиле молодого хантыйского литератора с лирическими, поэтическими мотивами, ибо Еремей Айпин выбрал главным героем не просто бывалого таежника, а таежного философа, человека, на которого постоянное общение с природой наложило неизгладимый отпечаток. Он привык оживлять все сущее вокруг, дерево и нарту, он ласково уговаривает маленького олененка Пева и советуется со старым, немощным псом Харко. В трудную для себя минуту Демьян поднимает голову вверх, потому что природа для него в любом своем проявлении — добрая советчица. Он так долго думал об этом под таинственными ночными звездами, что наконец почувствовал себя Звездой утренней зари... «Если он не взойдет однажды — утро не придет, солнце не придет, день не придет. Что же делать тогда человечеству? Может быть, тогда жизнь начнется сначала?! А если вообще не начнется и не будет начала?! Что тогда?! Наверное, будет вечная ночь — и вечный холод, и вечная темнота, и вечная слепота?! Нет, нет, этого нельзя допустить, думал он, никак нельзя допустить, нельзя. Он чувствовал себя звеном той связи, которая соединяет все это, что называется жизнью...»

В повести проявляется не только своеобразие мышления главного героя, но и умение молодого автора подняться от простых фактов до широких обобщений.

Когда задумываешься о существе конфликта, который взволновал писателя и который он выносит на читательский суд, можно сделать поспешный вывод и даже обвинить автора в некотором консерватизме. Что он противопоставляет? Новое и старое! Безусловные авторские симпатии на стороне исконного таежного уклада жизни, который существовал здесь веками, извечно. Но ведь новое неотвратимо. За нефтью, за газом идут в тайгу люди, они бурят здесь скважины, прокладывают дороги и трубопроводы, возводят промыслы. Новое неотвратимо, и как бы глубоко мы ни вздыхали по недавней еще тишине этих мест, так, как было прежде, никогда уже не будет. Нужен ли лишний вздох охотника Демьяна и того, кто создал этот образ?

Но мастерство молодого автора как раз и проявилось в том, что он противопоставляет не старое новому, а доброе, прогрессивное в старом тому наносному, вредному, что несет в себе новое. Ведь Поля и Семка лишь по виду представляют новые процессы в таежном краю, по всему образу своего мышления они гораздо более дремучи, чем одинокий охотник рода Медведя Демьян.

Второй шаг в литературе всегда труднее, чем первый. Если говорить о двух молодых тюменцах — они сделали этот шаг достойно. Это прежде всего определяешь по той писательской честности, с какой они подходят к решению поставленных в своих новых книгах сложных социальных проблем. Всегда существует опасность несколько сгладить острые углы, упростить проблемы, пригладить непокорную правду — что греха таить, в первых книгах эти элементы присутствовали. Вполне можно было ожидать, что конъюнктурные тенденции разовьются. Однако настоящий талант тянется к правде, какой бы, на первый взгляд, неприглядной она ни выглядела. Путь по нелегкой дороге потребовал большего мастерства.

Острее стал взгляд Еремея Айпина, точнее слово, а главное — более глубинным и психологическим, более выверенным подход к сложным жизненным процессам, которые происходят в его родном югорском краю, на легендарной Тюменской земле. Описательность — робость новичка — слишком чувствовалась в его первых вещах. В «Звезде утренней зари» ее сменил смелый художественный анализ — молодой автор понял свое право говорить свободно, честно и остро. (Кстати отметить, он первым в хантыйской литературе освоил жанр повести).

Достоверность и художественная выверенность героев показывают несомненный рост мастерства и Анны Неркаги. Если главным достоинством «Анико из рода Нога» была непосредственность и искренность, то в «Илире» радует многоплановость, многозначность образной структуры. Кроме реального, есть в «Илире» второй пласт, связанный с символами ненецкого фольклора. Не просто потому, что имя угнетенного сироты означает «жизнь» и что он верит в сказочных «голубых великанов», именем которых убивает ненавистного хозяина. Вся система символов взращена на почве устного тундрового творчества. Извечный сюжет народных легенд — борьба добра и зла — поднят Анной Неркаги на новый уровень. Присущая фольклору гиперболизация героев, метафоричность стиля и тот социальный фон, который выбрала писательница, дают неожиданный эффект, придают объемность повествованию.

Мне недавно довелось брать интервью у Анны Неркаги. Из Тюмени она навсегда переехала в родную Байдарацкую тундру, живет среди земляков — пастухов оленеводческих стад, охотников, рыбаков, обживающих суровые места в предгорьях Полярного Урала. Она пишет повесть «Белый ягель» (это своеобразное продолжение «Анико») и собирает народные предания — сюдбабц и ярабц, намереваясь создать книгу памяти отца «Песни старого Себеруя».

Современность — продолжение прошлого. Думается, молодая писательница ищет тот единственный путь, на котором и рождается неповторимая индивидуальность.

Еремей Айпин (он в Салехарде участвовал в первом выездном заседании Совета по литературам народов Крайнего Севера и Дальнего Востока правления СП РСФСР) работает над большим полотном, с главными героями которого мы познакомились в «Звезде утренней зари». Как настоящий охотник, он выбрал нелегкую тропу — углубленный психологический анализ сложного мира своего современника. А на трудной тропе таежника, как правило, поджидает самая большая удача.

В литературах малочисленных народов Крайнего Севера остро стоит проблема смены поколений. В ненецкую и хантыйскую, пожалуй, пришло талантливое пополнение.


## Прощай, Арктика

Рецензия-воспоминание

Север — торжество пространства.

В советские времена складывалась, и уже почти сложилась особая каста — северяне. Даже не сами северяне — саами, ненцы, чукчи — а те, кто работал, поработал на Севере.

Конечно, высшая каста. Супермены. И принадлежность, причастность касте означали многое. Люди особой породы, мужества, строя души, ответственные авантюристы высочайшего профессионализма.

В свое время — был момент в России — складывалась такая общность — сибиряки. Не сложилась.

Так и в Советском Союзе не сложилась общность северян. Но одно время думалось — может сложиться.

Он — из этой складывающейся, не сложившейся касты советских северян.

Надо ли вспоминать, что нас познакомило? Мы у себя, на салехардском радио стали получать аккуратные конверты из Ленинграда с напечатанным на машинке адресом и автографом «С. Попов». Неведомый автор присылал небольшие заметки на арктические исторические темы. Видимо, для автора что-то житейски значили и скромные радиогонорары. Потом выяснилось: инвалидской пенсии явно не хватало на пристойную жизнь.

Человек торжествующего пространства оказался в тюрьме своей болезни. Ограниченное пространство — настоящая тюрьма. Ему катастрофически не хватало общения. Эти письма — записки — корреспонденции — связь с миром. Он придавал этому очень серьезное значение.

Самая большая книга в моей библиотеке — атлас, подаренный им. Он долго выбирал, что же мне подарить. Наверное, хотел что-то памятное, монументальное. Благо, выбор обширный. Библиотека у него на зависть. Сплошные раритеты и эксклюзивы. Остановился на этом «Атласе». «Атлас Северного Ледовитого океана». Он — среди авторов. Секретный гидрограф Сергей Попов.

Да, он уже инвалид, неутомимый северный странник может передвигаться только в пределах своей небольшой, но уютной ленинградской квартиры.

