# Огненный крест

Н. В. Денисов

# ПТИЦЫ ПЕЧАЛИ

## (Стихотворения поэтов кадетского круга)

> «Здесь, на чужбине, каждый из нас

> должен помнить, что он представляет

> нашу Родину, и высоко держать русскую честь».

> Генерал Врангель


> Всё меньше нас, и час настанет,

> Когда, покинув этот свет,

> Пред Императором предстанет

> Последний строй Его кадет.

> Константин Бертье де ла Гард


В этом повествовании речь поведу о поэтах. Как обозначено в подзаголовке, о поэтах кадетского круга. Об их творчестве, об их судьбах, об их биографических приметах. Все они, в том числе и не кадетские, а вообще русские эмигрантские поэты «первой волны», а это истинные патриоты, писали, в основном, о России, находясь вне России, чаще печальное, ностальгическое, но с верой в будущее возрождение Родины, храня в душе пушкинское: «Россия, встань и возвышайся!» С некоторыми из них (в пору девяностых годов минувшего века) был знаком лично, с другими – по переписке, по книгам, присланным в подарок. Еще ранее, в пору дальних плаваний на торговых советских судах, случалось, что ходил по улицам заграничных городов, где ходили и они, зарубежные собратья по перу. Ходил, ничего не зная об их существовании, почти не знакомый ни с одной из написанных ими строк. Но лучшее из стихов и прозы, наиболее талантливое уже тогда прорывалось сквозь кордоны запретов, сквозь атмосферу отчуждения, недоверия, сквозь рогатки политической цензуры. И попадало на страницы самиздатовских, реже официальных, газет или журналов на нашей Родине. Но только малая часть, которая не всегда возникала в ноле зрения.

О кадетских же поэтах русского зарубежья известно и того меньше. По крупицам собирал стихи этих авторов и для данной главы. За каждым стихотворением – судьба. Эпоха. Трагедия. Не только личная. Русская трагедия двадцатого века. Во все века революция – это ведь не только эйфория «народных масс», «свобода», но и ломка судеб миллионов. А что страшнее на Земле русского бунта – «кровавого и беспощадного», как говорил Пушкин? Что страшнее? А более страшное – произошло: исход из родной земли, какого не бывало во все века.

Уверен, как это случалось на молодецкой русской стычке, на кулачном бою добрых молодцев: русские столкнулись бы до первой, до второй крови, но и помирились бы, побратались! И взялись бы опять родину любить и защищать её от внешних ворогов, пахать-боронить, рожь сеять, острыми топориками терема рубить, баб своих любить, детишек – продолжателей рода – пестовать. Оттого и размахнулась Русь вдаль и вширь – от океанов до океанов, что умела внутри собственного сообщества, внутри своего народа находить лад, согласие и разумное обеспечение жизни себе и последующему поколению.

Здесь же, в начале революционного 20-го века, вмешались в Русский Лад иные силы, воспользовавшись добротой и доверчивостью, порой наивностью богатырского во всех веках народа. Смутив этот народ, разложив, отринув скрепы православия, веры, кои для многих русских вмиг оказались призрачными. Трагедия. И прошла она через весь двадцатый век. Нет конца и края трагедии и ныне...

Впрочем, вот отдельные моменты этой трагедии, определившие судьбы героев моих повествований, что в качестве стихотворцев присутствуют в поэтической главе настоящей книги.

Конец гражданской войны. Осень 1920-го. Крым. Побережье – всё, что осталось от Белой Южной России, – еще не захваченное большевиками-интернационалистами.

...Трое суток спустя после прорыва красными частями Фрунзе Перекопских укрепленных позиций белых войск Правитель Юга России и последний Главнокомандующий Русской армией Врангель 29 октября 1920 года подписал приказ, который гласил:

«Русские люди! Оставшаяся одна в борьбе с насильниками, Русская армия ведет неравный бой, защищая последний клочок русской земли, где существует право и правда.

В сознании лежащей на мне ответственности, я обязан заблаговременно предвидеть все случайности.

По моему приказанию уже приступили к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделял с армией её крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства, с их семьями, и отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага.

Армия прикроет посадку, памятуя, что необходимые для её эвакуации суда также стоят в полной готовности в портах, согласно установленному расписанию. Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих.

Дальнейшие наши пути полны неизвестности.

Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает.

Да ниспошлет Господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье.

> Генерал Врангель».

Это был приказ, не просто продиктованный отчаянным положением, оно и было таковым в конце октября 20-го, но это был Приказ, накануне отдачи которого Врангелем и его штабом была выполнена гигантская, хорошо продуманная и организованная работа по заблаговременному сбору пригодных для нелегкого плавания судов и военных кораблей, для эвакуации армии, гражданских учреждений, учебных заведений в полном составе обучающихся, семей военнослужащих, всех желающих присоединиться к эвакуации. Слово «эмиграция» старались не произносить. Да и эмигрировать было некуда. И не было договоренности еще ни с одной страной, которая согласна была, принять у себя десятки тысяч русских беженцев – военных, гражданских, женщин, детей...

Поздно ночью 29 октября радиостанция белых в Севастополе приняла предложение красного главнокомандующего Фрунзе – о прекращении сопротивления, о гарантии жизни всем высшим и рядовым чинам. Врангель это предложение оставил без ответа.

Одиннадцатого ноября вновь появилось Обращение командования Южного фронта к генералу П.Н. Врангелю. В нем были такие строки: «...В случае принятия вами означенного предложения, Революционный совет армий Южного фронта на основании полномочий, предоставленных ему центральной Советской властью, гарантирует сдающимся, включительно до лиц высшего комсостава, полное прощение в отношении всех проступков, связанных с гражданской борьбой. Всем не желающим остаться и работать в социалистической России будет дана возможность беспрепятственного выезда за границу при условии отказа на честном слове от дальнейшей борьбы против рабоче-крестьянской России и Советской власти...»

За обращением значились подписи командующего Южным фронтом Михаила Фрунзе, членов Реввоенсовета.

Конечно, командующий красным фронтом Фрунзе, надо полагать, поставил в известность Москву, Кремль, Совнарком. На что большой гуманист Предсовнаркома В.И. Ленин ответил 12 ноября по прямому проводу РВС Южфронта, копия Троцкому: «Только что узнал о вашем предложении Врангелю сдаться. Крайне удивлён непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и не выпускать ни одного судна. Если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно».

Так и поступили вскоре тоже большие гуманисты, политкомиссары Бела Кун и Роза Залкинд, пришедшие на смену отправившемуся теснить басмачей в Туркестане М.В. Фрунзе. (Знали в Москве, кого посылать на смену Фрунзе!) Но не с Врангелем и его войском учинили беспощадную расправу, Врангель организованно увел своих в Константинополь, затем в Галлиполи на ста сорока судах и военных кораблях (чего, кстати, не сумел сделать так же организованно генерал Деникин при эвакуации остатков Добровольческой армии из Новороссийска), а учинили с мирным населением Крыма, с оставшимися, и немалым числом, белыми воинами, офицерами, юнкерами, поверившими обещаниям большевиков – сохранить сдавшимся жизни.

Захваченный Крым после деяний радетелей за «народное счастье», расстрелов и организованного голода получил в мире название: «Всероссийское кладбище». Но о мести большевиков интернационалистов, о кровавых фактах осени 1920 года – ниже...

Впрочем, кровавая бойня эта была не спонтанная, не «разгул черни», а обусловлена всем замыслом врагов Русского народа, не случайно поспевших возглавить революцию и гражданскую войну, конечной целью которых, по тайному плану наиболее беспощадной интернационалистской гидры, было уничтожение России. В подтверждение тому приведу строки из книги Олега Платонова «Заговор против России», где он пишет: «После наступления частей Добровольческой армии в Крыму в мае 1920 года была взята в плен 9-я пехотная дивизия большевиков. Белые офицеры составили полевой суд из семи человек. Из толпы пленных красноармейцев были вызваны несколько свидетелей. Судили коммунистов и политруков. Комиссар красной дивизии – ярко выраженный еврей с бородкой, как у Троцкого, видя, что ему не миновать расстрела, бросил с презрением следующие слова:

«Я умру с сознанием того, что вы, ненавистные христиане, уже сидите у нас в мешке. Нам остается только завязать этот мешок. Мы имеем в наших руках уже весь мир и все его богатства. Наше могущество никем и ничем не ограничено» («Нива» Нью-Йорк, 1981, октябрь).

Замечу по сему поводу, что большевистский комиссар не ведет здесь речи ни о «счастье трудового народа», ни о «светлом будущем», как положено бы говорить большевику. Нет, здесь ярко выражена та истинная цель, к которой шел, за которую боролся этот деятель с бородкой Троцкого, на краю могилы проговариваясь об этой истинной цели всей ИХ антихристианской, русско-ненавистнической, сионистской борьбы – «богоизбранных»...

Два десятилетия после «великого октября 1917-го» русский на род в Красной России во главе со своим вождем Сталиным вел борьбу за сохранение Русской государственности против сей «ленинской гвардии», против беспощадной шайки международных разбойников во главе с Троцким-Бронштейном. И настал он переломный 1937 год...

Трогательным было прощание генерала Врангеля с Родиной. Вот как вспоминал об этом бывший кадет, а потом молодой юнкер Б. Прянишников, находившийся в тот октябрьский день 1920 года в конном строю белых войск на Нахимовской площади Севастополя («Кадетская перекличка», № 48. Нью-Йорк, 1990):

«Из гостиницы «Кист», где был штаб, генерал Врангель вышел на площадь и произнес краткую взволнованную речь перед строем юнкеров, поблагодарив их «за славную службу». Громким «ура» ответили юнкера на приветствие любимого вождя. А затем оба училища прошли церемониальным маршем, то был последний парад на родной земле.

Наше училище направилось к вблизи находившейся Графской пристани, у которой пришвартовался небольшой, всего в две тысячи тонн водоизмещением, пароход «Лазарев». Сняв с коней сёдла, мы оставили лошадей на площади. Вышло так, что я задержался, хотелось ещё побыть на русской земле, и пошёл на погрузку последним. Вдруг сзади по ступеням лестницы послышался цокот копыт. Я обернулся – то был мой верный Беглец, видимо, захотевший уйти на чужбину со своим всадником. Слёзы навернулись на глаза, так я был тронут преданностью четвероного друга. Я обнял его, похлопал по шее, дал на прощание кусочек сахара. В этот момент ко мне подошел скромно одетый человек и спросил не могу ли я продать ему коня? Я ответил: «Деньги мне не нужны, а такого друга никогда и не продал бы. Берите его так, звать его Беглец, но вот он не захотел от меня бежать. Заботьтесь о нём, это славный конь, верный и преданный». Я передал ему уздечку. Нехотя повинуясь новому хозяину, Беглец поднялся по ступеням и исчез за колоннами пристани.

«Лазарев» отвалил от пирса и выплыл на середину Южной бухты. В два часа сорок минут мы стали свидетелями до глубины души потрясшей нас сцены: на ступенях Графской пристани появился генерал Врангель. Он опустился на колени и попрощался с Россией. Громкое «ура» раздалось с нашего парохода, кто то дал тон и все запели «Спаси, Господи, люди Твоя». То был трагический и в то же время торжественный момент прощания с Россией.

Катер генерала Врангеля направился к крейсеру «Генерал Корнилов». Вдруг из ближайшего к вокзалу тоннеля вынырнул бронепоезд. Сперва подумав, что это красный бронепоезд, наши пулеметчики навели на него пулеметы. Но это был доблестный последний Белый бронепоезд, который считали пропавшим без вести. Его команду погрузили на яхту «Лукулл», командир бронепоезда сообщил, что немногим больше часа тому назад он оставил станцию Симферополь и что в этот момент к городу подошли передовые части красных.

Итак, Русская армия, легко оторвавшись от красных, беспрепятственно погрузилась на пароходы. Красные победители почему-то боялись преследовать армию. Даже конница Будённого, потрёпанная на северном берегу Сиваша, не осмелилась нападать на отходившие в полном порядке полки Русской армии, армии Врангеля, лучшей армии нашей злосчастной гражданской войны. Мы уплывали в неизвестность. Но верили, что борьба не окончена, что будем опять сражаться за Свободную и Великую Россию».

Потрясающие строки написал об этом отплытии бывший кадет, белый офицер Николай Туроверов: «Уходили мы из Крыма...». Строки эти в подборке стихов поэта. Такие строки не придумать, такое надо ПРОЖИТЬ.

Владимир Маяковский в поэме «Хорошо», которую я «изучал» еще в средней школе, нарисовал несколько по-иному картину врангелевского прощания с Россией.

Десятки лет спустя один из зарубежных русских говорил мне: «За эти пронзительные и в общем-то сочувственные строки многое простится большевистскому поэту!»

Наши наступали, крыли по трапам,
Кашею грузился последний эшелон.
Хлопнув дверью сухой, как рапорт,
Из штаба опустевшего вышел он.
Глядя на ноги, шагом резким
Шел Врангель в черной черкеске.
Город бросили. На молу голо.
Лодка шестивесельная стоит у мола.
И над белым тленом, как от пули падающий,
На оба колена упал главнокомандующий,
Трижды землю поцеловавши,
Трижды город перекрестил...
Под пулями в лодку прыгнул.
– Ваше превосходительство, грести?
– Грести...

Далее была та кровавая трагедия, которая превратила Крым 20-го года в неслыханное на земле побоище. Месть, организованная политкомиссарами Бела Куном и Розалией Залкинд (Землячкой), в силу их пещерной ненависти к русским вообще, унесла жизни многих крымцев, по свидетельству писателя И.С. Шмелева, «больше 120 тысяч мужчин, женщин, старцев, детей».

Другой зарубежный писатель, Роман Гуль, в одной из глав книги «Я унёс Россию...» писал: «Известно, что Бела Кун венгерский еврей, коммунист, в гражданской войне руководитель интернациональных отрядов... С ним приехала на «руководящую работу» в Крым Землячка (псевдоним) – женщина, Розалия Семеновна Залкинд, большевичка с 1903 года, фурия большевизма, не имевшая никакого отношения ни к «пролетариату», ни к «беднейшему крестьянству», а происходившая из вполне буржуазной еврейской семьи. Эта гадина была кровожадна и беспощадна так же, как и Бела Кун, и Троцкий...»

По свидетельству уцелевших от террора, расстреливали больше всего в Севастополе, оттуда отплыло за рубеж подавляющее число кораблей Врангеля. Уничтожали без разбора, но чаще и в основном «буржуев» – чиновников, профессоров, врачей, сестер милосердия, купцов, священников. Особая «статья» – оставшиеся офицеры и юнкера. Славные латышские стрелки, как писали позднее в советской прессе, «спасшие большевистскую революцию в 1918-м», прочие интернационалисты, среди которых боролись за «счастье» России китайцы, венгры, чехи и даже африканцы, не расходуя патронов, привязывали к ногам русских офицеров камни, живыми сбрасывали их в море – с высоких береговых круч, с палуб судов и барж, не утруждаясь вывести их подальше в море, топили в бухтах... Расстреляли и около шестисот портовых рабочих – «за участие в погрузке на суда врангелевской армии».

Не только расстреливали, но и вешали. На фонарях, на памятниках. Исторический бульвар, Нахимовский проспект, Приморский бульвар, Большая Морская и Екатерининская улицы буквально «пестрели» качающимися трупами казненных.

Графская пристань, с которой я восхищенно смотрел позднее на боевые корабли Черноморского флота, где писал стихи, посвященные боевой славе Севастополя, поздней осенью 20-го года являла собой застенок, по ступеням которого текла в Южную бухту, к подножию памятника Затопленным Кораблям, кровь расстрелянных.

Город русской славы Севастополь был превращен еврейскими комиссарами в место русского позора. И не однажды. В 1954-м году троцкист Никита Хрущев, в недавнем «сталинском» прошлом один из неистовых руководителей террора на Украине, которого даже Сталин урезонивал – «уймись, дурак», на банкете в честь трехсотлетия воссоединения Малороссии с Великой Россией походя подарил Крым, а с ним практически и Севастополь «Украйне». Наследники бендеровцев тотчас начали менять на улицах Севастополя русские названия на хохляцкие (свидетельствую лично – Н.Д.). Столовые, например, превратились в «едальни», площадь Нахимова – в «майдан». Но русское население, среди которого «украинцем» был лишь героический матрос Кошка, но и тот каменный, не приняло «революционных новшеств». Тогда, в пятидесятых, это было еще возможно...