Можно ли написать справочную книгу так, чтобы она читалась с не меньшим интересом, чем роман? Трудно, но, оказывается — можно. Я пришел к этому выводу, на одном дыхании прочтя «Берега мужества» Сергея Попова (Красноярск. 1982). Сравнение с романом пришло неслучайно — они лежали рядышком, очередной боевик из популярной серии «Подвиг» и книга Попова. Я отложил скучноватый полудетектив, чтобы, не отрываясь, прочесть топонимический словарь севера Красноярского края. Да, если говорить по существу, книга Попова — это специализированный (именной) словарь топонимов красноярского берега Северного Ледовитого океана. Автор задался благородной целью проследить историю названий, дотошно разузнать, в честь кого назван тот или иной мыс, остров, кто его поименовал, в результате родилось увлекательнейшее повествование об исследовании «берегов мужества», о героях этих суровых берегов.


У автора имелся опыт создания традиционного топонимического словаря — вместе с В. Троицким в 1972 году он издал капитальнейшую работу «Топонимика морей Советской Арктики». Такой опыт нелегко преодолеть, выступая в новом качестве. Но, оставаясь верен систематике, Попов сумел поймать ветры романтики в паруса своего корабля, следовавшего строго научным курсом. Из хаоса множества фактов для новой книги он строго отобрал только то, что дает возможность яснее представить историю освоения полярных морей.

«Томов премногих тяжелей»... Эти слова смело можно отнести к скромной книжке, изданной с явным предназначением для читателя юного. «Тяжелей», потому что здесь собрана квинтэссенция того, что скрыто в пыльных архивах, на истлевших журнальных листах, на полосах забытых газет и в неизданных мемуарах. За каждым термином, выделенным жирным курсивом, стоит кропотливейшая работа. Читателя ожидают — не побоюсь громкого слова — настоящие открытия. Пример. Автор рассказывает об острове Сибирякова в Енисейском заливе. Наверное, имя замечательного сибиряка, ревнителя Севера Александра Михайловича Сибирякова известно многим интересующимся историей родного края. Яркая личность, запоминающаяся биография — как говорится, на виду. Но вот что считает своим долгом сообщить автор «Берегов мужества»:

«К сожалению, во всех советских энциклопедиях: Большой, Исторической, Географической и других — неверно указаны год и место смерти Сибирякова — 1893. Иркутск». На самом деле Александр Михайлович умер ровно сорок лет спустя, в 1933 году в Ницце. Этот факт — свидетельство недостаточного исследования жизни этого прогрессивного, так много сделавшего для севера Сибири человека. Краткое сообщение о его смерти в «Бюллетене» Арктического института осталось почти незамеченным. Четвертый том «Сибирской энциклопедии», поместивший правильные данные о Сибирякове, не был издан и находится сейчас в рукописных фондах Ленинградской публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина.

Кстати, уже после своей мнимой смерти, Сибиряков был избран в 1904 году вместе с Д.И. Менделеевым почетным членом Томского университета.

Только специалист поймет, какой огромный поиск стоит за этим скромным абзацем. Такие вроде бы мимолетные замечания рассыпаны по многим страницам книги.

Конечно, автор топонимического труда просто обязан рассказать о названиях широко известных и как будто хорошо исследованных. Но и в этих случаях он умеет найти какой-то новый поворот, свежий факт:

«С запада Таймыр омывает Карское море. А с востока?

— Море Лаптевых, — не задумываясь, ответит любой школьник.

А вот лет семьдесят назад этот вопрос поверг был в смущение любого преподавателя географии. На картах значилось: Сибирское, Ледовитое, Северное, Ледяное, море Норденшельда. Лишь в 1913 году Русское географическое общество приняло предложение известного русского географа Ю.М. Шокальского назвать громадное водное пространство, простирающееся до Берингова пролива, именем братьев Лаптевых. Указанием ЦИК СССР от 27 июня 1935 года границы моря Лаптевых были установлены в современных пределах».

Особенно же подкупает внимание автора к тем названиям, которые связаны с именами людей, истории не особо известных. Не случайно, видимо, каюру и промышленнику Сергею Журавлеву в книге отведено места не меньше, чем председателю первой советской Арктической комиссии главкому С.С. Каменеву.

С особой, пожалуй, приязнью написана глава «Разведчики глубин и создатели карт», рассказывающая о труде полярных гидрографов, к которым автор честно причисляет и себя. Здесь он выказывает себя не только дотошным исследователем, но и наблюдательным писателем: короткие, в полстранички мемуары очень точны и говорят о главном в человеке, которого он вспомнил.

Как памятники военных лет для автора топонимы, которые появились на карте Красноярского Севера в годы войны или сразу после нее — глава «Таймырский фронт».

В книгах такого рода обычно не обращают внимания на язык. Мне бы его хотелось отметить особо: в работе, где спрессована огромная масса информации, конечно, он не может быть цветистым, самоценным. Язык книги С. Попова чрезвычайно деловой — в лучшем значении этого слова: точный, емкий.

«Географические названия, — пишет С. Попов, — творение коллективного разума, причем людей, как правило, не случайных, а знающих. Как фольклор, они поэтичны, народны, мудры. Как и былины, пословицы, поговорки, они могут рассказать многое. В том числе и об истории человеческого мужества».

Мой краткий отзыв будет не полон, если не сказать несколько слов об авторе книги. Сергей Владимирович Попов всю свою сознательную жизнь посвятил Арктике, сначала работая в полярной гидрографии, сейчас — служа ей своим незаурядным пером. Вот уже почти пятнадцать лет почетный полярник практически прикован к постели. Зная об этом, с еще большим уважением относишься к его книге, стоившей автору, несомненно, очень много труда.

Закрываешь «Берега мужества» с сожалением: и потому, что закончен увлекательный рассказ, и потому, что есть архангельские, тюменские, якутские, чукотские берега Ледовитого океана. А пока не нашлось дотошного, влюбленного исследователя, чтобы вот так же строго и увлекательно рассказать о том, как шло их освоение, как памятниками первопроходцам оставались имена островов, мысов, гор и рек. Что ж, быть может, сам Сергей Владимирович Попов продолжит это дело? Прекрасная получилась бы летопись!

У арктических берегов есть отличное свойство — они хорошо помнят тех, кто не побоялся сурового дыхания Полюса и, по крылатому ломоносовскому выражению — «не положив себе предела», шел сюда.

P.S. Эту рецензию он еще успел прочесть.


## Привет, старина!


Конечно, он писал и для них. Наверняка, для него было немаловажно — как оценят его творчество, его книги, его рассказы — коллеги и друзья. Геологоразведчики — читатели хорошие, требовательные, со вкусом, бескомпромиссные. Хорошо — хорошо, плохо — кривить душой не станут. Ему была важна их оценка.

В нынешнем октябре ему исполнилось бы 75. Но Геннадий Сазонов умер молодым. До двух пятерок не дотянул. Он известный геологоразведчик. Но в памяти все же остается, как писатель Геннадий Сазонов.

Казалось бы, сугубый реалист, отчаянный бытописатель. Но его бытописание - экзотических северных краев, невероятных людей — геологов. Из трезвого бытописания просвечивает нежное и беззащитное сердце идеалиста. Их, пожалуй, на весь Союз тогда всего пара истинных и истовых романтиков: он да Олег Куваев.

В золотом фонде сибирской литературы остаются если не навечно, то надолго — сазоновские вещи: «Мамонты и фараоны», «Открыватели», «Привет, старина», «Мой дед Захар Нерчинск».

Коллеги Сазонова — «жидкие» разведчики — в те славные годы одно за другим открывали сибирские гиганты: Усть-Балык, Шаим, Самотлор, Медвежье, Уренгой, Ямбург. Им, «твердым» рудникам, звезда удачи сияла реже. Но разведанный Саурей, Лекын-Тальбей, Рай-Из, До-До, Байдарата, Оченырд раскрывали тайны Полярного Урала. Леонид Островский, Владимир Воронов, Сергей Кислов со старшим геологом партии (не коммунистической — съемочной) Геннадием Сазоновым шли в разведку и на Северном, и на Приполярном, и на Полярном Урале. Они — его сверстники и современники. Коллеги и читатели.