С РУХовскими, с демократами 21-го века, сегодня севастопольцам бороться сложнее. То есть с вечными западниками, с наследниками «Землячки», Бела Куна, Троцкого и «косоглазого, лысого, картавого сифилитика», как гневно именовал в пору «ревсмуты» выдающийся русский писатель Иван Алексеевич Бунин товарища Ленина, цитируя в «Окаянных днях» высказывание «вождя мирового пролетариата»: «Пусть 90% русского народа погибнет, лишь бы 10% дожили до революции».

Всемирной, надо полагать.

Еще одна «крымская» цитата, относящаяся к 1920-му. Из Ива на Шмелева, из его книги «Солнце мертвых»: «Помер Андрей Кривой с нижних виноградников, помер и Одарюк... Замерз дядя Андрей после «ванны» (вид пытки – Н.Д.), обессиленный голодом, а совсем недавно какой-то «бравый» матрос орал на митинге: «Теперь, товарищи трудящиеся, всех буржуев прикончили мы... которые убегши – в море потопили! И теперь наша совецкая власть, которая коммунизм называется! Так что до-жил-и! И у всех будут даже автомобили. И все будем жить... Так что... все будем сидеть в пятом этажу и розы нюхать!..»

До-жили и мы в конце века, растеряв сталинскую державу, как в 17-м – царскую. Вновь во главе террора шайка воров, бандитов, учившихся в университетах, но таких же беспощадных палачей-

Чубайсов, возникших на старом белакуновском замесе. И то ж про «автомобили»! Как тот неразумный матрос на севастопольском митинге. В 1992 году «рыжий Толик» на воровской, всученный всем «ваучер» каждому россиянину обещал аж по две «Волги»!

«Ваучеры» эти, к примеру, выклянчили у меня перекупщики: на пару буханок хлеба только и хватило. «...Сижу в пятом этажу и розы нюхаю!»

* * *

По праву большого таланта, по силе поэтических строк подборку стихотворений поэтов кадетского круга, сопровождаемую биографическими справками, открываю стихотворениями Николая Туроверова.

Кратко о поэте. Туроверов Н.Н. родился в станице Старочеркасской в 1900 году. В 1916 году окончил Донской кадетский корпус (тридцать седьмой выпуск). В гражданскую войну – подъесаул Лейб-гвардии Атаманского полка. Награжден Георгиевским крестом. Ушел вместе с однополчанами-донцами за границу в составе эвакуированной Белой армии генерала П.Н. Врангеля. Жил во Франции, в Париже. Служил в Иностранном легионе. Был одним из основателей Общества Ревнителей Российской Военной Старины. Сотрудничал в журнале «Военная Быль». Автор пяти поэтических сборников. Писал и прозу.

Из жизни поэт ушел в 1972 году.

В последующие годы стихи его продолжали публиковаться в зарубежных русских журналах, а затем и в советских изданиях. Друзья-соратники называли Туроверова «баяном казачьей песни».

Николай Туроверов

Перекоп

> Родному полку

Сильней в стремёнах стыли ноги
И мёрзла с поводом рука.
Всю ночь шли рысью без дороги, –
С душой травимого волка.
Искрился лёд отсветом блеска
Коротких вспышек батарей.
И от Днепра до Геническа
Стояло зарево огней.
Кто завтра жребий смертный вынет,
Чей будет труп в снегу лежать?
Молись, молись о дальнем сыне
Перед святой иконой, мать!
Нас было мало, слишком мало.
От вражьих толп темнела даль;
Но твёрдым блеском засверкала
Из ножен вынутая сталь.
Последних пламенных порывов
Была исполнена душа.
В железном грохоте разрывов
Вскипали воды Сиваша...
И ждали все, внимая знаку,
И подан был последний знак...
Полк шел в последнюю атаку.
Венчая путь своих атак.
Забыть ли как в снегу изрытом
В последний раз рубил казак,
Как под размашистым копытом
Звенел промёрзлый солончак.
И как минутная победа
Швырнула нас через окоп,
И храп коней, и крик соседа,
И кровью залитый сугроб.
Но нас не помнила Европа.
И кто в нас верил, кто нас знал,
Когда над валом Перекопа
Орды вставал девятый вал?
О милом крае, о родимом,
Звенела песня казака.
И гнал, и рвал над белым Крымом
Морозный ветер облака.
Спеши, мой конь, долиной Качи,
Свершай последний переход.
Нет, не один из нас заплачет,
Грузясь на ждущий пароход,
Когда с прощальным поцелуем
Освободим ремни подпруг,
И злым предчувствием волнуем,

* * *
Мы шли в сухой и пыльной мгле
По раскаленной крымской глине.
Бахчисарай, как хан в седле,
Дремал в глубокой котловине.
Заржет печально верный друг.
И в этот день в Чуфур-Кале,
Собрав бессмертники сухие,
Я выцарапал на скале:
Двадцатый год – прощай, Россия!

1920

Левее Корнилова

Не выдаст моя кобылица,
Не лопнут подпруги седла.
Дымится в Задонье, клубится
Седая февральская мгла.

Встаёт за могилой могила,
Темнеет калмыцкая твердь,
И где то правее Корнилов,
В метелях идущий на смерть.

Запомним, запомним до гроба
Жестокую юность свою,
Дымящийся гребень сугроба,
Победу и гибель в бою.

Тоску погребального звона,
Тревогу в морозных ночах,
И блеск тускловатый погона
На хрупких, на детских плечах.

Мы отдали всё, что имели,
Тебе, восемнадцатый год,
Твоей азиатской метели,
Степной за Россию поход...

1931

Где ты, девочка?

> Подруга дней моих суровых...

> А.С. Пушкин

Где ты, девочка?..
На чулочках стрелочки,
Ледяные каблуки,
Лёгкое пожатие руки...
В суете вокзальной –
Стыдно целоваться,
В тесноте вокзальной –
Трудно расставаться...
Крестик на груди,
Синие погоны.
На втором пути –
Красные вагоны,
А за вагонами
Всё беспогонное
И – белая метель...
Где ты, девочка, теперь?..

Эти дни...

Эти дни не могут повторяться,
Юность не вернется никогда.
И туманнее и реже снятся
Нам чудесные, жестокие года.
С каждым годом меньше очевидцев
Этих страшных легендарных дней.
Наше сердце приучилось биться
И спокойнее, и глуше, и ровней.
Что теперь мы можем и что смеем?
Полюбив спокойную страну,
Незаметно медленно стареем
В заграничном ласковом плену.
И растёт, и ждёт ли наша смена,
Чтобы вновь в февральскую пургу
Дети шли в сугробах по колено
Умирать на розовом снегу.
И над одинокими на свете,
С песнями идущими на смерть,
Веял тот же сумасшедший ветер
И темнела сумрачная твердь.
В незабываемом волненьи,
Я посетил тогда дворец
В его печальном запустеньи.
И увидал я ветхий зал, –
Мерцала тускло позолота, –
С трудом стихи я вспоминал,
В пустом дворце искал кого-то;
Нетерпеливо вестовой
Водил коней вокруг гарема, –
Когда и где мне голос твой
Опять почудился, Зарема?
Прощай, фонтан холодных слёз,
Мне сердце жгла слеза иная –
И роз тебе я не принес,
Тебя навеки покидая.

1939

* * *

Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня;
Я с кормы всё мимо, мимо
В своего стрелял коня.
А он плыл, изнемогая,
За высокою кормой,
Всё не веря, всё не зная,
Что прощается со мной...
Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою.
Конь всё плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою.
Мой денщик стрелял не мимо –
Покраснела чуть вода...
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда.

1940

* * *

Об этой замечательной, талантливой семье рассказывал в своём письме в «Тюмень литературную» мой знакомый по венесуэльскому городку Маракай Владимир Васильевич Бодиско, как в шутку его называли друзья-кадеты – «наш идеолог Суслов». Разносторонне образованный ученый, профессор, доктор сельскохозяйственных наук и, без шуток уже, идеолог зарубежного кадетского содружества. Так вот, Владимир Васильевич, откликаясь на мой литературный интерес, сообщал:

«В довоенный период в Земуне (Югославия) жила семья Рот: мать, три сына, дочь. Отец, гвардейский офицер, погиб в гражданскую войну. Незачем и говорить, как тяжело было дочери Гофмейстера Императорского двора поставить на ноги четырех детей. II все же она этого добилась. Старший сын Александр вице-унтер-офицером окончил Русский кадетский корпус в Сараево, все трое младших – Белградскую русскую гимназию.

Все братья писали стихи, и трудно сказать, кто лучше – старший или средний Николай. Он же был исключительно талантливым гимнастом. Уже тогда, когда гимнастикой люди занимались из чисто спортивного интереса, а не ради карьеры, как это происходит теперь, Рот на турнике проделывал упражнения, которые нынче входят в «репертуар» гимнастов-акробатов на Олимпийских или мировых состязаниях.

Александр-Алик погиб во время Второй мировой войны. Младший, Юрий, добрался с семьёй до Америки и там посвятил себя пению, организовывал и руководил хорами. Умер несколько лет назад, оставив потомков, теперь уже американцев.

Средний, Николай, работал в Германии, в городе Галле, где в конце войны, в 1945-м, попал в зону советской оккупации. Дальнейшее всё по трафарету: арест, заочный суд, 10 лет, Колыма, рудники, где он попал в обвал, получил жестокое сотрясение мозга и чудом выжил. Свои десять лет он дотянул, видно, организм, закаленный гимнастикой, помог. Выпустили. Но не на свободу, а отправили в глубинный сибирский совхоз, где его определили на должность скотника: летом – пасти коров, зимой кормить их, убирать за ними. На такой работе и проскрипел он тридцать с лишним лет. Женился на полуграмотной вдове, дотянул до пенсии. Теперь, уже стариком, крестьянствует: сажает картошку, косит сено для скота, разводит овец и свиней. В последние годы живет перепиской со своей сестрой, разыскавшей его «наперекор стихиям», с несколькими старыми друзьями из далекого Земуна, раскиданными по свету...»

Я напечатал это письмо в своей газете вместе с подборками стихов братьев Рот. Некоторые из стихов «сибиряка Николая» были у меня в авторском оригинале, врученные мне в Каракасе в кадетском Бюллетене, до которого все ж «добрался» Николай Васильевич Рот уже в преклонном возрасте...

Со своей стороны я напечатал еще в «Тюмени литературной» и обращение к сибирским литераторам помочь найти этого человека, последнее его стихотворение помечено было 1989 годом, прислано в Венесуэлу из деревни Дубровино Новосибирской области (район неизвестен).

Газета «ТЛ» обращалась к новосибирцам: «Надеемся на помощь читателей, на помощь литераторов Новосибирска – в поисках поэта. Его трагический путь – страница Русского Зарубежья, частица истории нашего многострадального Отечества».

Ждал долго отклика. Никто из сибиряков не откликнулся.

Александр Рот

Офицеры

Белые рыцари белого храма!
В сердце остатки поруганной веры
Жизнь исковеркала. Жизнь – это драма,
Тени в былом – офицеры.

Скорбные тени... По миру блуждая,
В душах несёте вы тяжкое бремя.
Миру вы чужды... Отчизна родная
Стонет сама в это страшное время.

Скорбное время и скорбные тени...
Фабрики дымные, шумы моторов,
Тёмные шахты – страданья ступени,
Сумрак вечерних сырых коридоров...

Давит бессилие смелой идеи.
Думы и в прошлом, и в будущем вьются.
В прошлом – о подвигах белой Вандеи.
В будущем?.. Многие только смеются.

Долгие годы в изгнаньи минули.
Теплится пламя поруганной веры:
Скоро ль засвищут снаряды и пули,
В битву пойдут офицеры?

Но безответно безмолвие давит
Сумрачных рыцарей белого храма.
Нивы российские смута кровавит, –
Тяжкая драма.

Камень

У меня есть камень
С берега морского,
В нем потухший пламень
Времени былого,
В нем сокрыты муки,
В нем застыли грёзы,
В нём печаль разлуки
И былые слёзы.
И когда на сердце
Вспыхивает пламень,
Я порой жалею,
Что оно не камень.

У серых плит

Помолись... Эти серые плиты
С одиноким могильным крестом
Не скрывают родные ракиты
И березоньки с белым стволом.
Далеки вы, родимые степи,
А вокруг этих скромных могил
Возвышаются горные цепи,
Где навек нас Господь приютил.
Не увидеть нам села родные,
Не увидеть родные места...
Помолитесь о мертвых, живые,
Помолитесь, склонясь у креста.

Сербия

Николай Рот

Осень

Вот уже и парк наш в золотом уборе,
И ковер из листьев на дорожки лег.
Забушуют злые ветры в парке вскоре,
А пока ласкает лёгкий ветерок.

И ноябрь, яснея, в золоте сияет,
И играют листья в пляске круговой.
В ноябре ведь солнце в блеске умирает,
Провожая тёплый, летний, яркий зной.

А потом туманы, а потом невзгоды,
Дни короче, ночи сумрачней, страшней...
Так промчится время, пронесутся годы,
И дождусь я тоже осени моей.

Сербия, Земун, 1936 г.

* * *

Иногда затуманится взор,
Далеко занесенный мечтою...
Вот зеленого луга ковер
Развернулся, маня, предо мною.
Я иду, а кругом благодать:
Ветер дышит в лицо ароматом.
И так хочется верить и знать,
Что гулял тут уже я когда-то.
За лужайкой поля и поля,
Бесконечные, свежие нивы;
Дышит паром родная земля;
Слышу пенье – родные мотивы.
Красоту необъятных полей
Взор ласкает так нежно и жадно,
Сердце бьётся сильней и сильней,
И свободно ему, и отрадно.
Упаду на зеленый ковер,
Поцелуями землю покрою...
Иногда затуманится взор,
Далеко занесенный мечтою.

Ночи бесконечны...

Ночи бесконечны, серый день недолог.
Щедро расстелила свой пушистый полог
Зима чародейка. Всё бело на диво.
На снегу искринки падают игриво.
И зовет и манит дымкой полдень мглистый –
В это бездорожье, на ковёр пушистый.
За окном чуть виден куст заиндевелый...
Так вот и ушел бы по равнине белой,
И куда – не знаю, и без всякой цели,
Просто, чтоб забыться – думы одолели.

Новосибирская область, скотник Дубровинского совхоза, 1984 г.

* * *

Николай Кадьян родился в Киеве 3 июня 1912 года. Отец его подполковник Н.П.Кадьян был воспитателем Владимирско-Киевского кадетского корпуса. После революции семья Кадьян вместе с кадетами, преподавателями и воспитателями корпуса эвакуировалась в Одессу, 25 января (по ст. ст.) 1920 года под канонаду наступавших красных войск корпус в полном составе был посажен на английский крейсер «Царес», затем в открытом море перегружен на пароход «Рио Негро», который доставил всех в Салоники. Поездом добрались до Югославии, где окончательно обосновались в городе Сараево.

Десятилетний Коля Кадьян в 1922 году поступил в Русский кадетский корпус и окончил его в составе 10-го выпуска – в 1932 году. Затем учился на железнодорожном факультете Белградского университета. Работал по железнодорожной специальности. В 1941 году женился на соотечественнице Наталье Сергеевне Духониной.

Далее – судьба многих эмигрантов-скитальцев. С приближением к Белграду наступающей Красной Армии эвакуировался в Германию. После войны работал в качестве инженера на строительстве железных дорог в Марокко и Персии.

Судьба забросила в США. Работал в строительных фирмах.

Первого мая 1967 года был посвящен в диаконы в Синодальном соборе Божьей Матери. Учился экстерном в Свято-Троицкой семинарии в Джорданвилле. Затем был назначен диаконом в храм Успения Божией Матери в Ричмонд Халлсе, где прослужил 13 лет.

В апреле 1977 года был посвящен в сан протодиакона, а 25 июня 1980 го назначен помощником Секретаря Восточно-Европейской епархии и переведен в состав клира собора Вознесения в городе Глен-Ков. В июне 1982 года назначен Секретарем епархии и членом Церковного суда епархии...

Скончался протодиакон Николай 7 мая 1997 года в госпитале Толстовского фонда в Валей-Коттедж и похоронен на кладбище монастыря Ново-Дивеево в Спринг-Валлей, Нью-Йорк.

Стихи Николай Кадьян начал писать еще в кадетском корпусе. Во время учебы, в 1928 году, митрополит Антоний Храповицкий издал сборник стихотворений юного поэта. Он оказался единственным прижизненным изданием Николая Кадьяна.

Протодиакон Николай Кадьян

Загорался маяк...

Доживу ли до светлого дня
Воскресенья России из пепла?
В эти годы в душе у меня
То слабела надежда, то крепла.

Много раз перед взором моим
Рисовался мираж Воскресенья,
Чтобы вскоре, исчезнув, как дым,
Вызвать бурю тоски и сомненья.

Но как только отчаянный мрак
Проникал в истомленную душу, –
Вдалеке загорался маяк,
Предвещая желанную сушу.

И мгновенно в груди у меня
Пробуждались надежды былые,
Что дождусь я великого дня,
Дня, в который воскреснет Россия!

Ко дню св. Владимира

Православной веры семена святые
В душах предков наших князь Владимир сеял,
И народ с любовью семена взлелеял:
Из любви да веры – выросла Россия!

Проходило время, целый ряд столетий
Незаметно канул в вечности бездонной...
Русь не раз сходила со стези исконной,
Падая духовно в морок лихолетий,

Чтобы со слезами, с воплем покаянья
К непорочной жизни возвратиться снова:
Святости минувшей крепкая основа
Обновлялась чудом в годы испытанья.

И теперь в дни скорби верим мы, страдая,
Что бурьян не сможет заглушить растений,
И, пройдя горнило неземных мучений,
Возродится снова наша Русь Святая!

Монреаль, Канада. 1959

* * *

Кто из зарубежных русских поэтов написал нижеследующие стихи о князе Олеге, неизвестно. Полагаю, кто-то из кадетской среды. Князь Олег, отважный русский воин, был сыном поэта К.Р., любимого Начальника всех российских кадет – Великого Князя Константина Константиновича Романова.

Двадцатидвухлетний князь Олег, рвавшийся послужить Отечеству, в мае 1914 года был зачислен Государем корнетом в Лейб-гвардии Гусарский полк. В начале августа полк прибыл «на театр военных действий», как принято было говорить в ту пору. В сентябре гусары столкнулись с противником. Конный разъезд немцев, наскочив на эскадрон русских гусар, немедленно стал уходить. Князь Олег с разрешения эскадронного командира принял участие в преследовании неприятеля. И успешно. Немцы, потеряв в перестрелке несколько человек, были пленены. Но один из раненных врагов с земли выстрелил в князя Олега. Спасти его не удалось. В тяжких мучениях, не теряя самообладания, отважный князь Олег умер в госпитале – в Вильне...

Много десятилетий спустя, в своём нью-йоркском изгнании, так вспоминала о своем брате «старшая сестра всех русских кадет» Великая княжна Вера Константиновна Романова: «На войне он рвался в бой, но его берегли. Он, кстати, вел полковой дневник. (И писал стихи). Наконец ему разрешили принять участие в атаке. Около Владиславова, у фольверка, прусак выстрелом тяжело ранил Олега. Орден св. Георгий он получил перед самой смертью. Отец привез ему крест нашего деда, генерал-адмирала Константина Николаевича. Брат обрадовался: «Крестик Анпапа»...

Смерть брата особенно тяжело отразилась на отце, она ускорила его кончину. Олег был единственным из нас, кто пошел по стопам отца в литературе».

Еще одно трогающее до слёз воспоминание о брате Олеге княжны Веры Константиновны я нашел, разбирая старые бумаги председателя русских кадет в Венесуэле Георгия Григорьевича Волкова: «...Моей сестре, в миру Татьяне, в иночестве Тамаре, подарили щенка-сенбернара. Получила она его от своей воспитанницы Татьяны Васильевны Алсуфьевой – по прозвищу «Тянь-зинь». Когда щенок подрос, сестра дала его нашему брату Олегу. Назвал он его Тимофешкой. Помню этого чудного ласкового пса у нас в имении Осташево Московской губернии – на стыке Волоколамского, Можайского и Звенигородского уездов...

В 1924-м или в 25-м году моя мать и я встретили в Дрездене некую Маргариту Владимировну Шлиппе, которая рассказала нам, что в

1920 году она ездила из Москвы в Осташево за провизией. До Волоколамска от Москвы сто восемнадцать верст, дальше, до Осташева, еще двадцать. Дом наш был разрушен. В одичалом парке могила брата Олега была цела. И над ней стоял деревянный футляр-домик – защита от непогоды. Олега там похоронили по его желанию: у «красного обрыва» на красивом берегу реки Рузы. Брат был смертельно ранен в самом начале Первой мировой войны... Тимофешка в 1920 году был жив, имел корзину, с которой ходил по избам, и мужики делились с ним последним куском хлеба. Когда корзина наполнялась, верный пёс шел на могилу хозяина, где жил, спал и ел...

Мать и я чуть не расплакались от этого трогательного рассказа.

В 1922 году местные хулиганы решили, что в гробу у брата может быть золото. Раскопали могилу, но не могли открыть цинковый гроб. Разрезав его, они добрались до тела, которое не истлело, лишь потемнело, вероятно, из-за металлического гроба. Ничего, конечно, не найдя, все хотели выбросить. Заступился священник. И ему разрешили перенести гроб на кладбище около церкви – по другой, левой, стороне реки Рузы. Но со временем церковь разобрали на кирпичи, построили какие-то здания. И кладбища, и могилы брата больше нет...»

Неизвестный автор

Князь Олег

О, юный витязь, князь Олег!
Герой невинный и прекрасный!
С душой еще по-детски ясной
И чистой, как нагорный снег!
Ты мирных дней оставил дело,
Что совершал ты в тишине,
И как Георгий на коне
В ряды врагов врубился смело.
И первым очутился ты,
Герой, средь вражеского стана...
Потом – зияющая рана
И мрак могильной темноты.
Смерть как цветок тебя скосила
На пажитях родной земли...
А сколько б дать еще могли
Твои душа, и ум, и сила...
Но ты судьбой на утре дней
Отозван к горнему Престолу...
И кто главы не клонит долу
Пред светлой памятью твоей?
Нет в мире скорби безысходней
Терять того, кто так любим...
Благословение Господне
Над милым именем твоим!
Смерть беспощадно и безгласно
Сломала молодой побег...
Но память о тебе прекрасна,
О юный витязь, князь Олег!

* * *

Стихотворения трех авторов, напечатанные ниже, князя Федора Касаткина-Ростовского, Владимира Сирина и Алексея Ачаира, не встречались мне в кадетских изданиях. Взяты они из разных источников, в том числе из белогвардейского журнала «Наши вести», выходящего в США. Это часть пронзительной исповеди русских офицеров, отторгнутых революцией и гражданской войной из пределов родного Отечества, которому они служили. С честью и отвагой, как и полагается русскому воину, защитнику родной земли.

За кордоном, оказавшись не у дел, без средств к существованию, не считаясь с военными, дворянскими – княжескими, графскими – званиями, титулами, брались за любой труд, чтоб не умереть с голоду. Работали грузчиками, шоферами, слесарили в мастерских, нанимались простыми матросами на суда, крестьянствовали в отдаленных уголках Южной Америки, выступали на аренах цирков, нанимались гувернерами в состоятельные семьи, а то и служили в иностранных армиях...

Великая русская трагедия сочилась по всему миру.

Князь Фёдор Касаткин-Ростовский

Грузчики

Мы грузчики, мы разгружаем вагоны,
Мы носим тюки на усталой спине.
Мы те, что носили недавно погоны
И кровь проливали за Русь на войне.
Лишили нас чина, и хлеба, и званья,
Лишили мундир наш былой красоты.
Но кто из души нашей вырвет сознанье,
Что мы перед Родиной нашей чисты?
За светлую участь родного народа,
Забыв про опасность в кровавых боях,
Дрались мы с германцем в окопах три года,
С решимостью гордой в усталых очах.
Водили вперёд мы – в атаку! – колонны,
Чтоб дать этим благо родной стороне.
Мы те, что носили недавно погоны,
Теперь вот – тюки на усталой спине!
Чуть брезжит рассвет, по путям у вокзала
Идём мы на пост непривычный опять,
К вагонам, как прежде к окопам, бывало,
Чтоб семьям своим пропитание дать.
Мы тем же покоем духовным объяты,
Луч светлой надёжды в душе не угас.
Нам больно и горько одно, – что солдаты
Врага стали видеть вдруг в каждом из нас.
Есть горечь обиды, сокрытой глубоко,
Она не заслужена нами совсем:
Мы те, что сражались в окопах далёких,
Мы те, что делились с солдатами всем.
Блюли мы присягу, не рушили троны,
Но были с народом мы сердцем вполне.
Мы те, что носили недавно погоны,
Теперь вот – тюки на усталой спине.
Мы грузчики. Тяжесть чужих преступлений,
Ошибок чужих на себе мы несём.
Но сердцем не чувствуем горьких сомнений:
Пред Родиной мы не виновны ни в чём.
Нам больно, что мы свои силы и знанья
Не можем отдать нашей милой стране,
Что нам за бои, за раненья, страданья
Остался лишь груз на усталой спине.
Усталые мы, но сильна наша вера
В величье России, – в том сердца оплот.
Мы верим – тоски переполнится мера,
За темною тучею солнце блеснёт.
Не слышны от нас затаённые стоны,
Не видно тех слёз, что мы льём в тишине...
Мы грузчики, мы разгружаем вагоны,
Мы носим тюки на усталой спине.
Несём мы их гордо с молитвой святою,
С покоем в душе, как в минувшие дни.
Мы верим, Россия, ты станешь иною,
Не вечно мы будем так горько-одни.
Правдивое сердце родного народа
Очистит страну ото лжи, клеветы.
И все, кому правда близка и свобода,
Увидят, что мы пред народом чисты,
Что мы, отдававшие душу за брата
В боях и походах три года подряд,
На вдруг озверевшего друга-солдата
С печалью одной обращаем свой взгляд.
И если бы дни наступили другие,
И враг на Отчизну пошел бы опять,
Мы снова готовы, святая Россия,
Вести в бой солдат, чтоб тебя отстоять!
Мы грузчики, мы разгружаем вагоны,
Мы те, что сражались за Русь на войне.
Мы крест свой несём, как носили погоны,
Эмблемой любви и служенья стране.

Владимир Сирин

Беженцы

Я объездил, о Боже, Твой мир,
Оглядел, облизал, – он, положим,
Горьковат. Помню шумный Каир:
Там ботинки я чистил прохожим.
Также помню и бойкий Бостон,
Где плясал на кабацких подмостках...
Скучно, Господи! Вижу я сон,
Белый сон о каких-то берёзках...
Ах, когда-нибудь райскую весть
Я примечу в газетке раскрытой,
И рванусь, и без шапки, как есть,
Возвращусь я в мой город забытый.
Но, увы, приглядевшись к нему,
Не узнаю... и скорчусь от боли...
Даже вывесок я не пойму:
По-болгарски написано, что ли?!
Поброжу по садам, площадям,
Большеглазый, в поношенном фраке...
«Извините, какой это храм?»
И мне встречный ответит: «Исакий».
И друзьям он расскажет потом:
«Иностранец пристал, всё дивился!»...
Буду новое чуять во всём,
И томиться, как вчуже томился.

Алексей Ачаир

Эмигранты

Мы живали в суровой Неметчине,
Нам знаком и Алжир и Сиам,
Мы ходили по дикой Туретчине
И по льдистым небесным горам.

Нам знаком и Париж, и Америка,
И Багдад, и Лионский залив.
Наш казак у восточного берега –
Упирался в Дежнёвский пролив.

Легче птиц и оленей проворнее,
Рассыпались на тысячи мест;
Доходил до границ Калифорнии
Одинокий казачий разъезд.

И теперь, когда чёрные веянья
Разметали в щепы корабли,
Снова двинулись в страны рассеянья
Мы от милой, чумазой земли.

На плантациях, фермах, на фабриках,
Где ни встать, ни согнуться, ни лечь
В Аргентине, Канаде и Африках
Раздаётся московская речь.

Мы с упорством поистине рыцарским
Подавляем и слёзы и грусть,
По латинским глотаем кухмистерским
Жидковатые щи – «а ля рюс».

А в театрах глядим с умилением
(Да, пожалуй, теперь – поглядишь!)
На последнее наше творение –
На родную «Летучую мышь».

В академиях, школах, на улицах,
Вспоминая Кавказ и Сибирь,
Каждый русский трепещет и хмурится,
Развевая печальную быль.

Не сломала судьба нас, не выгнула,
Хоть пригнула до самой земли...
А за то, что нас Родина выгнала –
Мы по свету её разнесли.

* * *

Кадетские съезды, организовавшие заново кадетское братство, рассеянное по всему миру – вплоть до Шанхая, Австралии, Новой Зеландии, стран Южной и Северной Америк, не говоря о странах европейских, возникли вскоре после окончания Второй мировой войны. Как народ дисциплинированный и четкий, кадеты выявили большинство своих друзей, рассеянных в русском изгнании, уцелевших после стольких испытаний, после страшной всемирной бойни. Готовясь к съездам, организаторы их составляли списки не только делегатов, но всех выпускников кадетских корпусов...

Фамилия кадета В. Перлова не значится ни в одном из этих послевоенных списков. А стихотворение, «залетевшее» на мой письменный стол случайным образом (из зарубежной переписки), зримо рисует картинку служебного быта в Первом Русском корпусе, расквартированном в двадцатых годах в сербском городе Белая Церковь, где учился юный поэт.

Случайно узнал я, что этого мальчика-кадета (седьмого выпуска) в алых погонах, склонившегося во время ночного дежурства над тетрадным листом, ищущего рифму позвончей и поточней, звали не иначе как Вася. Возможно, он, как и многие его однокашники, позднее погиб на Второй большой войне (так называли нередко вторую мировую русские офицеры-эмигранты). Кто ответит теперь?! А стихи сохранились.

Василий Перлов

Ночное дежурство

Уже за полночь. На ночном
Дежурстве я сижу.
На стены желтые, потом
На плац сквозь сон гляжу.
В казарме мир и тишина,
Всё спит, везде покой,
Один лишь я не знаю сна,
Да сербский часовой...
И вспомнил я Святую Русь,
Родимый край, Москву,
Куда душой своей стремлюсь,
Где сердцем я живу.
И понеслись передо мной
Минуты и года:
Вот покидаем край родной,
Вот привезли сюда...
Тоска пришла на место сна,
Слеза на грудь стекла...
Вокруг всё та же тишина,
Всё та ж ночная мгла.

Октябрь 1923 г.

* * *

С той и с другой стороны в революции и гражданской войне немало было юных голов, одержимых то красной, то белой идеей, готовых отдать свои жизни за собственные убеждения. Мальчишки Советской России в семидесятых годах с восторгом следили за киношными героями – «красными дьяволятами». Не думаю, что они выдуманы, были прототипы. И множество их было – в красных войсках. А мальчики из русских офицерских семей, воспитанники кадетских корпусов и реальных училищ, в пятнадцать-шестнадцать лет сбегали из-под родительской опеки в Добровольческую армию Деникина, затем к Врангелю...

Судьба поэта, князя Николая Всеволодовича Кудашева – прямая иллюстрация той эпохи. Белые воины впоследствии называли её, эту эпоху, «окаянными годами русской смуты». В красном стане – «борьбой против царизма и буржуев».

Будущий поэт Коля Кудашев родился в 1903 году в Кременчуге. В 1919 году из шестого класса реального училища вступает вольноопределяющимся в Белую Армию и с батареей, входившей в состав конного корпуса генерала Шкуро, уходит в поход. Бои. Тяжелая контузия. Колю определяют «куда полегче» – на бронепоезд «Дозорный». Затем он с командой разведчиков 135-го пехотного полка участвует в десантной операции, в которой полк полностью погибает. Впоследствии это трагическое событие он запечатлел в стихотворении «135-й пехотный».

Шестнадцатилетний белый воин, раненный, чудом спасшийся, приказом Главнокомандующего направляется в Феодосийский Интернат при Константиновском военном училище, впоследствии вместе со сводным Полтавско-Владикавказским корпусом, преобразованном в Крымский кадетский корпус, эвакуируется в Югославию. Там Кудашев оканчивает корпус. Затем – Николаевское кавалерийское училище, получает производство в корнеты, несет службу в пограничных войсках в составе 12-го русского Гусарского Ахтырского полка.

В 1941-м, с началом войны, как многие военные эмигранты, поступает на службу в организованный белыми офицерами Русский Корпус. По окончанию войны попадает в плен, счастливо избегает насильственной репатриации в Красную Россию. Переезжает в Америку. Помогает многим русским выбраться из оккупированной союзными войсками Германии – в США и другие страны.