Вместе с ними мы вспоминаем профессионального романтика и писателя — Геннадия Сазонова.


Омельчук: Скажите, геологи: и твердые, и жидкие, газовики и рудники — хорошие читатели?

Воронов: Считаю, очень хорошие.

Кислов: И писатели неплохие. Возьмите, Владимира Обручева, геолога. Какие вещи! Чего стоит только одна «Земля Санникова»!

Островский: А Ферсман!

Кислов: Их читает простой народ и понимает, о чем они пишут.

Омельчук: Мы-то собрались вспомнить вашего замечательного коллегу и интересного писателя Геннадия Сазонова. Кто он, геолог или писатель?

Островский: Писатель.

Кислов: Для меня, в первую очередь, геолог.

Омельчук: А кто у кого воровал? Геология воровала писателя Сазонова или писательство воровало хорошего геолога Сазонова?

Островский: Сюжеты у него из жизни геологов. Он излагал житейские вещи, но определенным образом. Потом у него пошли и книжки.

Омельчук: Вы, Сергей Александрович, с ним учились?

Кислов: В Куйбышевском госуниверситете.

Омельчук: Студент Сазонов не баловался прозой?

Кислов: Нет, нет, нет. Интересный, замечательный студент. Шустрый такой парнишка. Конечно, деревенский. Очень любознательный. Я только потом узнал: оказывается, мы с ним в войну жили в пяти километрах друг от друга, в разных деревнях.

Воронов: И спорт. Гена занимался борьбой. Студент он был разноплановый.

Кислов: Для борьбы-то он тогда, наверное, был слишком худощав.

Воронов: Он из Тепловки. Из этого села и министр российской геологии Лев Иванович Ровнин. Они односельчане.

Омельчук: Сазонов об этом знал? А Ровнин?

Воронов: Конечно, Ровнин знал. У Гены есть повесть, называется «Волжские корни». Там прослеживается линия: какая разница, кто — главный геолог, а кто —просто геолог.

Омельчук: Иметь в земляках министра геологии Российской Советской Федеративной Социалистической Республики! Геннадий Кузьмич этим пользовался?

Островский: Ничуть. Он сам по себе.

Воронов: Нет, нет. Человек свободолюбивый, никогда никакими просьбами никого не напрягал, считал, что сам в состоянии сделать свою судьбу.

Омельчук: Финансирование недостаточное, быт убогий. Пойти походатайствовать и тряхнуть землячка.

Воронов: Нет. В то время было все совсем не так. Геологический главк в Тюмени все обеспечивал. Мы, рудники, были не обижены.

Кислое: Если нормально работаешь — тебе и квартиру дадут, все с тобой будет нормально. Если не разгильдяй. У Гены с бытом особых проблем тоже не наблюдалось. Все вопросы к Юрию Георгиевичу Эрвье.

Омельчук: Геннадий Кузьмич себя долго искал?

Воронов: У него сумасшедшая любовь, тяга к книгочтению. Он книги буквально глотал. Без книг — как без воды. Жажда.

Омельчук: Он писатель от жизни или от книг?

Воронов: От жизни. Огромный жизненный кругозор, сельская жизнь, учеба в университете, геологические практики и работа.

Омельчук: По диплому Геннадий Кузьмич не геолог-рудник, а геолог-нефтяник. Как ему удалось предать нефтяное дело?

Кислое: Предать? Это слово здесь неприменимо.

Воронов: Два года на практике он проводил геологическую съемку Западной Сибири. Съемка нацелена на поиски нефтяных структур, процесс чисто геологический. Картирование определенных толщ. Он загорелся, увлекся, ему это ближе. Толщи.

Островский: Посуда, палатки.

Кислое: Оказался бы на практике в буровой организации, может, и пошел бы в нефтяную геологию. Не судьба.

Омельчук: В «поле» на дальний Полярный Урал, как в космос — много с собой не возьмешь. Книги с собой брали?

Воронов: Обязательно.

Островский: В «поле» мы по очереди после маршрута читали «Доктора Живаго», «Бесы» Достоевского. Это же минуты перед сном. Джойсовского «Улисса» не смогли осилить. Даже в «поле». Не наш. Хватало на месяц чтения.

Омельчук: Известны факты, что кто-то с собой брал в поле томик Сазонова?

Островский: У него книжки хорошие — тонкие, легкие.

Воронов: Не «Капитал» Маркса.

Омельчук: А на раскрутку?

Островский: Нет, нет, нет.

Омельчук: Было ощущение: Сазонов — наш голос? Или он сам по себе?

Воронов: Мы считаем его нашим проводником. Мы народ скромный, молчаливый, но у нас есть голос — Геннадий Кузьмич.

Островский: Совершенно правильно.

Омельчук: Помните, его первые вещи получились?

Воронов: В «Красном Севере» он опубликовал небольшой очерк «Хасырей». В гротескном стиле описана жизнь водоема, превращающегося в болото, образно прослежена геологическая динамика. Гротескности в ней предостаточно: «И пасть веков разинув, поглотила...»

Островский: Написано, как про живого человека. Читаешь и просто грусть-тоска.

Омельчук: Первая книга — праздник Геннадия Кузьмича или всех коллег?

Кислое: «Старина», первая книжка его.

Воронов: Он уже серьезно писательством увлекся, мы в это время переехали из Салехарда в Тюмень. Оказались в одном дворе. Гена работал по ночам, мог в час, в два ночи постучаться: «Володя, я вот написал, заходи». Мы заходили на кухню, он читал. Не скучно. Талант рвался. Дар Божий.

Омельчук: Совершенно трезвый?

Островский: Он пил чифир. Крепкий чай. Геологический рецепт.

Воронов: Когда вместе съезжались — обязательно просили что-нибудь почитать. Он это делал с удовольствием.

Кислов: Объявляют профессиональный День геолога, первый, первое воскресенье апреля 66-го года. К нам товарищ приехал из Саратова, однокурсник Каменский. Мы к Гене завалились, он жил во дворе, там сейчас магазин «Здоровье». На 2-м этаже, балкон во двор. Он на балконе, мы ему: «Гена, мы здесь». Он в чем был (первое апреля, снег еще лежал), в трико — как обычно дома сидишь, в майке, на босу ногу — выбежал навстречу, по грязи, по лужам тюменским. Очень обрадовался.

Омельчук: А для вас это радость — наш, и силен в литературе?

Кислов: Встреча получилась очень хорошая, мы прошлись по всем нашим однокашникам, кто в Тюмени жил. День геолога с утра объявили по радио.

Островский: С утра и начали.

Омельчук: Литературный день геолога.

Кислов: Литературный день геолога. Он и литературный, и геологический, и общенародный. Закончили, все живы-здоровы оказались.

Омельчук: Леонид Яковлевич, Вы до сих пор считаете, что какой-то Куваев сильнее, как писатель, чем наш великий Геннадий Сазонов?

Островский: Сильнее или слабее? Дело вкуса. Но что говорить — куваевская «Территория» нас, конечно, потрясла.

Воронов: Очень меня потрясла Генина книга «И лун медлительный поток».

Островский: А мне запал «Мой дед Захар Нерчинск». Прелесть — детство его, про деда, про деревню свою. Пронзительная вещь. Сазонов — книжник до мозга костей. Мы уже квартирами обжились, полки у всех с книжками. Гена приходит, первым делом начинает потрошить полки. Уносил. Говорил: что вы меня ругаете, книга — не личная вещь, а общественная, прочитал — передай: пусть другой прочтет.