В Нью-Йорке Кудашев был некоторое время председателем Кадетского объединения, до последнего дня своей жизни (1979) состоял его старшиной.

«Пусть из этих обрывков моих песен узнают и поймут, как мы любили Родину и жили думами о ней», – писал Николай Кудашев в предисловии к сборнику своих стихотворений, изданному в США незадолго до смерти.

А соратник его, кадет, журналист, многолетний издатель и редактор журнала «Кадетская перекличка» Николай Васильевич Коякин так написал о поэте в некрологе: «Вся жизнь Николая Всеволодовича – это живой пример любви к Родине, любви жертвенной и бескомпромиссной. Горячий, унаследованный от татарских предков характер заставлял его всегда быть в первом ряду, как на бранном поле в борьбе за Россию, так и в поисках правды в периоды затишья. О себе самом, о нас он так сказал:

«Нет места нам за чужим очагом,
Нас ждёт свой дом, свои волнующие цели.
Мы много вынесли, но русскими умрём,
Как прожили – от самой колыбели».

Князь Николай Кудашев


135-й пехотный

Побатальонно, поротно,
Выбыв из строя, смолк
Сто тридцать пятый пехотный
Керчь-Еникальский полк.

Молодец молодца краше,
Пулями мечены лбы...
Не доходя Таганаша,
Вышли из белой борьбы...

Полк, пробивая дорогу,
В полном составе лёг:
Мёртвые – прямо к Богу,
Раненые – в острог...

Скошен косой пулемётной,
В Северной Таврии смолк
Сто тридцать пятый пехотный
Керчь-Еникальский полк!

Убитым кадетам

Вещими зовами древних религий
Стала Отчизна миражем пустыни.
Эту Россию из песен и книги
Вы научились любить на чужбине.

Бросились юноши в страшные годы
Биться за наши исконные цели:
Чтоб на Руси не стоять эшафотам,
Чтобы на храмах кресты заблестели.

Меткая пуля, свистящий осколок
Вас на пороге Отчизны разили.
Чин погребения прост и недолог,
Речи надгробные коротки были.

Верность Неведомой Даме до гроба
Стала исполненным долгом кадета –
Бог весть, какая чужая трущоба
С подвигом гибели будет воспета.

Вы из рассказов Россию узнали,
Но, полюбившие искренним сердцем,
Шли к ней и с думой о Ней умирали
За рубежами среди иноверцев.

Русь

Это имя не вымолвишь всуе,
Прилипает к гортани язык,
Если всмотришься в карту немую
Или русского сердца тайник.

Ничего, кроме лютого горя,
Бог-Господь для тебя не судил!
Искровавилась, с Западом споря,
На Восход не считала могил...

Подымаючись с плахи на дыбу,
С батога попадая в аркан, –
Ты на карте, как грозная глыба,
Навалилась на контуры стран!

Для того, чтоб ты стала иною,
Поднимаю с молитвой пращу,
И готовясь к неравному бою,
Я твой будущий образ крещу, –

Ну а если найти не сумею
Путь-дороги к тебе напрямик,
Пусть поют надо мной суховеи –
Запечаленной Родины лик!

Бавария, 1948

* * *

Сколько лет «контактирую» с зарубежными русскими, столько же знаю стихи Нонны Белавиной. Кроме лирики, что вошла в её первые книги – «Синий мир», «Земное счастье» и «Утверждение», Нонна Белавина, являясь женой кадета и гостем почти всех съездов кадет российских, написала множество приветственных строк своим друзьям-кадетам по поводу этих «мероприятий». Строки приветствий украшали страницы главного журнала кадет «Кадетская перекличка», а также машинописные, «самодельные» издания дружной кадетской семьи.

В СССР, помнится, мы называли такие сочинения к праздникам «датскими стихами». На этом поприще вызрело немало «специалистов» по праздничным виршам. Но как разнятся они с одами Нонны Белавиной, сочиненных душой и сердцем для конкретных адресатов...

Поэта Нонны Белавиной (Нонны Сергеевны Миклашевской) нет сегодня на свете белом. В начале 90-х минувшего столетия мы сумели обменяться несколькими письмами и, естественно, своими стихотворными сборниками. На одной из книг, присланной из США, озаглавленной просто «Стихи», Нонна Сергеевна написала автору этих строк: «...с благодарностью за «Штормовую погоду» (она у всех бывает) и с дружеским приветом от автора. Март 1992 года».

Представляя читателям «Стихи» (избранное из трёх книг и новые стихи), другой русский литератор, Борис Нарциссов, утверждал: «Характерной особенностью поэтического письма Нонны Белавиной является его простота и доходчивость до читателя. Еще в «Синем мире» есть строчки: «Но может быть в моих простых стихах кому-нибудь мелькнет желанный отдых». В «Утверждении» простые (но очень хорошо «сделанные» в своей простоте) стихи может быть помогут найти не только отдых, но также и утверждение какой-то внутренней правды о себе.

Несмотря на внешнюю простоту, авторство Нонны Белавиной можно угадать по немногим строчкам, а это очень хорошо и важно для поэта».

Еще добавлю штрих к оценке стихов Нонны Белавиной: она утверждала своё «маленькое» счастье в жизни, делая это лирично и профессионально.

В 1977 году имя Нонны Белавиной было введено в энциклопедию «Кто есть кто в интернациональной поэзии» (Кембридж, Англия).

В 1980 году Нонна Белавина была принята в члены Академии имени Леонардо да Винчи в Риме.

Остаётся добавить еще и о том, что (в том числе) благодаря Нонне Сергеевне, её статьям, запискам, рецензиям, нашей переписке мне удалось собрать крупицы биографических данных о некоторых поэтах кадетского круга, повторяю, практически неизвестных сегодня в России, для которой они жили, о которой с любовью писали.

Нонна Белавина

Рождество 1948 года

Придет Сочельник. Папа срубит ёлку
И привезет на маленьких санях.
Она, расправив снежные иголки,
Наполнит хвойным запахом барак.
И в комнате, где стены продувает,
Где камнем давит низкий потолок,
В огнях свечей нам радость засияет,
Нас уведет от горя и тревог.
И будет вечер тихий и хороший,
Как было в детстве много лет назад...
И мальчик наш захлопает в ладоши
И словно звезды глазки заблестят.

Земное счастье

Пусть говорят, что мир – пустыня,
Что в жизни страшно и темно, –
Пью из небесной чаши синей
Зари пурпурное вино.

И, пробежав по мокрым травам,
Бросаю всюду жадный взгляд,
Ловлю под деревом кудрявым
Грозы недавней аромат.

И капель ласковую тяжесть
Держа в ладонях тёплых рук,
Слежу, как быстро сети вяжет
Мой самый страшный враг – паук.

А дальше, там, в цветочной чаще,
Где лютик тянется к лучу,
Я желтой бабочке летящей
Какой-то нежный вздор шепчу.

И растворяясь в этой жизни,
И тихой радостью дыша,
На всё вокруг улыбкой брызнет
Моя поющая душа!

* * *

Я не скажу вам о моей тоске.
Зачем роптать? Все жалобы напрасны.
Года бегут... Уже на волоске
Трепещет жизнь, любимая так страстно.
Несётся время бешено вперёд.
Стал календарь ненужным и немилым.
И задержать бесшумный этот год
Ни у кого ни власти нет, ни силы.
Придёт пора и оборвётся нить...
Смирись, душа, и не моли о чуде.
Умей лишь лучше каждый миг ценить,
Умей дышать глубоко полной грудью.
На всё глаза пошире открывай,
И перед Жизнью преклони колени.
Что ждёт тебя за гранью? Ад иль рай?
Но рай земной, душа, благословляй
До самого последнего мгновенья.

Северная Америка

* * *

Читая стихи князя Василия Александровича Сумбатова, видишь в нем строгую, «чисто военную косточку». Родился он в Петербурге в 1893 году. Своё образование начал в Пажеском корпусе. После смерти отца, покинув корпус, переехал в Москву к тетке и продолжил обучение в Дворянском пансионе.

На войну с германцами пошел добровольцем. Был ранен, излечивался в госпитале Царского Села. Затем прошел обучение на офицерских курсах в родном своем Пажеском корпусе. Возвратился на фронт в Елизаветградский полк. Снова был тяжело ранен и долго лечился в Киеве. В Москву вернулся в разгар революции. Женился. И в 1919 году Сумбатовы выехали за границу, оказались в Риме, где прожили сорок лет. Позднее переехали в Больцано, а потом в Ливорно. В Италии, в Ватикане, князь Сумбатов работал как художник-миниатюрист, рисовал костюмы для театра, кино, был консультантом по военным формам, когда снимались фильмы из русской жизни.

Последние тринадцать лет своей жизни Василий Александрович был слепым – после тяжелой болезни глаз. И сочиненные им стихи диктовал жене Елене Николаевне.

Первый сборник – «Стихотворения» – издан в Милане в 1957 году. Вторая книжка стихов «Прозрачная тьма» вышла в 1969 году в Ливорно. В этом городе на 84-м году жизни скончался и похоронен оригинальный русский поэт Сумбатов.

Князь Василий Сумбатов

В поход. (Барабанный марш)

Длинною колонной
Шли войска и пели,
Эхо хохотало Им в ответ,
Полные народом
Улицы гудели,
Флагами был город Разодет.
Дробью рассыпаясь,
Били барабаны,
Солнце клало блики
На штыки, –
В дальние чужие,
Вражеские страны
С песней развесёлой
Шли полки.
В песне бушевали
Молодость и силы,
Звали к пляске, смеху, –
Не к войне,
Будто и не ждали
Братские могилы
Жертв на чужедальней
Стороне!
Будто не прощались
С воинами жёны,
Плача у любимых
На груди,
Будто не звучали
Жалобы и стоны
В битвах беспощадных
Впереди...
Город распрощался
С войском у заставы,
Матери рыдали
Вслед полкам,
Дальше провожали
Лишь кусты да травы,
Да склонялись ивы
По бокам.
Отблески заката
В небе доцветали,
Мягко золотились
Облака,
Войско уходило
В розовые дали,
Песня разливалась
Как река.
Волнами шумели
Песни перекаты,
Удаль в ней бурлила, –
Не вражда,
С песней разудалой
В даль ушли солдаты,
Чтобы не вернуться
Никогда.

Кадет

Что алей – околыш на фуражке
Или щеки в ясный день морозный?
Что яснее – яркий блик на пряжке
Или взгляд смышленый и серьёзный?

Уши надо бы укрыть от стужи,
Но законы и в мороз законы:
На груди скрещён бышлык верблюжий,
Проскользнув под яркие погоны.

Заглянув в зеркальную витрину:
Вид – гвардейский, вид – отменно бравы
Всё в порядке должном, всё по чину, –
Не напрасно пишутся уставы!

Вот навстречу три драгуна рядом,
Офицеры, а идут не в ногу! –
Отдал честь, но очень строгим взглядом
Проводил их. Даме дал дорогу.

Локтем ткнул раззяву-гимназиста,
Рябчик, шпак, а корчит нанибрата!
Отдал честь по-офицерски чисто,
Повстречав с Георгием солдата.

Впереди завидел генерала, –
Отставной! И старенький, бедняга! -
Взял на глаз дистанцию сначала,
Повернулся на четыре шага,

Стал во фронт, чуть стукнув каблуками,
Вскинул руку, вздернул подбородок,
Генеральский профиль ест глазами,
Знай, мол, наших, я – не первогодок,

Мне – двенадцать, третий год в погонах!..
Третий год, а он уже мечтает
О гусарской форме, шпорных звонах,
И себя корнетом представляет.

– Да-с, корнет! А впрочем – осторожно!
Проглядишь кого – и попадёшься.
На бурбона напороться можно,
И тогда хлопот не оберешься!

А доложишь в корпусе об этом, –
Назовут позором и скандалом!..
Хорошо, конечно, быть кадетом,
Но, пожалуй, лучше – генералом!

* * *

Эмигрантская судьба разбросала по миру учившихся в Югославии русских кадет. Но не все ушли в США, Бразилию, Аргентину, Венесуэлу и другие страны за Атлантическим океаном. И в европейских весях осело немало бывших кадетских мальчиков в алых, синих, белых (морских) погонах. В Германии, Франции, Бельгии, Италии и, естественно, в Югославии.

Владимир Тимофеевич Соболевский, кадет 37-го выпуска Первого Русского корпуса, обосновался в югославском городке Усие, вел организационную работу по сплочению оставшихся на второй родине своих однокашников. Держал связь с друзьями, разбросанными по странам русского рассеянья. Как многие образованные, интеллигентные эмигранты «первой волны», писал журнальные, газетные статьи, публиковал иногда и свои непритязательные вирши.

Родился будущий кадет и поэт в доме своего деда в Херсоне в 1917 году. Отец его Тимофей Иванович был в это время на фронте. Ему удалось один раз побывать дома и увидеть новорожденного сына перед уходом в Добровольческую армию. Следующая встреча отца с сыном состоялась через девять лет в сербском городе Младенцове. В 1924 году мать Володи Зинаида Дмитриевна выехала с сыном за границу, узнав, узнав, что Тимофей Иванович живет в Сербии.

После кадетского корпуса, который окончил в 1937 году, Соболевский учился на техническом факультете Белградского университета, женился и работал инженером строителем. Принимал самое деятельное участие в жизни русской эмиграции.

Погиб В. Соболевский на улице в Белграде 12 ноября 1996 года, сбитый троллейбусом, когда шел встречать своего однокашника по корпусу Георгия Сапегина, приехавшего из Канады...

Владимир Соболевский не претендовал на поэтическую известность, литературную славу. Писание стихов в кадетской среде – дело, как говорят, обиходное, рядовое. Тонкие, настрадавшиеся души, они ценили поэтическое. Особенно – с патриотическим звучанием.

Владимир Соболевский


На могилу директора корпуса генерал-лейтенанта Адамовича

В изгнанье за русское дело,
За дело Отчизны родной
Боролся ты стойко и смело,
Идя по дороге прямой.

Душою ты с корпусом слился,
В борьбе не щадя своих сил,
Стоял за него, не склонился
И жизнь за кадет положил.

И дело твоё сохранится,
У нас оно в сердце живет,
Им каждый кадет вдохновится,
За Родину смело умрёт.

Так спи же спокойно, любимый,
В обители русских людей,
Чужою землёю хранимый,
Вдали от родимых полей!

Сербия, Белая Церковь. 1936

* * *

Поэтический дар Николая Воробьёва-Богаевского видится мне исключительным. Даже в свете больших, истинных поэтов Русского зарубежья – Николая Туроверова, Ивана Савина – строки Богаевского сияют всеми гранями таланта. Печатая в «Тюмени литературной» отдельные эти искорки его стихов, которые находил в тесноте страниц зарубежных русских изданий, жалел, что нет его стихов в России, собранных в отдельный томик. Похоже, и там, в «своем» зарубежье, талантливые поэты не всегда являли стремление выйти к читателю не только в периодике, но и в отдельной книжке. Творчество их после завершения жизненного пути появлялось редкой «россыпью» на страницах заграничных русских изданий...

В начале 1993-го друзья из Венесуэлы прислали мне в письме следующие строки:

«Горькая весть пришла к нам из Калифорнии (США): скончался кадет 40-го выпуска Донского Императора Александра Третьего Кадетского корпуса Николай Воробьёв-Богаевский. Никому из нас не посчастливилось близко знать этого образцового донца-кадета. Наши старшие учились в других корпусах, наши младшие еще не носили погоны, когда Коля уже окончил корпус. Но по отзывам товарищей, а особенно по его стихам и прозе, все мы не только узнали, но и полюбили Колю.

Нам неизвестны детали, но главное мы знаем. Коля был прирожденный казак-донец, племянник последнего, избранного еще на Дону, войскового атамана генерал-лейтенанта Африкана Петровича Богаевского. Отсюда его верность донским традициям, его бережное отношение ко всем воспоминаниям о Доне.

У Коли был большой, неоспоримый талант поэта и писателя. Все читатели наших кадетских изданий, наших книг-памяток с интересом и теплым чувством читали его стихи, воспоминания, рассказы, всегда подписанные фамилией его матери – Н. Воробьёв.

У нас, повторяем, нет сведений жизненного пути Николая Богаевского. Мы не можем поместить в вашей газете настоящий некролог, но мы чувствуем скорбный долг отметить эту горестную утрату и вместо некролога мы предлагаем «ТЛ» один из рассказов покойного товарища нашего».