Воронов: Манера его языка ни с кем несравнима. Он крутит, крутит, крутит, многое надо осмыслить, потом поймешь.

Кислов: Я чему отдаю дань: он архивы (или дневники?) Анны Митрофановны Коньковой привел в художественную структуру. Мы немножко знаем быт и жизнь наших аборигенов. Насколько это правдивая и реальная вещь! «И лун медлительный поток». Возвышенная правда.

Омельчук: Вы вместе учились, вместе приехали в Тюмень, не предполагалось, что нашего коллегу, правоверного геолога, все-таки клюнет этот жареный петух писательства?

Кислое: Я не предполагал. Это неожиданно.

Островский: Для меня не неожиданно. После маршрута приходил, у костра (экзотика!) кто спать, устаешь же за день, а он все писал, вел дневниковые записи, работая по ночам.

Омельчук: С трудом Кузьмич просыпался?

Воронов: Ночами сидел, писал, конечно, ему было трудновато.

Кислое: Такая деталь. Мне рассказывала его жена Розалинда, когда они уже квартиру получили на Профсоюзной. К нему часто обращались его коллеги-геологи, начинающие пробовать перо, приходили к нему домой запросто. Роза говорит: у нас дверь не запиралась. Приходили утром, днем, вечером, могли остаться ночевать. Приносил, допустим, начинающий писатель рассказ на двух страничках — Гена свой отзыв обязательно напишет на пяти страницах. У него такая черта, обязанность и обязательность: не просто прочел-не прочел, ладно, иди печатай, все нормально, а непременно разбор, анализ. Строго и требовательно.

Омельчук: Если вспомнили Розалинду — женолюб был ваш товарищ?

Кислое: Я знал только его Розу.

Воронов: А я знал всех.

Омельчук: А сколько у него их было?

Воронов: Две Тамары, Юля и Роза.

Омельчук: Все законные?

Воронов: Законные. Тамара была березовская. Прожили недолго — не сошлись. Она осталась в Березово. Вторая Тамара — салехардская. Юля уже тюменская.

Кислое: Потом появилась Розалинда.

Островский: Роза могла адаптироваться к его делам, у нее очень строгий, крутой характер, она могла диспетчировать им во всем. Юля тихая женщина, скромненькая и, конечно, не вытерпела образа жизни писателя-геолога.

Омельчук: Честный мужчина: полюбил — женился?

Воронов: Да.

Омельчук: На сторону?

Островский: Нет, нет. Березовская Тамара была учительницей, салехардская Тамара заведовала краеведческим музеем, Юля — студентка. Роза работала в аэрокосмической партии.

Омельчук: Космический масштаб? Все женщины Сазонова чем-то похожи?

Воронов: Совершенно разные.

Островский: Небо и земля. Земля и космос. Сазоновский выбор непредсказуем, Тамара первая — высокая, стройная, красивая женщина. Тамара вторая попроще, но более женственная, а Юля — серая мышка. Розалинда — центр управления полетами.

Омельчук: Сазонов сделал свой сущностный выбор?

Кислое: Сделал. Не в пользу геологии. Он член Союза писателей.

Омельчук: На ваш взгляд, почитателей и читателей Геннадия Сазонова, он свою Главную Книгу успел написать?

Кислое: Нет, конечно. Умер в 54 года. Самый расцвет. И — скончаться. У него астма была в сильной форме, он задыхался. Розалинда рассказывала, каждую неделю, книг же очень много, каждую неделю с пылесосом вычищала. Он даже в квартире жить не мог — пыль. Мы ему в областной библиотеке 50 лет отмечали, юбилей. Он был как огурчик.

Островский: Мне кажется, нет. Правда, его последняя вещь «И лун медлительный поток» может на Главную претендовать.

Воронов: Он подходил к более высокому уровню, у него шел прогрессивный рост, писательский.

Островский: Мы его признали, он — писатель. Если геолог — то бывший.

Воронов: На юбилейном вечере я спросил: ребята, какие книги нашего однокашника вы знаете? Называли «Захар Нерчинск». Я говорю, давайте я сейчас прочитаю отрывок из «Волжских корней». Я прочел, но все, пожалуй, впервые слушали эту вещь.

Островский: Помню 63-й год. У меня первый полевой сезон, я еще неграмотный, служу радистом, едем на теплоходе «Юрий Гагарин» в Березово. На борту группа саранпаульских геологов, человек 20. Отплыли, на вторые сутки по радио сообщение: «В космосе Валентина Терешкова». Буквально в ту же секунду Затонский и Сазонов по каютам всех нас распинали, подняли, вытащили на палубы, кричат: давайте сочиним Валентине коллективную телеграмму. Пишем в космос Терешковой: «Поздравляем! то да се, борт теплохода «Юрий Гагарин», саранпаульские геологи». Сазонов впереди, он сочинитель. Радист говорит: нужна подпись капитана. Они к капитану, кэп прочитал, на колени упал: «Хлопчики, моя подпись первая». Сазонов: «Ящик коньяку, и нет проблем». Капитан: «Поставлю два». Нам на пару дней хватило.

Воронов: Вот что мы забыли. На похоронах Геннадия Кузьмича 22-го, по-моему, апреля 1988-го года все тогдашние и писательские, и просто начальники пообещали выпустить сборник его избранных произведений. Сборник не вышел по сей день. XXI век на дворе. Роза должна была собрать. Но она трагически погибла. После его смерти бредила: «Гена зовет меня к себе». Утонула.


## Библия тайги


Сценарий телефильма


Панорама сибирской тайги.

Хантыйский мир — панорамы Геннадия Райшева


Автор (за кадром):

Что мы ждем от книги? Что есть книга? Формула жизни? Рецепт счастья?


Я ничего о нем не знаю. Вообще я с другой планеты.

Инопланетянин. Хорошо — из другого времени. Но научился читать на земном языке, на языке землян — на русском, на хантыйском. У меня одна книга. Всего одна книга. Его книга. Что я узнаю о Земле? О человеке?

Да, человек слаб, и ему трудно на Земле, и много вызовов предлагает ему жизнь, он должен их преодолеть, но — не бороться и побеждать. Ведь нельзя же бороться с матерью и побеждать мать. Слабый земной человек побеждает, когда принимает эту жизнь, когда его человеческая природа живет в согласии со всем — живущим живым.

Это — главный урок писателя Еремея Айпина. Писателя землян, говорящих на хантыйском языке.

Язык воды.

Речь травы.

Разговор тайги.

Молчание камня.

Бог придумал человека, чтобы человек рассказал о его замысле. Писатель — тот, кто знает язык воды, слышит речь травы и разговор деревьев, понимает молчание камня.


Финно-угорский конгресс в Ханты-Мансийске.

Столица Югры принимает всех угров мира.


Титр: Василий Сондыков — председатель Думы Югры

Синхрон.

Сондыков: Начну с того, что мы с ним земляки. Соседи. Еремей Данилович родился в Нижневартовском районе, я — в Ханты-Мансийском. Судьба свела нас, я молодым парнем приехал в Нижневартовский район. Когда выборы были в Верховный Совет Союза, мы даже соперниками были, в 1989 году. Я честно и блестяще проиграл выборы Еремею Даниловичу.

Омельчук: А соперниками по невестам?

—  Нет, нет. Еремей Данилович уникальнейший, удивительный человек, действительно, не только состоявшийся политик, поэт.