В № 1 1993 года «Тюмени литературной» я опубликовал рассказ Николая Воробьёва (Богаевского) «Деды».

Николай Воробьёв-Богаевский

Кадетам

Я снова о жертве кадетской пою.
Я знаю – уж пелось. Простите...
Но с ними, погибшими в грозном бою,
Связали нас накрепко нити.
Быть может, в укор из отцов кой кому
Пою я – держались некрепко,
Позволив, чтоб Русь превратила в тюрьму
Босяцкая хамская кепка.

* * *

Не спрашивай имени... Имени нет.
Удержишь ли в памяти это?
Но вечно стоит пред глазами кадет,
И мне не забыть кадета.
Донец ли, орловец – не всё ли равно?
Из Пскова он был иль с Урала...
С поры лихолетья я помню одно –
Кадетская бляха сверкала.
Да по ветру бился в метели башлык,
Как крылья подстреленной птицы.
Был бледен кадета восторженный лик
И снегом пуржило ресницы...
В атаке геройской, не чуя беды,
Он пулям не кланялся низко.
Трещал пулемёт и редели ряды,
И красные были уж близко...
Не спрашивай имени – имени нет...
Был чей-то сыночек? Российский кадет.

Галлиполийские знамена

Отдав последний свой парад
Без ропотов и стона,
В галлиполийском изгнанье спят
Российские знамена.
И снятся им в пыли чехла,
Средь дней франко-английских,
Былые, славные дела
Великих дней российских:
И Лев Британский, что хвостом
У ног вилял все ниже,
И Наваринских пушек гром,
И взятие Парижа,
Когда, как нищенка в посту,
В те времена – иные –
Ломала шапку за версту
Европа пред Россией.
Велик былым величьем сон
И велико страданье
Российских свернутых знамен
В галлиполийском изгнаньи.
Но час придет! И будет пир
Веселый и бессонный...
И вновь собой покроют мир
Российские знамена!..

США, Калифорния. 1973

* * *

Профессор Павел Николаевич Пагануцци, доктор философских наук, инженер агрономии, был, пожалуй, самым известным литератором среди эмигрантов. Да, был он, как говорится, постоянно «на слуху». Не только в кадетском кругу. На протяжении десятилетий, до кончины в Канаде в 1991 году, почти ни один номер журнала «Кадетская перекличка» не обходился без заметки, а чаще обширной статьи Павла Пагануцци. Также публиковал он рецензии на новые книги зарубежных русских авторов, острые полемические статьи, воспоминания, реже – стихи.

Он автор десятка книг, изданных в США, Канаде. В нынешней России известна книга Павла Пагануцци «Правда об убийстве царской семьи», вышедшая в Москве в 1991 году. Переведена эта книга на многие языки мира, включая японский.

Штрихи жизненного пути. Проучившись пять лет в Крымском кадетском корпусе, Пагануцци перешел в Белградскую гимназию, окончил её в 1930 году. Учился на сельскохозяйственном факультете Белградского университета. Таким образом, унаследовал профессию отца, окончившего в России Петровско-Разумовскую сельскохозяйственную академию в Москве, а затем служившего областным агрономом в югославской Белой Церкви.

Война. И Павел воюет против немцев в составе югославской армии. Война была короткая, бесславная. Чудом избежал плена.

Своей жене Наде, урожденной Милоградской, он писал в то время:

Были мы с тобой уже у цели
В сорок первом, раннею весной.
Грянул гром, и в дикой карусели
Стал тот год для многих – роковой.

Не устраивалась жизнь и после войны. Когда коммунистический правитель Югославии Тито поссорился со Сталиным, он стал выселять русских из страны. Семья Пагануцци добралась до Канады. Там Павел Николаевич стал преподавать русский язык в университете. Получил звание магистра, потом доктора наук, защитив диссертацию о творчестве М.Ю. Лермонтова. Активно сотрудничал с русскими газетами, пока они из русских не превратились в «русскоязычные», начисто прекратив печатать патриотические литературные работы П. Пагануцци.

И только «Кадетскую перекличку» возглавляли патриоты России, русские редактора уже глубоко почтенного возраста...

С началом нового 21-го века, с уходом из жизни этих подвижников журналистов и у меня все ощутимей и печальней теряется связь с «Перекличкой» – патриотическим русским рупором истаивающей эмиграции «первой волны»...

Павел Пагануцци

На прощание другу

> Косте Бертье де ла Гард

За экватор тебя угодило,
Жизнь, как прежде, твоя потечет,
Никакая волшебная сила
Что ушло – все равно не вернёт!
Но о прошлом порой вспоминая,
Ты припомнишь Канаду, друг мой,
Как соседями жили, не зная,
Что вернешься ты в «свой Нетерой».
Каждый день, забежав «на минутку»,
Ты просиживал долго у нас,
И привыкнув к тебе не на шутку,
Мне взгрустнется, друг милый, не раз!
Телефон не зазвонит как прежде,
И не скажут: вас Костя зовет,
И фигура в знакомой одежде
На Жан Мансе уже не мелькнёт!
И «Березку» с кем ставить придётся,
Наш «Лубок», «Хор цыган», «Гулиджан»?
К нам в Канаду Бертье не вернется,
Из далеких, неведомых стран,
Где под солнцем желтеют бананы,
К Рождеству апельсины цветут,
На ветвях вместо птиц обезьяны,
Гады страшные в джунглях живут.
Там под тропиком, знойной зимою,
Пусть приснится тебе вдалеке
Север дикий, покрытый тайгою,
Монреаль на огромной реке!
И под небом цветущего мая,
Меж магнолий и нежных мимоз,
Тебе вспомнится ёлка родная,
Кудри нежные милых берез!

Привет Родине

Тебе, народ многострадальный,
Чей часто слышится мне стон,
Я с берегов чужбины дальней
Шлю низкий, до земли, поклон.
Тебя я часто вспоминаю,
С тобой я мыслями всегда.
Я за тебя душой страдаю
И не забуду никогда! Увы!
Помочь тебе сил нету,
Но не забудь – одно прошу:
Уж сорок лет по белу свету
Я имя русское ношу.
Я часто за него страдаю,
Но твердо крест я свой несу.
И знай: его не променяю,
Его в могилу унесу.

1959 г. Монреаль.

* * *

Щедрым на талантливых выпускников оказался Крымский ка детский корпус. Не только на поэтов. Но на них – в особенности.

Известный в русских кругах Константин Бертье де ла Гард был кадетом-крымцем восьмого выпуска. Начав учебу в России, в Крыму, закончил её в Сербии.

Родился поэт в 1907 году в городе русской славы Севастополе. Друзья детства вспоминали о нем, как об очень живом, веселом мальчике, зачинщике игр и проказ, разнообразно одаренном от природы. В корпусе он был горнистом, первым вставал поутру, звуками утренней зари будил своих однокашников.

Во время войны, одержимый патриотическим порывом «сражаться за Россию», вступил в Русский Корпус, в юнкерскую роту, где готовили офицеров. Последовательно служил унтер-офицером, затем лейтенантом. Был строг и уважаем подчиненными.

После окончания Второй мировой, как и многие сербские русские эмигранты, искал пристанища для дальнейшей жизни и работы. В 1947 году вместе с женой и сыном добрался до Бразилии, где трудился на спичечной фабрике в городе Нитэрой штата Рио-де-Жанейро. В 1958 году переехал на жительство в Канаду. Но вскоре вернулся обратно в Бразилию, где и прожил в разных местах страны всю дальнейшую жизнь до своей кончины в 1982 году.

Стихи Константина Бертье де ла Гарда публиковались в русских зарубежных изданиях. Вел он общественную работу, был много лет председателем объединения кадет в Бразилии-. В качестве режиссера ставил спектакли, концерты, выступая в роли конферансье, веселя публику юмористическими рассказами собственного сочинения.

Похоронен на кладбище города Сальвадор – на русском участке красно-бурой латиноамериканской земли.

Константин Бертье де ла Гард


Эй, прохожий! Песня крымских кадет

Эй, прохожий! Дай дорогу!
Всё, что было, то прошло.
Смирно, крымцы! Твёрже ногу!
Счастье с юностью ушло.

Мы рассеяны по свету,
С каждым днем редеет строй,
Но по старому завету
Друг за друга мы горой.

Хоть виски уже седые
И не тот задорный тон,
Но в душе всегда родные
Бескозырка и погон.

Пусть же льётся песня славы
Через суши и моря,
С нами наш орёл двуглавый
И кадетская семья.

Усталые крылья

Мы серые птицы, когда-то летали,
Легко поднимались в безбрежную даль,
Но годы промчались и крылья устали
И сердце сковала – немая печаль.
Другие летят перелётные птицы,
Туда, где нет бурь и где вечно весна.
Под ними мелькают моря и границы,
Но сильным их крыльям – та даль не страшна.
Когда-то мы тоже легко так летали
Могучими взмахами крыльев своих,
Туда, где мы радость и счастье узнали,
Средь стаи таких же, как мы, молодых.
Теперь же – крылами усталыми машем,
Но знаем, что нам уж летать не дано.
Но в этом бессильном сознании нашем
Нам ясно, что счастье – навеки ушло.
Но хочется раз... только раз еще взвиться
Туда, к облакам, где всё в ярком огне,
Там крылья сломить – и упасть и разбиться,
Заснуть навсегда – на кровавой скале.
Мы серые птицы, мы птицы печали,
И крылья у нас – все горят серебром.
Мы много летали, мы очень устали,
Нам нужно смириться, забыв о былом.

Альбом

Свой старенький альбом я часто открываю,
В нем карточки поблекшие и манят и зовут,
И почему, зачем, я до сих пор не знаю,
В моей душе они по-прежнему живут.
Все те далекие, ушедшие моменты,
И лица тех, кого уж нет со мной,
Проходят вновь, как кинофильма ленты,
И лишь аккорд звенит с оборванной струной.
Струна оборвана – судьба так захотела,
Пора уже не думать больше ни о чем,
О том, что от души частица отлетела,
Остался только старенький альбом.
В нем всё ушедшее – всё милое, родное,
С поблекших карточек все смотрит на меня.
В них мое прошлое, далекое такое,
В них счастье, радость, горе и тоска.
Пусть все ушло, пусть все навек умчалось,
Пусть все другое, новое кругом...
Я сохраню, что в памяти осталось,
Пока со мной – мой старенький альбом.

22 ноября 1978. Бразилия

* * *

Имя поэта Ивана Савина как и его яркие стихи в России, в Советском Союзе, зазвучали давно – рядом с «возвращенными» именами русских поэтов и писателей И. Бунина, Г. Иванова, В. Ходасевича, И. Шмелева, Н. Гумилева, Н. Клюева, ряда других истинных талантов, по разным причинам не издаваемых, замалчиваемых. (Что, впрочем, происходит и ныне, в «новой демократической России» конца двадцатого, начале двадцать первого веков. И ныне истинный талант, патриотизм, любовь к Родине не поощряются...)

Иван Савин прежде и ныне – один из ценимых поэтов Русского зарубежья. Особенно любим он в кругу потомков первой русской эмиграции, в семье кадет.

Иван Савин (Саволайнен) родился 29 августа 1899 года в Полтавской губернии и там провел детство и раннюю юность. «Имея очень мало русской крови, Иван Савин был русским до самозабвения и своей жизнью доказал это, – писала к 60-летию смерти поэта и воина известная поэтесса Нонна Белавина. – Его родословная довольно сложная: дед по линии отца чистокровный финн, был женат на гречанке. У деда со стороны матери, молдаванина, жена была русская. Отец Савина женился на вдове с детьми, и у Ивана, кроме родных брата и сестры, было три брата и две сестры сводных. Это была большая, дружная семья, до конца растворившаяся в русскости, и этим объясняется её трагедия: все сыновья ушли добровольцами в Белую армию. Двое погибли в бою, двое были расстреляны большевиками. Иван Савин, заболевший во время эвакуации тифом, попал в плен к большевикам, и только в 1922 году его выпустили в Финляндию...»

Остановившись в Гельсингфорсе (Хельсинки), поэт, конечно же, попал в русскую эмигрантскую среду, стал активно писать, печататься, вошел в литературное содружество молодых литераторов, его выбрали председателем Литературного кружка. Он сплотил вокруг своей яркой личности поэта и бойца немало других ярких молодых людей.

Жизнь налаживалась, в том числе и семейная. Поэт встретил любимую, Л.В. Соловьёву, женился и несколько лет счастливо и плодотворно работал. Писал и прозу. Рассказы «Дроль», «Трилистник», «Моему внуку», «Лимонная будка», повести «Плен», «Правда о 7000 расстрелянных» – созданы в эти годы.

Внезапный припадок аппендицита, заражение крови и, в результате, смерть в 28-летнем возрасте...

Жестока, беспощадна бывает судьба к русским поэтам.

Иван Савин

Первый бой

Он душу мне залил метелью
Победы, молитв и любви...
В ковыль с пулеметного трелью
Стальные летели соловьи.

У мельницы ртутью кудрявой
Ручей рокотал. За рекой
Мы хлынули сомкнутой лавой
На вражеский сомкнутый строй.

Зевнули орудия, руша
Мосты трёхдюймовым дождём.
Я крикнул товарищу: «Слушай,
Давай за Россию умрём».

В седле подымаясь как знамя,
Он просто ответил: «Умру».
Лилось пулемётное пламя
Посвистывая на ветру.

И чувствуя, нежности сколько
Таили скупые слова,
Я только подумал, я только
Заплакал от мысли: Москва...

* * *

Огневыми цветами осыпали
Этот памятник горестный Вы,
Не склонившие в пыль головы
На Кубани, в Крыму и в Галлиполи.
Чашу горьких лишений до дна
Вы, живые, вы, гордые, выпили
И не бросили чаши... В Галлиполи
Засияла бессмертьем она.
Что для вечности временность гибели?
Пусть разбит Ваш последний очаг
Крестоносного ордена стяг
Реет в сердце, как реял в Галлиполи.
Вспыхнет солнечно-черная даль,
И вернетесь вы, где бы вы ни были,
Под знамёна... И камни Галлиполи
Отнесёте в Москву, как скрижаль.

1925

* * *

И смеялось когда-то, и сладко
Было жить, ни о чем не моля,
И шептала мне сказки украдкой
Наша старая няня – земля.

И любил я, и верил, и снами
Несказанными жил наяву,
И прозрачными плакал стихами
В золотую от солнца траву.

Пьяный хам, нескончаемой тризной
Затемнивший души моей синь,
Будь ты проклят и ныне, и присно,
И во веки веков, аминь!

Генералу Корнилову

...И только ты, бездомный воин,
Причастник русского стыда,
Был мертвой родины достоин
В те недостойные года.

И только ты, подняв на битву
Изнемогавших, претворил
Упрек истории – в молитву
У героических могил.

Вот почему с такой любовью,
С благоговением таким,
Клоню я голову сыновью
Перед бессмертием твоим.

* * *

Историю жизни еще одного русского кадета и поэта Глеба Иосафовича Анфилова нашел в недавно изданной малым тиражом книге В.М. Меньшова «Российские кадеты» (С.-Петербург, 2003).

Родился Глеб в небогатой дворянской семье в 1886 году. Отец его Иосаф Измайлович, подполковник в отставке, рано умер, и сыновьям Глебу и Борису, как детям героя обороны Севастополя, было предоставлено право бесплатного образования.

Сначала Глеб поступил в Воронежский кадетский корпус, а затем в Александровское военное училище в Москве. В 1909 году стал учиться на юридическом факультете Московского университета, который окончил в 1913-м.

Писать стихи начал рано. На Надсоновском литературном конкурсе (1913 г.) Глебу Анфилову была присуждена премия.

Интересна история стихотворения «Собака», написанного Анфиловым в 1914-м, перед войной. Написал, опубликовал и надолго забыл о нем. А в 1921 году, находясь в Ростове-на-Дону, листая один из московских альманахов, прочел стихотворение С. Есенина, очень близкое по содержанию его «Собаке». Он удивился и даже огорчился, так как ему показалось, что его забытая «Собака» ничуть не хуже есенинской. А через несколько дней испытал настоящее потрясение, прочитав в сборнике, полученном из Москвы, второй вариант своего стихотворения «Собака», написанный П. Орешиным. А что произошло? Московские поэты, наткнувшись на анфиловскую «Собаку», устроили конкурс: кто напишет на эту тему вещь, равную по силе, выразительности и простоте давнему стихотворению Анфилова!?

Этим и объяснялось загадочное изобилие «Собак» в литературном сезоне 1921 года.

...За участие в Первой мировой войне, находясь в гуще боев, поручик саперного батальона Г. Анфилов был награжден двумя орденами – Св. Станислава и Св. Анны.

Во время гражданской войны воевал добровольцем в Красной армии. После окончания боёв жил и работал в Ростове-на-Дону. В 1922-м переехал в Москву. Занимался в основном издательской деятельностью. Свои стихи в эти годы не публиковал, постоянно оттачивая строки, переделывая, затем заносил законченное в две толстые тетради. Ожидал для публикации «лучших времен»...

В 1935 году Г. Анфилов был арестован. Несколько месяцев просидел в Бутырской тюрьме и годы в лагерях Сибири и Дальнего Востока. Последнее письмо домой, семье датировано 6 июня 1938 года: «...Позавчера наша колония перешла на новое место в гул кую березовую тайгу. Обустраиваемся. Стучат топоры, а неподалеку кричит здешний суррогат кукушки – удод. Июнь, но еще прохладно. Это имеет и свою хорошую сторону, потому что из-за холодных ночей не народился в мириадном количестве бич этих мест – гнус... А зимовать здесь еще раз, по-видимому, придется».

Дальнейшие сведения о судьбе русского талантливого человека, как говорят, «покрыты мраком».

Глеб Анфилов


Собака

В отдалённом сарае нашла,
Кем то брошенный, рваный халат.
Терпеливо к утру родила
Дорогих непонятных щенят.

Стало счастливо, тихо теперь
На лохмотьях за старой стеной,
И была приотворена дверь
В молчаливый рассветный покой.

От востока в парче из светил
Приходили ночные цари.
Кто-то справа на небе чертил
Бледно-желтые знаки зари.

1914

Проститутка

Рябил каналы
Ноябрьский дождь.
И ночь вставала
Как черный вождь.
Из злых предместий, –
Во мгле таим, –
Я шел к невесте,
Я стал твоим.
Под грохот барок,
Под всхлипы струй
Был нежно ярок
Твой поцелуй.
Печальной схимой
Встряхнула ночь.
Ты нелюдимо
Отходишь прочь.
Во тьме, как клавиш,
Нырнул мосток.
Куда направишь
Любви поток?
Идешь к харчевне,
В туман и чад.
Тебе, царевне,
Прощальный взгляд.

1913

* * *

Алексей Павлович Мальчевский, одаренный публицист, критик, поэт, последние годы жил в Сан-Франциско, пройдя все теми же «тропами», как множество русских изгнанников. Не стал он после окончания кадетского корпуса в югославском Сараево, как мечтал, кадровым военным, офицером. Не поступил и в университет по бедности. Одно время увлёкся «лотереей-томболой», запрещенной азартной игрой, зарабатывая неплохие деньги. Потом был солдатом югославской армии. И даже попадал в плен к немецким фашистам. После получил чин поручика запаса, чем очень гордился. После Второй мировой войны, пройдя вновь нелегкие дороги- пути, поселился в США. Стал писателем, журналистом. В последние годы, до кончины в 1991 году, активно сотрудничал в журнале «Кадетская перекличка». Печататься же начинал в журнале «Русская Жизнь», в нью-йоркской газете «Новое Русское Слово», в те времена, когда это «слово», скажу вновь, в отличие от нынешних дней, действительно было русским.

Живость языка, окрашенного тонким юмором, разнообразие стилей и жанров делали книги и журнальные публикации А. Мальчевского знаменательным, читаемым во многих странах русского рассеянья.

Естественно, как выходец из кадетской среды (а точней сказать, любой кадет из своей среды никуда не «выходил» до конца жизни), Мальчевский много писал и о минувшем, о своей судьбе зарубежной, о судьбе своих товарищей по корпусу – заметки, очерки-воспоминания. Одна из его книг, вышедшая в США в 1980-м году, под названием «Ступенями в прошлое», объединяла полтора десятка этих рассказов о минувшем. И мне, коль речь я веду о кадетах, уместным будет привести здесь несколько страничек документальной прозы Мальчевского о том, как перед исходом за границу, на кромочке русской земли – в крымской Феодосии, жили и учились эти отроки, друзья кадета Алёши Мальчевского, в большинстве своем уже повоевавшие за Россию в рядах Добровольческой армии.

Надо вновь заметить, что в самый гибельный период для добровольцев, на исходе борьбы с красными, главнокомандующий генерал-лейтенант А.И. Деникин приказал собрать всех таких мальчиков по полкам, эскадронам, батареям, чтоб на основе Киевского Константиновского пехотного училища организовать интернат кадет, то есть поставить этих мальчиков на полное обеспечение и учить до окончательного получения среднего образования.

Не так-то просто было собрать по армии этих боевых мальцов. Они рвались в бой. Добровольно прибывали в Феодосию только кадеты самых младших классов. Чаще из числа прибывавших в Крым семей.

«...Иногда появлялись маленькие группы, которым удавалось вырваться из городов, уже занятых красными,– вспоминал А. Мальчевский. – Кадеты чуточку постарше годами обыкновенно старались примкнуть к какой-либо встреченной по пути боевой части и многие из них плечом к плечу со своими старшими товарищами участвовали в кровавых стычках и боях с большевиками. Они настолько привязались к своим частям, что добровольного отклика на призыв главнокомандующего ожидать было невозможно. Тогда их начали водворять в интернат или хитростью, или попросту силой.

И вот уже на молу набережной, около пакгаузов, около табачных фабрик Стамболи и Масаксуди, около пляжей, на базаре или на Итальянской и Карантинной замелькали фигуры малышей-военных в кадетских или лихо заломленных английских фуражках, в мундирах, рубашках, защитных френчах или в кожаных безрукавках, в кавалерийских зеленых рейтузах с нашитыми светлыми кожаными леями, уродливо намотанными обмотками, в огромных, по-лошадиному подкованных, «танках». Только по погонам можно было определить, из каких городов необъятной России слетелись птенцы в новооснованное кадетское гнездо.

С каждым днем интернат пополнялся новыми питомцами. Привозили вшивых, изорванных, разутых, больных, а иногда только что оправившихся от ран. Все они заботами начальника интерната князя П.Н. Шаховского и двух единственных воспитателей-капитанов Шевцова и Шестакова – при участии каптенармуса – приводились в христианский вид, иногда наталкиваясь на упрямство и недоброжелательность новоприбывших. Их мыли, стригли, переодевали. Отбирали все, от головного убора до портянок включительно, поскольку у некоторых таковые все же были. Вместо засаленных и испачканных до неузнаваемости цвета фуражек и бескозырок выдавались английские защитные «блины», которые в несколько мгновений при помощи колен и рук получали свой новый «заломленный» фасон, господствовавший в те времена в военной среде.

Большое, не по росту, неуклюжее английское обмундирование, включая длиннющие обмотки, которыми с успехом до трёх раз можно было перемотать детские ноги, безобразили фигуры кадет. И уж, конечно, не могли вызвать зависть у местных гимназистов и восхищение женского пола (соответствующего возрасту кадет).

О стройности и подтянутости, каковыми еще недавно славились кадеты России, нельзя было и мечтать при самой буйной фантазии. Да и как создать эту подтянутость, когда бриджи у большинства доходили (под френчами) чуть ли не до подбородка. Единственно можно было создавать намек на талию, перетягивая френчи кожаными поясами, от чего они, френчи, вздымались на кадетских спинах – надутыми парусами, еще больше безобразили фигуры мальчишек. Но зато всё это обмундирование было чистым, сухим, теплым и защищало нас от временами бушевавших норд-остов. Потому «публика» с этим одеянием мирилась, постепенно собственными руками переделывая, перекраивая, создавая что-то свое из этих даров «гордого Альбиона».

Своих же погон прибывающие кадеты фронтовики не сдавали. И не было такой силы, которая заставила бы их расстаться с ними. Были тут, кроме погон кадетских, и черные-красные корниловские, и малиновые дроздовские, и черные марковские, и даже, помню, у одного из юнцов погоны кирасир Его Величества, с которыми он никогда не расставался, даже тогда, когда в интернате были введены однообразные – красные, солдатские, без всякого трафарета.

Как будто вчера это было, так хорошо запомнилось лицо этого юного «кирасира». Георгиевский крест на защитном английском френче, перепоясанном лакированным, потрескавшимся поясом с до сумасшествия начищенной кадетской бляхой. Выходя из корпуса, он тут же, за углом, занимался заменой погон, и щеголял в погонах полка, в котором принял свое боевое крещение и не раз, как равноправный однополчанин, ходил в штыки со своими взрослыми товарищами. А ведь трёхлинейная винтовка с привинченным штыком должна была быть выше его роста, примерно, на целый штык.

Многие из прибывающих в интернат долго в нем не задерживались и при первом удобном случае бежали на фронт, на передовые позиции. Были и такие, которых по несколько раз силой водворяли в интернат, хотя бы для того, чтобы «побриться и выкупаться», как на их счет острили наши воспитатели. И многие исчезали опять, чтобы больше уж никогда не появиться в кадетской среде, похороненные в братских безымянных могилах защитников былой славы и Белой идеи, разбросанных по безбрежным равнинам юга России... от Орла до Перекопа...»

Алексей Мальчевский

Отражение в зеркале

Стал совсем на себя не похож.
В жизни видел немало я рож.
Вот моя к ним прибавилась тоже.
Ну, на что это, правда, похоже?
Говорят, не беда – у мужчины
На лице «боевые» морщины!
Я же с этим совсем не согласен,
Не люблю, вам скажу, этих басен.
Вот сегодня взглянул и опешил:
В отраженье – как будто бы леший!
«Виноват, – я ему говорю, –
Вообще, так сказать, не пойму:
За какие пороки и вины
У меня появились морщины?»
И от этого самого дня
Вдруг напала тоска на меня.
Чтоб в унынье я больше не впал,
Я подальше держусь от зеркал.

* * *

Об авторе стихотворения «Русскому рыцарю» Марианне Колосовой мне известно, что поэтесса жила на Дальнем Востоке, скорей всего, не на советском. Крупная русская колония собралась после гражданской войны в Шанхае, в Харбине, там же обосновались тогда и дальневосточные российские кадетские корпуса.

Не удалось встретить мне другие стихи М. Колосовой на страницах доступных зарубежных изданий. Но «Русский рыцарь» стихотворение примечательно тем, что оно посвящается человеку, ставшему символом отмщения, героизма, чести в среде белой эмиграции. Человек этот – Борис Сафронович Коверда, родившийся в России в 1907-м, скончавшийся в Вашингтоне (США) в 1987-м.

...Выстрелы из револьвера 19-летнего гимназиста Бориса Коверды, покаравшего на варшавском вокзале одного из екатеринбургских цареубийц, в то время, то есть в июле 1927 года, советского посла в Польше П. Войкова, потрясли общественность «той и другой стороны», у одних вызывая чувство восхищения поступком юноши, у других – ярое желание покарать «международного убийцу, террориста», представлявшего якобы монархическую белогвардейскую организацию.

Читал я материалы суда, речи прокурора, защитников, свидетелей. Не было доказательств, что юноша состоял членом организации. Это был обдуманный, индивидуальный акт «мести за Россию». Решением польского суда Борис был приговорен к пожизненным каторжным работам, замененным на пятнадцать лет заключения. Пробыл он в тюрьме десять лет, выйдя на свободу по амнистии.

Примечательно, что длительная неволя не сломила узника ни физически, ни духовно. В первые же месяцы свободы, в 1938 году, недоучившийся гимназист, почти тридцатилетний Борис Коверда поехал в Югославию, где в русском кадетском корпусе города Белая Церковь сдал экстерном экзамены на аттестат зрелости. С тех пор Борис Сафронович вошел в кадетское братство. Поддерживал с кадетами связь во время войны, в немецкой оккупации, в лагерях Ди Пи, а затем в американском далеке, куда перебрался со многими соотечественниками.

В последний путь русского героя, каковым он был и остался для эмиграции первой волны, проводили немногие, дожившие до 1987 года, вашингтонские русские. В некрологе было сказано: «...Да будет легка ему американская земля, рискуя своей жизнью, он покарал смертью одного из величайших преступников большевистской окаянной революции».

Напомню, что и остальные участники бандитского злодеяния в Екатеринбурге, ритуального убийства членов царской семьи и их слуг, понесли кару: Свердлов, Голощекин, Белобородое, Юровский, Медведев, Ваганов и другие. Все – без исключения.

Павел Медведев умер в следственной тюрьме от сыпного тифа. Ваганов, не успев сбежать с большевиками, был разыскан и убит своими же товарищами-рабочими. Во время посещения бывших Морозовских фабрик председателем ВЦИКа Янкелем Свердловым один из рабочих ударил его тяжелым предметом по голове. Свердлов так и не оправился от удара, умер в начале 1919 года. Белобородов и Юровский в тридцатых годах попались на троцкизме, отправлены чекистами в преисподнюю. Шаю Голощекина «вычистили» из партии, а в 1939 году расстреляли как врага народа...

Марианна Колосова

Русскому рыцарю

С Дальнего Востока – в Варшаву,
Солнцу привет из тьмы!
Герою, воспетому славой, –
В стенах варшавской тюрьмы.
Золотыми буквами – ИМЯ
На пергаменте славных дел.
И двуглавый орёл над ними
В высоту голубую взлетел!
Зашептались зелёные дали...
Зазвенела Русская ширь...
Ты – литой из блестящей стали,
Из старых былин богатырь!
И закорчился змей стоглавый,
Видно, пули страшней, чем слова?
И под стены старой Варшавы
Покатилась одна голова...
Нам еще отрубить осталось
Девяносто девять голов...
Но нам ли страх и усталость?
На подвиг каждый готов!
И огнями горит золотыми
Путеводная наша звезда –
Дорогое, любимое имя:
«Русский рыцарь Борис КОВЕРДА!»

1927

* * *

Михаил Залесский в мальчишеском возрасте воевал в Добровольческой армии. Летом 1919 года генерал П.Н. Врангель, приняв командование Белыми войсками юга России, вслед за подобным приказом А.И. Деникина, как я подчеркивал уже, обязал приказом всех добровольцев школьного возраста отправить в тыл для продолжения обучения. Миша Залесский, 1905 года рождения, попал в Донской кадетский корпус, в составе которого вскоре был эвакуирован в Югославию.

После завершения среднего образования Михаил Залесский поступил на химическое отделение Загребского университета. Еще во время студенчества активно включился в борьбу против большевиков. Во время войны нелегально пробирался на оккупированные немцами территории России. Был в Минске, Харькове, Киеве. После войны поселился в США. Работал в институте по изучению СССР. Активно сотрудничал в казачьих и кадетских организациях. Писал и печатал в разных изданиях свои стихи, прозу, политические статьи, рецензии.

Молодые называли Михаила Николаевича – «дядя Миша». По характеру он был тихий, добродушный человек. Помогал материально нуждающимся соотечественникам. Завещал свои сбережения Фонду Свободной России.

Умер М.Н. Залесский после продолжительной болезни 22 марта 1979 года. Незадолго до смерти издал книжку своих стихов «Слава казачья».

Михаил Залесский


Вермут-чинзано

Ты грустишь, что завтра будет день туманный,
Что дождём холодным захлестнёт панель...
Хочешь: мы закажем вермута-чинзано –
В розовых бокалах золотистый хмель?!

И совсем не правда: осень в Сан-Франциско,
Дождь, что барабанит в мокрое окно,
Старость, что подкралась незаметно близко...
Хочешь, вспомним правду? Отхлебни вино!

Видишь: по зелёной мы идём равнине,
Между виноградных Умбрии холмов.
В солнцем разогретый аромат полыни
Влился пряный запах моря и цветов...

В небе неуёмный звонкий щебет птичий
И над всем ликует лучезарный свет...
Здесь воздушный облик кроткой Беатриче
Обессмертил Данте пламенный сонет.

А за поворотом видны башни Пизы,
Над рекой зеленой – арками мосты,
И домов старинных стены и карнизы
Гроздьями глициний густо залиты.

Солнце зацелует сердца злые раны,
Душу ароматом обовьёт апрель,
Оттого что в каждой капельке чинзано
Заключен певучий итальянский хмель!