—  Сондыков — все-таки проиграл, проигрывать всегда обидно — не затаил обиды на соперника Айпина?

—  Когда соперник сильный...

Самое главное, он — наш человек, отстаивал в союзном парламенте интересы территории, которая его избрала. По характеру он жесткий, если сказал, надо отстаивать эту позицию, он обязательно отстаивает.

—  Ершистый?

—  Не ершистый, нет. Но — упертый. У него большая мудрость. Мне нравится с ним работать, я работаю с ним в нашей Думе много-много лет, он возглавляет Ассамблею коренных малочисленных народов Югры, прекрасно ею руководит, очень много бывает в деревнях, селах, встречается с коренными югорчанами. Благодаря его настойчивости мы дюжину законов приняли именных, по коренным малочисленным народам Севера. Немаловато.

—  Еремей уперся — с ним договориться уже невозможно?

—  Можно. Я, например, могу это делать. Еремей Данилович, наверное, уважает меня, я тоже абориген, мы находим консенсус, поскольку мы оба ханты и кто-то должен кому-то подчиниться.

—  Еремей всегда за правду?

—  Я думаю.

—  Или за истину?

—  Он правдивый человек, поэтому и народ его любит.

Омельчук: Лукавить не умеет?

Сондыков: Нет, нет.

Конец синхрона.


Автор (за кадром):

«В тени старого кедра». Так он назвал свою книгу. Что-то надиктовало. Имя книги. И формулу жизни.

Писатель Еремей Айпин живет небогато. Впрочем... Главное богатство жизни он себе позволить может: в тени старого кедра.

Его лесной дом — в хорошем кедраче. На окраине ставшего родным Ханты-Мансийска. На берегу обской старицы. Где и сегодня можно в разгар ягодного сезона встретить свежие медвежьи следы. И он всегда может посидеть-поразмышлять — в тени старого кедра. Вечный кедр плохого не посоветует.


Дом писателя в тайге. Кедровая околица. Рядом — старица Оби.

На песчаном берегу - свежие следы недавнего гостя - медведя.


Титр: Еремей Айпин —писатель

Синхрон.

Айпин: Тайга — это живое. Надо знать ее язык. Мой род вообще славился. Большим медвежатником был мой дедушка Роман. Как только он встречал медведя, бросал ружье, брал рогатину и сразу шел к медведю, подзывал к себе. Он ружье совершенно не признавал в охоте на медведя. По рассказам, на реке Аган не было сильнее человека, чем мой дед. Мои медведи, к счастью, думаю, большинство из них, до сих пор бродят по нашим лесам и радуют природу. Медведя считаем братом человеку, с ним можно разговаривать, с ним можно советоваться, с ним можно решать проблемы, с ним можно уговариваться, договариваться с человеком. Вот я разговариваю с тобой так же, как во времена моего детства принято было разговаривать с медведем. Жизнь существует, и у жизни нет конца. Я думаю, это очень правильно, очень верно толкуют ханты. Человек живет по преданию — я с детства знаю это предание — ханты просто переходит из одного состояния физического в другое, потом в третье, потом в четвертое, потом в пятое, потом в шестое, а душа его жива, она навечно существует, воплощается в различные предметы, вещи, потом может заново родиться, только с другим именем, в другом роду, в другом, может быть, племени. Жизнь не имеет конца.

Так что, здравствуй, брат моего племени.

Омельчук: Наш земной путь — только часть пути?

— Бесконечного пути. Предназначение свое надо выполнять, это ему дано сверху. Мне думается, я многие свои жизненные предназначения выполнил. К примеру, смастерил первую свою нарту оленью, сел и поехал. Это очень важно — я сделал нарту, значит, я могу делать нарту. Немного позднее, учился в школе, отец мне подсказал, и я срубил свой первый облас из цельного дерева, сел и на своем обласе поехал по реке. Это работа, скажу, сложная и тонкая, своего рода искусство, а я сделал. Потом я построил дом. А когда не стало моего отца, когда он ушел в другой мир, ко мне перешло, как единственному сыну — его хозяйство. Все оленье хозяйство перешло ко мне, я теперь ухаживаю за этим хозяйством, смотрю, чтобы все в жизни шло так, как положено, как предначертано сверху. Я в детстве слышал очень много устных рассказов, я читать не умел до девяти лет, от бабушек, от дедушек, от отца, от матери слышал разные истории, все эти истории накапливались в моей голове, я их не забывал. Когда я написал первый рассказ, мне стало легче, я как бы освободился от груза, который давил на мою голову. Я думаю, все книги, которые я не написал, или герои, которые живут во мне, они все время давят и просят, чтобы я выпустил их в жизнь. Это, кстати, одна из самых тяжких участей человека. Я теперь понял, писать — очень тяжелая участь тех, которым это предначертано. Я сравниваю свою работу с шаманством: многие мои братья, дядья, мой дедушка были шаманы. Шаманство — очень тяжелая участь. Когда человек шаманил (я смотрел в свое время своего крестного, моего крестного отца звали Ефрем, он шаманил), он переживал болезнь того человека, которого лечил: как бы брал на себя болезнь этого человека и освобождал от болезни. Писатель должен найти в себе силы избавиться от болезни — очень тяжелая участь. Я смотрю на писательский труд — на работу настоящего шамана. Это практически одно и то же. Каждое мгновение жизни я просыпаюсь, я засыпаю, я встаю, слушаю кого-то, иногда иду, иногда просто сижу, но когда я начинаю засыпать — мне непременно вырисовывается картина, или появляется герой, который что-то говорит, что-то рассказывает, я вижу, куда он движется, и завтра я должен, сев за стол, отметить его шаги, его поступки, куда он повернул, как он поступил, почему так поступил и что он сказал. Письменный стол — очень маленькая толика труда, когда сидишь за письменным столом, это более легкое состояние. Сейчас я ничего не выдумываю, практически ничего. Человек, если он родился и обрел разум, должен искать истину. Я главную книгу еще не написал. Когда я заканчиваю книгу, каждую свою книгу, каждая моя книга кажется мне, что она моя главная. Потом оказывается, что это не главная моя книга. Я свою главную книгу еще не написал.

Я не нашел героя, который сказал бы или показал путь, куда мы должны двигаться. Мне надо очень определенно найти путь или героя, который еще не родился, но который повел бы человечество, как раньше мы говорили? — к светлому будущему. Понимаете? Это очень важная проблема, которая меня волнует.

—  В тайге не пропаду?

—  Нет, конечно. Человек пропадает тогда, когда у него иссякают силы, чаще всего духовные. Уже не на что ему опереться, тогда начинает пропадать.

Омельчук: А если есть Верховный Отец — человек не пропадет?

Айпин: Да, не пропадет. Жизнь ханты проходила через меня в устных легендах, преданиях, историях, в сложных жизненных ситуациях я всегда убеждаюсь, что народ прав и это мне помогает жить.

Конец синхрона.


Автор (за кадром):

—  Еремей Айпин — русский писатель. Не только по языку. Ему, как всякому русскому писателю, мало — слов, мало — книг, мало — читательского признания.

Ему обязательно требуются дело и действие.

В его семи жизненных ипостасях есть большая политическая жизнь. Деятеля и бойца.

Он — воин в последнем союзном парламенте, боец в первом российском. Он — самый большой долгожитель законодательной Думы родной Югры, ее вице-спикер. Он создал и руководит — единственной на парламентском пространстве России — Ассамблеей депутатов коренных народов Югры.

Это ему надо.

Это — неизбежно.

Это вытекает из его писательского творчества — активное продолжение его авторской позиции.


Титр: Геннадий Кельчин — журналист, поэт

Синхрон.