Билеча

Мне часто ночами снится
Серых гор и туманов встреча:
Черногорская граница –
Угол Богом забытый – Билеча.
Невеселое новоселье:
Козьи в горах тропинки,
Бьётся в утесах ущелья
Пена холодной Требинки...
Казармы, пустые массивы –
Старины минувшей тени.
Мечется ветер визгливый
В ржавых шипах заграждений...
А на камнях косогора,
В тени минарета вышки,
В кучах белого сора
Двух улиц жмутся домишки.
В них – освященный веками
Пограничья суровый быт.
Не зря всех заборов камень
Следы многих пуль хранит.
Зимою – дожди и туманы,
Летом – томящая сушь...
Ну ж, уголочек поганый,
Воистину – центроглушь!

США, Сан-Франциско

* * *

Известный писатель (начинал он со стихов) Михаил Дмитриевич Каратеев окончил свой путь в Уругвае, в Монтевидео. Места эти очаровательные, субтропические, не столь жаркие. Хотя как сказать, автору этих строк довелось бывать в Монтевидео в середине «зимы», в июне, а это в Южном полушарии – декабрь. И мы, торговые моряки, ходили в увольнение в город в легких осенних курточках. Монтевидео, его нарядные улицы, близость океанской атлантической сини были прекрасны в своей умиротворенности, спокойствии. Совсем не чувствовалось, что буквально несколько месяцев назад до нашего прихода в порт под погрузку (1988 г.) в уругвайской столице происходила жуткая «резня коммунистов»: очередной путч военных...

Где-то по этим улицам ходил до меня, литератора-моряка, не просто известный, а знаменитый писатель «Князь Караческий», Михаил Дмитриевич Каратеев. Русских в Уругвае, как и в ближнем (через залив) аргентинском Буэнос-Айресе, в минувшем веке жило много...

«24 октября 1979 года, – писали в некрологе друзья М.Д. Каратеева, – в Уругвае скоропостижно скончался Георгиевский кавалер, штабс-капитан М.Д. Каратеев, кадет Полтавского и Крымского кадетских корпусов. В Монтевидео, выходя из автобуса, Михаил Дмитриевич потерял сознание. В больнице врачам три раза удавалось вернуть к жизни остановившееся сердце. Четвертый был роковым...»

Воспроизведу несколько моментов биографии М. Каратеева, написанной им самим и отправленной незадолго до смерти в журнал «Кадетская перекличка», редактору Н.В. Козякину, от которого мне случалось получать весточки:

«Родился 6 февраля 1904 года. Семья принадлежит к дворянству Орловской губернии, являясь потомками удельных князей Карачевских. На возвращение нам этой фамилии и титула дал принципиальное согласие Император Николай 2-й в 1916 году, но оформлено это было уже за границей Главой Императорского дома.

Весной 1914-го я выдержал экзамен в 1-й класс Сибирского кадетского корпуса в Омске, но в связи с началом войны, отъездом отца на фронт и нашим переездом в Европейскую Россию этот год был для меня потерян, и следующей весной я снова держал вступительный экзамен в Петровско-Полтавский кадетский корпус.

В корпусе я отличался одинаково «громким» поведением и учением. По поведению балл у меня временами доходил до единицы и никогда, даже в 7-м классе, не превышал восьми, но по учению я с первого класса до последнего шел первым, и корпус окончил не за семь лет, а за шесть, обогнав свой класс на год. Вышло это так: в Добровольческую армию я окончательно поступил летом в 1919 году, будучи в 5 классе (первый раз я поступил в Армию в начале 1918-го, но провоевал недолго, т.к. отец меня выловил и увез домой). Осенью того же года, при отступлении из-под Воронежа был тяжело ранен в ногу и оправлен на излечение в город Туапсе. Воспользовавшись своим вынужденным там пребыванием, успел подготовиться и экстерном сдать экзамены за 5 классов при туапсинской гимназии.

В Крымском корпусе меня посадили, как мне и полагалось, в 6 класс, но т.к. занятия еще не начинались, я с разрешения педагогического совета успел подготовиться и сдать экстерном экзамен в 7 класс, миновав, таким образом, шестой... Я окончил корпус первым и притом на круглые 12 баллов, что в те времена было редкостью, баллы нам ставили строго (в моем Полтавском корпусе на круглые 12 за 80 лет окончило только четверо).

В корпусе приобщился к литературе. Писал стихи, многие из которых затем начали печататься в газете «Новое Время», издававшейся в Белграде. Редактор, профессор Даватц, предсказывал мне большую будущность как поэту, но он ошибся, поэтом я не стал. Зато оправдалось предсказание другого профессора, – Малахова, – который в корпусе преподавал в 7-м классе Закон Божий и законоведение, сумев сделать их интереснейшими предметами. Вместо выпускных экзаменов по этим предметам он дал нам внеклассные сочинения, предоставив на выбор несколько тем и две недели времени. Когда, проверив эти сочинения, он принес их в класс, то сказал: «Среди ваших сочинений есть слабые, есть хорошие, есть несколько отличных, но есть два совершенно исключительные. Среди вас, господа, находится будущий писатель – это кадет Каратеев, автор обоих этих сочинений».

После корпуса я окончил Артиллерийское училище. Несколько лет проработал в Болгарии на тяжелых работах. Высшее образование завершил в Бельгии, получив дипломы инженера-химика и доктора химических наук. В 1934 году переехал в Южную Америку, работал в тропических лесах Парагвая, затем несколько лет прослужил инженером в Аргентине, наконец обосновался в Уругвае, где сейчас и доживаю свой век на пенсии, в собственной усадьбе на океанском побережье.

На литературном поприще сотрудничал почти во всех крупных журналах и газетах русского зарубежья, а начиная с 1958 года издал десять книг, преимущественно исторического характера, о них достаточно хорошо известно. (В моём архиве имеется 346 рецензий, отзывов, заметок, за 20 истекших лет появившихся о моих книгах в 72-х различных органах печати.) Проникают эти книги и в СССР, где они ходят по рукам и имеют большой успех, судя по письмам, которые я нередко получал от незнакомых мне читателей и даже от видных советских историков...»

Назову основные книги Михаила Каратеева: «Ярлык Великого Хана», «Карач Мурза», «Богатыри проснулись», «Железный Хромец», «Арабески истории», «По следам Конкистадоров», «Бело гвардейцы на Балканах».

Стоит повториться, что для Каратеева, для многих ушедших в эмиграцию русских, новая и продолжительная страница их жизни начиналась с уводом Главнокомандующим Русской армии П.Н. Врангелем ста сорока судов и кораблей с отступающим из Крыма белым войском, с семьями белых воинов. Одним из таких судов была каботажная баржа «Хриси», на которой эвакуировались три старших роты Крымского кадетского корпуса. В истории этого плавания по Черному морю осенью 1920 года сохранился примечательный эпизод. В составе рот было несколько кадет, послуживших на флоте добровольцами. Среди них – кавалер Георгиевского креста 4-й степени юный Миша Каратеев. Капитан баржи и члены команды были настроены враждебно к пассажирам. И намеревались отвести баржу в одесский порт. Но кадеты Каратеев и Перекрестов решительно овладели штурвалом судна и, сменяя друг друга, на пятые сутки привели баржу на рейд Константинополя, где завершали поход и другие корабли белого русского воинства...

Замечу, что среди пассажиров каботажной баржи «Хриси» была семья офицера, военного музыканта Григория Волкова. На руках жены офицера, надо полагать, в пеленках, находился шестимесячный сынок Георгий – будущий кадет Крымского корпуса в Сербии, а через много лет – крёстный автора этих строк, крещенного в Каракасе в русской православной церкви на Дос Каминос 31 мая 1991 года.

Господи, как тесен мир!

Михаил Каратеев

Красная звезда

Людскою кровью грязны панели, –
Здесь лишь недавно закончен бой,
Еще порою разрыв шрапнели
Дымком повиснет над головой.

Стрельба и крики. Матросы взяли
Вокзал и город. Дома в огне.
– Что там, товарищ? Кого поймали?
– Должно быть, белый.
– Давай к стене!

Короткий выстрел... Потоки брани,
Вершит победу звериный пир.
На всех достанет кровавой дани
И сытым красный уснёт вампир.

Всю ночь расстрелы, грабёж, облавы.
Несут добычу на поезда.
А в черном небе, взойдя кроваво,
Пятью лучами горит звезда.

Гусары

> Лейб-гвардии Гродненскому гусарскому полку

Вперед, гусары! – Пора настала,
Ведь ваша доблесть – стальная твердь!
Скорей по коням, напев сигнала
Послушных долгу зовет на смерть!

Вперед, гусары! Отцы и деды
Смогли прославить штандарт родной,
Их тени с вами! Они к победе
Ведут вас снова в кровавый бой.

Вперед, гусары! Рассыпьтесь лавой,
Несите гибель на вражий стан!
Покройте снова бессмертной славой
Крылатый ментик и доломан!

Вперед, гусары! Ведь вы велики,
Ведь ваша доблесть – стальная твердь!
На каждой сабле, на красной пике
Несите славу, несите смерть!

* * *

На книжной полке у меня, среди изданий с дарственными надписями авторов, есть «Рогнеда», «Грозди», «Мономах и Гита Гарольдовна» поэта Игоря Автамонова. Книги вышли в США, в Лос-Анджелесе.

Несколько лет мы переписывались с Игорем Александровичем, обменивались новыми своими книгами, делились суждениями о современной литературе в России и в русском зарубежье. Поэт Игорь Автамонов был широко известен, в первую очередь, как автор глубинных исторических поэм и повестей в стихах. В истории Древней Руси он буквально «купался», любил её, знал досконально и подробно. Несколько тяжеловатый по стилистике его стих восполнялся этим редким для современников знанием Древнего Мира.

Игорь Александрович был не только известным поэтом, но и общественным деятелем в Русском зарубежье, а также крупным специалистом в области самолетостроения.

Уйдя из жизни в 1995 году, поэт и авиаинженер оставил в наследство не только тома своих книг, но и теплые воспоминания однокашников-кадет, в среде которых он слыл большим авторитетом. В журнале «Кадетская перекличка» о нем писали Г. Сперанский, Д. Тизенгаузен, А. Сергиевский, как о близком друге и о многолетнем председателе Общекадетского объединения в Лос-Анджелесе, председателе и активном члене многих русских организаций в США, в том числе «Кружка поэтов и писателей».

Жизненная биография Игоря Автамонова похожа на биографии его русских друзей, вынужденно покинувших в малом возрасте Родину. Родился 11 апреля 1913 года в семье военных моряков. Прошел теми же дорогами эмиграции, что и большинство офицерских детей того времени. Эвакуация. Отплытие на корабле. Югославия. Рано остался без отца, воспитывался матерью. Поначалу учился в русско-сербской гимназии, затем в Крымском кадетском корпусе. Как отмечают его друзья, «характер имел мягкий при наличии упрямства». Любил литературу, особенно историческую, но мечтал об авиации, состоял в аэроклубе «Русское сокольничество», заработал там звание пилота на безмоторных самолетах. После корпуса удалось поступить в Морскую академию Югословенского Флота, но оказалось, что «не имел гражданства», пришлось уйти из академии, поступать в Белградский университет на механическое отделение.

Получив диплом авиаинженера, начал работать в самолетостроительной индустрии. В этой же области трудился и по приезде в США. Это то, что касается зарабатывания на «хлеб насущный».

В литературных же кругах, среди читателей Игорь Автамонов останется значительным поэтом, в основном, исторической Русской темы.

Еще следует подчеркнуть, что Игорь Автамонов сделал себе имя, естественно, уже в заграничном изгнании, в отличие от тех крупных русских писателей-эмигрантов более старшего поколения, чей талант возрос изначально на почве российской, например, Бунина, Куприна, Цветаевой, Ходасевича, многих других, что унесли за границу большой пласт русской культуры. В двадцатых годах книги, журналы, альманахи, газеты с их участием широко печатались в странах изгнания – Европе, США, Русском Дальнем Востоке...

В период после Второй мировой войны русским литераторам в зарубежье все трудней удавалось издавать свои произведения. И только целеустремленность, поддержка друг друга собратьев по перу приносили плоды. И теперь, повествуя о минувшем или уходящем периоде русской эмиграции первой, отчасти второй волны, можно утверждать, что имена заграничных русских писателей, их произведения, – неотъемлемая часть культуры России.

Игорь Автамонов, отдавая большую часть сил и времени технической специальности, самолетостроению, с благодарностью говорил о членах Кружка Русских Поэтов в Нью-Йорке, кому читал свои стихи, с кем обсуждал творчество других, спорил, получая наслаждение от общения с людьми ищущими, талантливыми, окрыленными. Собирались обычно в частных домах, где можно было встретить поэтесс Елену Антонову, Гизелу Лахман, Киру Славину, поэтов Александра Биска, Николая Алла, Бориса Филиппова, Ивана Елагнна, Николая Кудашева, Лидию Алексееву, Нонну Белавину...

Большая группа русских поэтов жила в ту пору в Сан-Франциско, объединившись в кружок «Литературные Встречи», издавала свой альманах. В занятиях кружка участвовал и Игорь Автамонов – наряду с известными в русском зарубежье поэтами Александром Жернаковым-Николаевым, Ольгой Капустиной, Кирой Лонхиадис, Ольгой Скопченко, Людмилой Стоцкой, Михаилом Залесским, Владимиром Измайловым...

И конечно, в Лос-Анджелесе, где поэт Игорь Автамонов закончил свой земной путь, существовала плеяда русских поэтов, которых объединяли на своих страницах газета «Русская Жизнь» и журнал «Родные дали».

Игорь Автамонов

Я вернусь...

Мы погружались днём, а уходили ночью.
Из труб, наверно, шел тяжелый черный дым.
А утром с палубы мы видели воочью,
Как медленно тонул за горизонтом Крым.

Вокруг крестили даль, стоял и плач, и шепот.
Но с родиной тогда я не прощался, нет.
И позже лишь во мне вставал обиды ропот,
Я верил, что вернусь, хоть через много лет.

И верю я теперь, быть может, лишь душою,
Вернусь на родину, в Россию, в нашу Русь,
Молитвой, книгами я мост туда построю,
Любовью к родине в Россию я вернусь.

Когда погиб король...

Как много лет прошло, и снова предо мной
Огни свечей, кадило, панихида...
И вспомнились мне горечь и обида
Тех дней, когда погиб король, любимый всей страной...

Печальный звон в церквах, туманно, серый день.
Народ замолк, затихла вся столица.
Шпалеры войск... Заплаканные лица...
Все в трауре... Цветы, венки, повсюду крепа тень...

Со всей страны стеклись – с поникшей головой
Соратники, сподвижники, содруги...
Славянской, неутешной, горькой «туги»
Полны сердца людей – убит король-герой!

Впряглись гвардейцы и везут его лафет...
Орлы-солдаты движутся как тени...
Толпа безмолвно стала на колени,
Лишь слышен вздох-упрёк: «За что?» –
За что – ответа нет!

Железные стрелки железного полка,
В железных касках, сдвинутых на брови,
Рыдали, губы закусив до крови,
Качался строй, – впилась в ружьё дрожавшая рука...

Стеклись из разных стран – последний долг отдать –
Войска, оркестры, принцы, генералы...
Бесчувственны и холодны как скалы,
Надменный взгляд – непоправимого им не понять!...

Красавец конь гнедой, без седока в седле,
Понуро шел в безрадостном параде...
Нам не забыть тех горьких дней в Белграде,
Когда король парад последний принял на земле...

Перед портретом К.Р.

Зачем живём? К чему спешим куда-то?
Рабы забот мирских и ночь и день...
Ведут нас зависть, жадность, «злато» –
Заблудшая толпа! За ней тревоги тень...

Поэт, в наследство нам, оставил много
Изящных слов, кристально чистых слов.
В них пламя правды, чести, Бога –
Таких великих, но потерянных основ.

Нашел К. Р. дороги в мире этом,
Не уставал твердить нам слово «верь!»
И зажигал своим сонетом
Он благородства свет, померкнувший теперь.

Он жил для Родины, царя, народа,
Воспел Христа в смиренной чистоте...
Над сердцем княжила природа.
Служил он Доблести, Добру и Красоте...

О, если 6 людям долю этой веры,
Зерно его стремления к Добру –
Пришли бы в жизнь иные меры,
И мир бы чистым стал, как воздух поутру!

1958, Лос-Анджелес.

Девятнадцатого ноября. Сонет

> Ст. лейтенанту Ю.К. Дворжицкому

Не здесь, а там – в порту совсем иного мира,
Которого нельзя на картах отыскать,
Сегодня, будто вновь спеша на вахту стать,
Сойдутся флотского носители мундира.