Кельчин: Я думаю, наш Еремей — как вождь, ведущий или идущий впереди народа человек. А как он пишет! Больше 20 лет как мы знакомы. Я с ним познакомился здесь, в Ханты-Мансийске, когда создавали общественную организацию «Спасение Югры». Время стояло очень тревожное. Тогда в Ханты-Мансийском округе большие дела творились — нефть большую добывали. Под это дело захватывали оленьи пастбища, таежные места для сбора ягод, орехов. Земля горела. Ехал дедушка по родной земле и плакал, потому что нефтяники, газовики, чтобы занять исконные места народа, сжигали, чтобы уходили они. Так было. Еремей Данилович Айпин одним из первых поднял вопрос о взаимодействии нефтегазового комплекса и коренных малочисленных народов. Большие результаты. Сейчас посмотрите: местное население создало общины, имеет стойбища, пастбища для выпаса оленей. Нашли места общего соприкосновения, живем теперь вместе. Он самое главное для меня — наставник, учитель. Я смотрю на него и равняюсь на него. Хотя мне тоже немало уже лет. Мы в 1989 году были в Пицунде, два месяца шел семинар писателей малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока, мы там очень близко познакомились. Никогда конфликтов не было. Он мои рукописи проверял и давал советы. Очень полезные.

Конец синхрона.


Выставка Геннадия Райшева в библиотеке Югры. Книжная графика.

Серия иллюстраций к книгам Еремея.


Титр: Геннадий Райшев — художник


Синхрон.

Райшев: Мне пришлось сделать новый вариант изобразительный, он перешел в символические образы.

Омельчук: Пусть писатель разливается мыслью по древу, как Обь в половодье, а у художника задача — строго по руслу?

—  Многословие абсолютно не годится.

—  Что подкупило в книжке Айпина?

—  В первую очередь, драматические события, острота мысли и чувствования. Они сразу подстегивают: а как же это изобразить? Он и лирический, и драматический, такая интересная смесь двух начал. Где-то он идет как лирик, естественно, есть пейзажи, которые предваряют как в серьезной классике, серьезные события. Художник он замечательный. Пронзительная вещь.

—  Геннадий Степанович — мужчина несентиментальный?

— Я?

— Да.

—  Я сентиментальный.

—  Были страницы — слеза катилась?

—  Да, да, да. Есть такие.

—  Рассиропился художник...

—  Да, да, есть такие страницы. Видите, надо было найти символический знак, чтобы эпоха эта выразилась. Вот дырочки, попросту говоря — звездочки. Понимаете, это же разрыв пули звездочка.

—  Еремей — свободная личность?

—  Когда он становится художником, он совершенно становится свободной личностью. Как художник он абсолютно честен.

—  Когда Геннадий Степанович заметил земляка Айпина, молодого современника?

—  Очень давно было, в 70-е годы где-то. Пришел молодой, интересный внешне, кудрявый поэтический человек.

—  А жестковолосые ханты кудрявыми бывают?

—  Бывают, бывают. Довольно-таки часто. Это говорит о том, что наши предки южные люди. Да, пришел кучерявый, потом обнаружилось, что он и писатель совсем неплохой, абсолютно живой поэт. Я проиллюстрировал несколько его книг, «Звезду утренней зари», «В тени старого кедра». Еще одна книга серьезная «Богоматерь в кровавых снегах».

Омельчук: А книга, которая легла на сердце?

Райшев: Вот эта, она связана с большой трагедией северного народа. Трагедия шекспировского накала.

Автор (за кадром).

Контекст... Если существует контекст мировой литературы — наш Еремей Айпин вписан (вписался?) в ее контекст.

Он актуален. Еремей Айпин актуален. Сегодня особенно.

Человечество столкнулось с главной проблемой бытия. Прогресс — это способ выживания человека в бытии? Или прогресс — изживает человека? Прогресс — окончательная утрата природного человека?

Чем мучаются, чем смятены айпинские герои, что они теряют, что утрачивают? Их сегодняшние смятения — завтрашние заботы всего человечества? Перспективы? Шансы?

Наша судьба, конкретная, наша с вами — вот главный творческий вывод Еремея — судьба человечества. Без деления на малых и больших.

Сбережется в своей единственности и неповторимости простой охотник Алеша? сбережет свою нетленную душу — есть шансы у всего человечества.

Или: прогресс неумолим и безжалостен?

Сегодня Алеша... завтра Джон, Дэн, Луис, Луи, Эрнест, Хасан, Рабиндранат.

Все.

То, что происходит с человеком в самой глухой точке планеты — неизбежно для всех мест человеческого обитания.

Сегодня в Югорской тайге... Или человечество уже окончательно потеряно?


Знаменитые эстонцы, венгры, бретонцы, финны — участники Всемирного финно-угорского конгресса в Ханты-Мансийске. Как-то удачно конгресс совпал с юбилеем Еремея.


Синхрон.

Титр: Валтон Арво — эстонский писатель

Валтон: Я читал его самый знаменитый роман «Богоматерь в кровавых снегах», мы его перевели на эстонский язык. Очень сильный роман, настоящий гимн хантыйской женщине. Очень сильная вещь. По крайней мере — великая вещь.

Омельчук: Еремей — нежный мужнина или нежный писатель?

—  Да, если судить по последней книге его полюбовных новелл.

—  Полюбовные новеллы?

—  Да. В последней книге «Река в январе» он — нежный мужчина, а в «Богоматери» — суровый человек. Есть и то, и другое. По духу он свободный. Но он, понятно, при власти, и должен... Власть не дает свободу, отнимает, конечно, отнимает. Человек при власти должен сперва подумать, что сказать, а потом подумать.

Омельчук: Разве свобода — это не подумать?

Валтон: Он все-таки политик, хороший политик, если держится при власти. Но по духу он среди политиков очень свободный. Творческий.

Конец синхрона.


Синхрон.

Титр: Петер Домокош — профессор филологии (Венгрия)

Домокош: Я его хорошо знаю, когда он появился в литературе — самый молодой, самый талантливый, жил в тяжелых условиях, работал. Мне, в первую очередь, он интересен, как самобытный, оригинальный. Я не вижу следов того, что он очень прилежно классическую русскую литературу читал, пробует следовать за кем-то из известных, современных русских писателей или классиков. Он просто хантыйский человек, с хантыйской душой, силой и тематикой. У своего народа и среди писателей финно-угорской литературы — звезда. Да. Звезда Югры.

Конец синхрона.


Синхрон.

Титр:Моринг Кирсикко — журналист (Финляндия)

Кирсикко: У него очень умные вещи, он философский человек. Из философии. Природа, небо, космос — многие разные уровни. Тепло, тепло, тепло, приятное тепло — мужчина. Муж.

Омельчук: Муж?

—  Мужчина. Очень, очень интересен. Мы разменники, у нас сердце, как у вас.

—  Финское сердце, сибирское сердце?

—  Есть, тук-тук-тук. Финское и ханты, манси сердце — тук-тук-тук. Сибирское небо — это наше небо тоже. У нас тоже тайга в Финляндии, мы люди из лесу.

Омельчук: Сердце в лесу?

Кирсикко: Да, да.

Конец синхрона.


Синхрон.

Титр: Самсон Норманн де Шамбур Доминик — писатель (Франция, Бретань)

Доминик: Я написал работу про его творчество. У меня было представление о нем, но, конечно, есть разница между действительностью и мечтой. Всей душой я мечтал написать про него и про Север, он был моей правдой и до сих пор нет никаких разочарований. Он мне помог, мы поняли друг друга. Я сказал бы лучше, что он укрепил мои ощущения. Может быть, потому, что сам я родился во Франции, но я бретонец. Полуостров Бретань находится на Атлантическом берегу Франции, у нас собственный язык, на та собственная культура. Это какое-то эхо культур. Мы далеко, но мы слышим друг друга. Это эхо народов. Роман Айпина я перевел на французский — это сага о ханты. Вместе с Еремеем я рассказываю про все, что происходило в ходе XX века. Очень интересная книга, я очень рад, потому что роман стал финалистом премии «Медичи». Он не получил приз, но был в финале. Поэтому это... ну хорошо. Сейчас перевожу «У гаснущего очага». Мне кажется, нельзя говорить, что произведения Айпина — это только книги Айпина, он сам, конечно, писал, но и все его предки, все родные травы и деревья тайги, в которой он вырос, они тоже писали эту книгу. Он продолжает сотворение мира своими книгами. Писатель всегда немножко бог.


Синхрон.

Титр: Каталина Надь — переводчица (Венгрия)

Каталина Надь: Я сама пробовала его переводить, показала другим специалистам. Они сказали, что перевод прекрасный: почему Вы ищете переводчика, если сами в прекрасном стиле можете переводить? Так началось. Это роман «У гаснущего очага», после этого перевела «Божью Матерь в кровавых снегах», а в честь юбилейного дня рождения Еремея, в подарок, я переводила первый его роман «Ханты, или Звезда утренней зари». Я переводила как чувствовала, показать венгерским читателям, которым он хорошо знаком, первое произведение, из которого росли и выросли другие произведения. В его первом романе «Ханты, или Звезда утренней зари» есть все, что характерно для творчества Еремея. Когда переводила Еремея, заметила, что он — уникальный человек, он, знаете, просто не пишет, я могу сказать, что он не пишет, он творит, как Бог. Он сын Бога. Такой талант, я не встречала другого такого человека, такого писателя. Я, конечно, читаю произведения писателей малочисленных народов, но среди живущих, кроме Еремея, я не нашла такого сильного. Стиль уникальный, он сам такой характер, что надо поискать во всем мире, не найдешь такого. Так глубоко чувствует, так глубоко думает, а мировоззрение у него как у ханты. Я посмотрела, кто уже получил Нобелевскую премию: этот, этот — и подумала, о! если они получили, тогда Еремею обязательно нужно, ведь он в 10 раз талантливее. У ханты нет своего Союза писателей, у венгров есть. Союз венгерских писателей предлагает своих писателей, финский Союз писателей тоже предлагает на Нобелевскую премию. А вот у ханты некому предложить. Я думала, что мы, венгры, должны этот шаг сделать, пошла к президенту венгерских писателей и сказала: если вы не против, я буду на конгрессе читать мое предложение. Это именно тот момент, когда я должна вперед шагать. Здесь, в Ханты-Мансийске проходил конгресс финно-угорских писателей, и перед участниками я прочитала предложение, никто не был против. После этого я в Будапеште через почту посылала все документы в комитет Нобелевской премии по литературе, в Стокгольм. Нобелевская академия отвечала мне, получили Ваш пакет и зарегистрировали. По-моему, это праздник в жизни ханты, праздник писателей малочисленных народов: на столе комитета Нобелевской премии книги хантыйского писателя Еремея Айпина. Великий писатель и прекрасные произведения! Ждем в тайне, если в этот год нет — тогда в следующем году или попозже. Серьезно скажу: мало таких людей и таких писателей.

Конец синхрона.


Слияние Оби и Иртыша. Великий сибирский перекресток.

Погожий июльский денек. Обский берег — Югорский материк.


Автор (за кадром):

— Это священное место. Избранное место.

Как ему не быть священным!

Здесь сливаются два мощнейших водных потока планеты. Иртыш и Обь.

Здесь сливаются два сильнейших потока тепла. Жаркая Азия несет эти потоки к Ледовитому океану.

Здесь сходятся две тверди: заканчивается Юг и начинается Север.

Этот перекресток стихий — родина. Югра.


Синхрон.

Титр: Еремей Айпин — писатель

Айпин: Разумеется, я человек воды. И человек реки. Вода — это жизнь. Целое царство, в котором живут свои боги, богини, свои покровители, покровительницы, мы им поклоняемся. Душа все время тянется к воде, к простору. Когда попадешь в замкнутое пространство, где нет реки, чувствуешь себя замкнуто, вода — всегда бесконечность, бездонность, бескрайность. Я рос на маленькой тихой таежной речке, на реке Аган. У Агана есть своя покровительница, она управляет рекой, с ней надо иметь очень хорошие отношения. Конечно же, надо хорошо знать реку, все ее повороты. Каждый ханты, который живет на реке, знает каждый крутоярчик на берегу, каждый островок, всю реку. Нет на Агане ни одного поворота, нет ни одного закоулка, нет ни одной извилины, которая бы не имела названия собственного. Я не задирался, и Аган меня всегда выручал, помогал, во всяком случае, выживать. Наверное, человечество не умело бы делать множество вещей, которые может делать мой народ. Прежде всего, конечно же, это наши очень теплые взаимоотношения с нашими верховными покровителями, они расписаны очень точно, у каждого покровителя свой характер, мы должны все их особенности учитывать, чего другие народы наверняка не имеют. Опыт моего народа, если взять природу, рассматривая ее, как божество, наши взаимоотношения с природой, со стихиями, с той же водой, с тем же огнем, с дождем, с ветром, с громом, со всеми явлениями природы, как к ним относиться, как их успокаивать, как мы с ними должны жить. Этот опыт накапливался, конечно же, тысячелетиями, я думаю, другие народы не имеют такого северного, сурового опыта, который имеем мы. Очень много вещей не было бы без языка моего народа: родной язык имеет очень много преимуществ по сравнению с другими, это масса песен, очень много фольклора, очень много историй. В моем памятливом языке вся история человечества, история планеты, история Вселенной, понятая по-своему. Практически с помощью языка ханты объясняли происхождение Вселенной, откуда мы пришли, куда идем и куда придем. Куда идем. Народ говорит, зная самую дальнюю перспективу, которая ждет человека: конечно же, человек идет к обожествлению. Во всяком случае, народ ханты идет к обожествлению. Он перейдет из одного состояния в другое. В принципе каждый мой рассказ, каждое произведение — это река. Это река. Начинается течение мыслей, слов, образов, я не могу представить книгу без течения. Женщина — это вода. Женщина не только вода, женщина — это все. Жизнь и больше жизни. Пожалуй, больше жизни. Все зарождается от женщины и уходит вместе с женщиной.

Омельчук: Когда-нибудь думал, что бы потеряла мировая литература, если бы в ней не было Айпина?

Айпин: Мировая литература ничего бы не потеряла. Я бы все равно появился, назывался бы, может быть, не Еремеем Айпиным, а другим именем. Я бы родился каплей воды, травиночкой, иголочкой с того кедра, пылинкой с того берега. Я бы все равно родился. Без меня жизнь невозможна. Мы подарили владыке Оби монету, подарок, он увидит этот подарок и подумает о нас хорошо, он пошлет нам удачу в рыбной ловле и в жизни, и в движении по этим водам. Все он нам пошлет. В то же время мы уверены в себе, заложили веру в себя, что мы очень прекрасный подарок сделали владыке Оби и нам будет хорошо. Владыка реки может организовать удачу за письменным столом. Может, конечно, он может. Вода великое явление. Ханты-мансийская гора — это местечко, откуда зародилась Земля после Всемирного потопа. Это наша легенда, она давно существует и всегда подпитывает меня, писателя, и народ подпитывает. Мы живем в центре Земли, живем оттуда, откуда образовалась Земля. Это знак спасения человечества. Да, да, да. Когда был Всемирный потоп, во время потопа со дна морского океана птица-утка достала кусочек великой маленькой земли. Из этой маленькой земли — планеточки стала расти вырастать Земля. Расти, расти, расти. Большая Земля выросла. Утка сложила свое гнездо, из этого гнезда пошли и разлетелись птицы, пошла жизнь отсюда. Именно в этом месте. Из этого места. Это самое большое святилище наших ханты и манси. Начало мира здесь. Ни где-либо, а именно здесь. Конца жизни нет. Конца у меня тоже не будет. Я стану песчинкой, капелькой воды, травинкой. Я вечно живой. Без меня жизнь невозможна. Понимаешь? Не ставь себе вопроса: зачем живешь? Без тебя жизнь невозможна.

Конец синхрона.


Автор (за кадром):

— Человек приходит в этот мир вдосталь наговориться на родном языке, услышать предания и сказки своего народа, поймать свою рыбу, выпасти своих оленей, победить своего медведя, сказать свое слово, продолжить свой род, создать свой мир и...

Разве мало?

Создать свой мир и...

Нет, не умереть...

Жизнь на Земле устроена так, что смерти здесь, на ней, места нет.

В этом мире ничто не умирает, только — перевоплощается.

И как после этого не осознать:

Без меня.

Без тебя жизнь немыслима, невозможна.

Человеку везет дважды.

В первый раз — когда он родился.

И сразу же — второй раз — он родился именно здесь и именно в это время.

Кажется, у человечества — единое время. Но, наверное, это не так. Кто-то ушел далеко по дороге времени. Кто-то не торопится, потому что это — суета, торопить время.

Здесь, в тайге, в которой родился Еремей Айпин, все еще первое время человечества, когда человек среди воды, деревьев, камней и своих богов. Библейское время. У каждой книги есть шанс — стать библией.

Какую книгу все время пишет уроженец этой тайги Еремей Айпин?

Он пишет библию родной тайги.

Существует русская формула индивидуального оптимизма, сформулированная главным пессимистом России Андреем Платоновым: «Без меня народ не полный».

Еремей Айпин вселенски идет дальше. Да только одна эта его мысль достойна хваленой Нобелевской премии. Если Нобелевская премия достойна ее.

—  Не задавай себе вопрос о смысле жизни.

В его Библии записан главный завет для человека. Услышите:

—  Без тебя жизнь невозможна. Завидная участь писателя: говоришь сам, только ты, а оказывается — тобой! — говорит народ. Твой народ. Признаем: особый народ, народ другого времени. Когда народу надо высказаться, сказать что-то срочное, он и рожает своего Айпина. Без Айпина — народ не полный? Без ханты — человечество не полное?

Риторические вопросы. И как бы пафосно ни звучало: не рассчитывая на абсолютный ответ — вопрос поставить можно: а обошлось бы человечество без Айпина?

Наверное, обошлось... Но сколько бы утратило!

—  Я центр жизни. Без меня жизнь невозможна.


Плывут титры:

«Библию тайги» хантыйского писателя Еремея Айпина

снимала творческая группа телекомпании «Регион-Тюмень».


Ведущий, автор — Анатолий Омельчук.

Телережиссер — Вера Федорова.

Операторы — Сергей Лыкасов, Юрий Зеленин.


## Тебе в Тибет


Тринадцать шагов к Лхасе


* * *

Одинокая звезда. Полная луна.

Луна потеряла свою дорожку в океане.

Кто похитил? Кто своровал? Куда исчезла?

Куда пропала лунная дорожка?

Что приключилось с этим миром?

Что — приключится?

Неразрешимы смыслы бытия.


* * *

не задалось мудрецам:

у России на всю историю не случилось ни одного мудреца

последний шорох листа

листопад в саду Конфуция — на родине уже выпал снег

требуется ли нам свой Конфуций?


* * *

снег на пекинских кипарисах

ранняя зима на главной улице государственного спокойствия

загадка мироздания неразрешима:

какой дракон украл лунную дорожку?

не забыть — порадоваться предстоящему рассвету.


* * *

кто замесил эту вдохновенную глину за облаками?

кто возбудил спокойную твердь?

вместе с мощным самолетом на полосу присела ласточка,

под маской высокомерия с изысканной небрежностью

ты прячешь свою раненую душу.


* * *

женщина похожа на волну

красивая волна.

красивый ветер рисует иероглифы на воде,

какая изысканная каллиграфия!

жизнь... Рисунок ветра на воде.


* * *

Остров. Вечному лету отсюда некуда деться.

Брутальный Мао смотрит с мятых юаней.

Сольем твой небесный инь и мой земной янь.

Не забыть удивиться сегодняшнему закату.


* * *

и здесь около Великой Китайской стены

в жгучем осеннем багрянце

стыдливо застенчиво желтеет лиственница

желтый дождь хвойного листопада

всё великое бессмысленно


* * *

конвой луны

сладок вкус после долгой разлуки

тяжелый, как бедро женщины — сон счастья

Всё — труд. Даже дерево — труд природы

я уже не умею, да и не хочу любить


* * *

грустный путник на бессмысленной стене

лист рябины горящей — людская тщета

куда бегут строем пылающие деревья на вершине?

на пути в Лхасу смири гордыню,

ничего не разумея в этом мире

Богу удалась и нынешняя осень


* * *

помолиться в разреженном воздухе:

чтобы у моих близких было хорошо

чтобы у меня все было хорошо

чтобы у тебя все было хорошо

звезды и горы — небо над Тибетом.


* * *

Китайские холмы — застывший ветер,

мы — будущее!

мы всегда чье-то (и для кого-то) будущее,

даже для самих себя.

кто-то думал о будущем и старался для него,

что получилось? получилось ли будущее?

следует только посмотреть в зеркало —

сбылись ли надежды человечества?


* * *

Север — это вершины. Высоты. Высота.

Север — высокогорье равнин.

Путь на Север начинается с Тибета.

Север начинается с Тибета.

Холод высоты спускается к океану Севера.

Лхаса — это вся моя тундра —

ненцы, селькупы, ханты —

собрались в одном городе. Коллективные одиночки.

Где у Севера начало?

Где он начинается?

Где конец нескончаемого Севера?


* * *

листопад в императорском саду

императорский листопад

императорский шорох императорских листьев

куда полетела бабочка листа?

подхваченная порывом взбесившегося ветра?

этот порыв напомнит о непрочности жизни

Небытие — разгадка бытия.


## Возвращение на Север


Обь у моей родной деревни Могочино течет строго на Север. И если она здесь делает изящный величественный поворот, течение в высоких берегах с темными ельниками и кедрачами — это самое выразительное место Оби моего детства.

Куда течешь?

На Север.

И было ясно — неизбежно Обь вольется в свой Северный океан. И для меня Север — неизбежно. Душа ведь как река. Положено по судьбе — на Север, значит — на Север!

Север... Неизбежно!

Я его никогда не покидал. Нет необходимости возвращаться.

Он в душе.

Текучая душа вливается в Северный океан. Океан Севера.

# Примечания

1

Зимовку на Каре посетили гости: солдат из Пустозерска и понятой с тремя самоедами-проводниками. Пришли они вовсе не для того, чтобы разузнать о житье-бытье или тем более помочь. Солдат имел приказ допросить подштурмана Великопольского по делу его бывших командиров Муравьева и Павлова. Для фискальной системы тогдашнего сыска не существовало непреодолимых препятствий даже в Арктике!