С кадета-мальчика до старца-командира
Одна семья, отец им – флот, Россия – мать;
Собравшись в круг, пойдут былое вспоминать –
Свой корпус, флот, моря – оттенков всех сапфира...

И вновь пред взором их плывут галеры в ряд,
Фрегаты, бриги, белых парусов наряд,
Азов, Гангут, Чесма, Синоп, туманы Крыма,
Линейных кораблей и крейсеров отряд...

И Флаг Андреевский, средь пушечного дыма,
Старинной славы стяг горящий видит взгляд...

Сентябрь 1971 года

* * *

Из Крыма с войсками П.Н. Врангеля ушли в полном составе и несколько женских гимназий, институтов, также обосновавшихся затем в Югославии. Многие девушки-гимназистки (институтки) стали подругами, женами повзрослевших кадет. И в счастье, и в печали были рядом с ними, делили вместе с мужьями десятилетия эмигрантской жизни.

Лидия Девель-Алексеева, возможно, одна из таких бывших гимназисток. Сколько искренности, открытой боли в её стихотворениях, также случайно «залетевших» ко мне среди страничек заграничной переписки...

Лидия Девель-Алексеева

Рождество в Нью-Йорке

За окном плывут антильские напевы,
Частым трепетом исходит барабан,
Сверху песни, снизу песни, справа, слева,
Каждый нынче полноправно сыт и пьян.

Я сижу одна в шкатулке музыкальной,
Пахнет ёлка, высыхая на столе.
Нам уютно, мне и ёлке, нам печально,
Что недолго длится праздник на земле.

* * *

Вся жизнь прошла, как на вокзале,
Толпа, сквозняк, нечистый пол.
А тот состав, что поджидали,
Так никогда и не пришел.

Уже крошиться стали шпалы,
Покрылись ржавчиной пути,
Но я не ухожу с вокзала:
Мне больше некуда идти.

В углу скамьи, под расписаньем,
Просроченным который год,
Я в безнадёжном ожиданье
Грызу последний бутерброд...

* * *

В Венесуэле – в Каракасе, Валенсии, Маракае, Турнеро и других местах, где довелось мне встречаться с русскими, о Николае Николаевиче Домерщикове слышал постоянно. «Дело» происходило в мае-июне 1991 года, как я упоминал выше. Николай Домерщиков, Коля – на языке его сверстников и друзей, ушел из жизни в июне 1985-го, а будто вчера это случилось. Так живо, с грустинкой, говорили о нем русские каракасцы, будто вот он появится, вот завернет на огонек в кадетскую «кинту». Крупный, ростом под потолок, обаятельный, рассудительный, с чувством юмора, с деловой хваткой. Не случайно же он был и организатором кадетского объединения в Венесуэле много лет его председателем и вице-председателем.

Ушел из жизни скоропостижно, в возрасте всего 73-х лет. Употребляю это «всего», поскольку зарубежные русские – долгожители, и 80 и 85 лет еще не возрастной потолок. (Великая княжна Вера Константиновна, Старшая Сестра всех кадет российских, которая получала нашу «Тюмень литературную», чем мы, её работники, были польщены, дожила до 96 лет.)

Так вот, Николай Домерщиков, имея добрые человеческие качества в своем характере и поступках, уважаем был друзьями и за поэтический талант. Поскольку сочинительство стихов и прозы в интеллигентной и образованной кадетской среде, как я уже подчеркивал, явление нередкое, Николай Домерщиков все же был первым из поэтов среди венесуэльских русских кадет. И это признавалось ими.

Поэт не оставил после своей жизни отдельного сборника стихотворений. Надо думать, что свой дар сочинителя сам он оценивал скромно. Стихи его хранятся в архивах кадетского объединения, редкими крупицами остались на страницах машинописного Бюллетеня, еще реже в журнале «Кадетская перекличка», что много лет издается русскими в США. Он размышлял о сущности человеческой жизни на земле, о непременном уходе в мир иной, о церкви, о Господе... Чаще это печальные строки, не в пример его жизнелюбивому характеру.

Штрихи биографии. Родился в дворянской семье в Петербурге в 1912 году. Отец Николая, Домерщиков Николай Павлович, окончил в 1908 году Пажеский корпус. Мать, Нина Николаевна, урожденная Павловская, была также интеллигентной женщиной. Вместе с семьей малолетний Коля отплыл из Новороссийска в 1920 году в Константинополь. Жили сначала на острове Принкимо, в 1921 году прибыли в Югославию – в городок Хуботице, затем поселились в Паличе. Отец получил работу бухгалтера на руднике Любия.

Однажды к соседям Мальчевским приехал на каникулы их сын Алексей. Он был в кадетской форме. Увидев его, родители Коли тоже решили записать сына своего в кадетский корпус. Тем и определили его дальнейшую «кадетскую судьбу». С 1924 по 1930 годы Коля Домерщиков обучался сначала в Сараево, затем в Белой Церкви. К окончанию обучения стал вице-фельдфебелем. Надо полагать, учился достойно, старательно, поскольку «лычки» на погоны мальчикам-выпускникам давали далеко не всем.

Подробности дальнейшей жизни русского кадета рассказала мне в письме старшая дочь Домерщикова, Елена, живущая сейчас в Канаде. В конце письма она отметила взволнованно: «Он был прекрасный семьянин и самый лучший отец в мире!»

Вот некоторые подробности из письма дочери Н.Н. Домерщикова. После корпуса проучился год в университете в Бельгии. Вернулся в Югославию, где в 1938 году окончил строительный факультет Белградского университета. Некоторое время отбывал воинскую повинность в школе артиллерийских резервных офицеров, был произведен в чин резервного подпоручика Югословенской армии. Во время войны попал в плен к хорватам, через полгода освободили, стал работать инженером-строителем в Белграде. В 1942-м группу русских и сербских инженеров немцы мобилизовали для работы в Берлине. В 1945 году во время бомбардировок города Николай был тяжело ранен. В больнице, где его нашел однокашник кадет Костя Жолткевич, он долго лежал без сознания. Отыскали родителей Домерщикова, которые находились среди русских беженцев в австрийском Тироле.

Дальнейшее – как у всех бывших мальчиков-кадет. Некоторые, кто оказался в советской зоне оккупации, «загремели» в гулаговские лагеря. Большинство же стремились в американскую или английскую зоны. Отсюда – уже известные читателю пути в страны «русского рассеянья». Домерщиков прибыл в Венесуэлу вместе с молодой женой Марией Александровной Хитрово, представительницей уже известного читателю старинного дворянского русского рода. Постепенно в Каракасе собралась вся многочисленная родня Домерщиковых.

...Неумолим жизненный рок, о котором говорил Николай Николаевич, и десятки других кадетских поэтов понимали эту неизбежность. Да, как писала об этом Нонна Белавина: «Придет пора и оборвется нить... Смирись, душа, и не моли о чуде. Умей лишь лучше каждый миг ценить, Умей дышать глубоко полной грудью...»

Николай Домерщиков

Дни нашей жизни

Гаснет луч, жизнь катится к закату,
Зенит давно остался позади,
И больно, больно чувствовать утрату
Прошедших лет, прошедшего пути.

Встречаешь тех, с кем юность протекала,
Припомнишь дни без горя, без забот,
И кажется, что шутку жизнь сыграла,
И что еще возможен поворот.

Но тщетно всё! Дорога вьется в гору.
Прошедший путь и время не вернуть.
Вот впереди уже открылся взору
Последний перевал, где оборвётся путь.

* * *

Если бы Ты, Всесильный Боже,
Желаньем свыше указал,
Чтобы никто на смертном ложе
Про жизнь свою не вспоминал.

В последний час земного света,
Переселяясь в мир иной,
Зачем страдать, ища ответа:
Что было сделано тобой?

Зло сделанное – не поправишь,
Добро – не надо награждать,
А память по себе ль оставишь,
В предсмертный час – неважно знать.

1966

* * *

Первую подборку стихотворений Владимира Петрушевского я опубликовал в № 9 «Тюмени литературной» в декабре 1991 года, возвратясь из поездки в Венесуэлу. В аннотации к стихам было сказано о том, что Владимир Петрушевский был офицером Царской армии, потом воевал с большевиками в Белой армии. После крушения Белого движения попал сначала в Китай, потом на Яву, затем поселился в Австралии...

В кадетском кругу В.А. Петрушевский «последний из могикан», поскольку в 90-х годах он, живя далеко от Америк и Европ, в австралийском Сиднее, был самым старейшим из кадет, окончившим еще в 1908 году Сибирский графа Муравьёва-Амурского кадетский корпус в Хабаровске.

В ответ на запрос моих друзей-кадет, русских венесуэльцев, вице-унтер-офицер 4-го выпуска, сибиряк Петрушевский прислал подробные, очень живые и трогательные воспоминания о тех своих далеких детских годах, об учебе в корпусе.

Привожу отдельные фрагменты этих воспоминаний.

«...В Хабаровске, военно-административном центре Приамурского края, к началу 20-го века, кроме кадетского корпуса, была женская гимназия, реальное училище – наш «враг», железнодорожное – наш «союзник» (вероятно, потому, что им заведовал офицер), городское училище – «союзник» реалистов. Конечно, мы, кадеты, хотели быть «первыми» и разделение на «врагов» и «союзников» приводило к довольно частым «битвам»...

Нас любили командующие войсками Приамурского Военного округа генерал от инфантерии Гродеков и «папаша» Линевич. Они делали корпусу подарки. Например, «китайские змейки». «Змейки» были громадной величины, при ветре их мог удержать только кто-нибудь из старших, но не малышня начальных классов.

Сибирь есть Сибирь. Потому зимой мы носили меховые папахи «наша гордость». Остальное обмундирование было, как у всех. И при морозах, а они доходили до сорока градусов (по Реомюру), бегать приходилось рысью, все время оттирать уши, щеки, нос. Обуваясь, поверх носок мы оборачивали ноги газетной бумагой, смазывали перед обуванием жиром.

Проказничанья, игр, порой очень жестких, было у нас, как и у всякой малышни, множество...

Кажется, в 1903 году (возможно, в 1904-м) мы перешли в новое «громадное» здание корпуса. Тогда, вернувшись с каникул (в здании корпуса шла еще приборка после строителей), мы вместо занятий совершили на речном колесном пароходе «прогулку» в Новониколаевск-на-Амуре. Весь личный состав корпуса, а это 180-200 воспитанников во главе с воспитателями и директором, участвовал в плавании. Дошли до устья Амура. Он здесь шириной до 35 верст. Любовались природой. Смотрели, как рыбаки ловят рыбу, как коптят её в коптильнях. Накушавшись балыков, вернулись в Хабаровск...

Корпусной наш праздник, 11 октября, отмечался богослужением, обедом, на котором «кормили фазанами». Их в окрестностях было множество, заготавливались они связками, стоили дешевле курицы: местные женщины продавали фазанов по 20-25 копеек за штуку, уже зажаренными.

Когда я учился в третьем классе, 27 января 1904 года громом поразило известие – японцы напали на Порт-Артур. Вскоре мы узнали о героическом бое «Варяга» и «Корейца». Многие из нас, в том числе и я, собирались бежать на войну, где были наши отцы офицеры. В апреле 1905 года я списался с отцом, который был в рядах Уссурийского Казачьего полка, он обещал мне достать разрешение, чтоб проехать в Действующую армию. Такое разрешение пришло от генерала Благовещенского, которое позволяло мне «свидание с отцом». В мае я поехал в Харбин, явился к коменданту. Потом начальник станции указал мне место в теплушке поезда, идущего на фронт. Солдаты в вагоне меня спрашивали: «А какой же ты, мальчонка, части будешь?» Я отвечал: «Хабаровского корпуса!» Солдаты с иронией кивали друг другу: «Ишь ты! Новый корпус подошел на позиции!»

В полку меня назначили ординарцем при штабе, предложили жить с офицерами, но я напросился жить вместе со штаб-трубачом. Настроение у казаков на войну было хорошее, но они говорили, что в тылу ведется сильная пропаганда против войны. Вот и это, думаю, помешало нам победить японцев.

Полк был в резерве. И, находясь среди простых казаков, я узнал, что они у офицеров ценят и любят: справедливость, храбрость и заботу о подчиненных...

Уезжая из полка в конце июля, я жалел, что не застрелил ни одного японца. Но командир полка полковник Абадзиев сказал мне при офицерах: «Ну вот кончится война, получишь медаль на память!» На это я ответил: «Когда я буду большой, господин полковник, то буду лучше воевать. А медали пока не надо». Офицеры дружно рассмеялись...

В период революционного брожения, которое породило царский манифест от 17-го октября 1905 года, в период «первых свобод» в корпус однажды пришло письмо с приглашением присоединиться к какой-нибудь революционной группе. Мы были возмущены: нас, будущих воинов, верных сынов Царя и Отечества, приглашают в свою компанию какие-то вольнодумцы! Но, нарисовав на листке кукиш, послали ответ на до востребования, как значилось на пришедшем к нам конверте. Рассказали отделенному воспитателю, а тот предупредил полицию.

За ответом на почту пришла девочка из приготовительного класса гимназии. Её задержали, вызвали в полицию отца. Девчушке пришлось рассказать, что поручение ей дала гимназистка пятого класса, интернатка (дочь пастора). Перепуганный отец малышки, скромный чиновник, попросил здесь же, в полиции, выпороть дочь. Пятиклассницу же не наказали, отговорилась тем, что, мол, это «всего лишь шутка». Но кадеты наши её достойно наказали объявили бойкот, больше она в стенах корпуса, как другие гимназистки, не появлялась...

В эти годы (1904–1906) у меня вдруг появилось желание написать в стихах свою корпусную «Звериаду», каковые традиционно существовали во всех кадетских корпусах России. (А потом и за границей.) К окончанию корпуса у меня было уже сочинено 120 куплетов, но молодежь последующих выпусков потом меня уверяла, что в Хабаровской «Звериаде», хранящейся в Америке, якобы до 600 куплетов. Помню, во всяком случае, то, что сочинял я, было «цензурно», и это можно было прочитать при дамах.

При посещении корпуса в 1911 году, когда я молодым хорунжим возник перед кадетами, они с гордостью показали мне сочиненную мной «Звериаду». Под серебряным переплетом, на первой странице значилось, что «родоначальник этой «Звериады» вице-унтер-офицер 4-го выпуска Владимир Петрушевский», чем я был польщен. А кадеты попросили меня расписаться на первой странице, что молодой хорунжий и сделал.

Во время революции эту книгу кадеты утопили в Амуре...

Вспоминаются балы в корпусе, когда было много гостей: генералов, офицеров с женами, бывших воспитанников, юных гимназисток. Корпус украшался коврами из офицерских квартир, цветами, даже пальмами, привозимыми откуда-то. Играл оркестр одного из стрелковых полков, расквартированный в Хабаровске.

Заветным местом кадет старших классов был городской парк с танцплощадкой, уединенными аллеями, где мы гуляли и шептались с гимназистками. Был в городском саду памятник графу Муравьеву-Амурскому. Сколько он слышал наших пылких признаний девушкам! В ту пору я писал:

Скажи нам, Муравьев-Амурский,
Скажи по правде, сколько раз
Подслушивал в аллее узкой
Ты объясненья? Видно, в час
Их было столько, что, несчастный,
Ты их не в силах сосчитать,
Что невозможно той ужасной
И цифры даже написать!

Большевики сломали этот памятник. Теперь на постаменте памятника генерал-губернатору поставлена ужасная скульптура товарища Ленина...

В старших классах мы, а это я, Сеня Боголюбов и Борис Курбатов, начали печатать на самодельном шапирографе свой кадетский журнал «Час досуга». Сделали три выпуска и поняли, что журнал отнимает у нас много времени, передали его шестому классу. В седьмом же приходилось сдавать много письменных работ, заниматься строевой подготовкой, изучением оружия, уставов. Готовились в «портупеи», то есть в офицерские училища.

Окончил я корпус третьим, имея в среднем 10.6 баллов. И заявил о своем намерении идти в Николаевское кавалерийское училище. Меня отговаривали, мол, твой дед – ученый артиллерист, ты умный мальчик, а в кавалерии... «служат дураки». И я сдался. Но в 1909 году все же перевелся в «дураки».

...И в училищах, и будучи офицерами, мы всегда вспоминали свои кадетские годы.

...Теперь, когда прошли десятилетия, когда всё дорогое нашему сердцу поругано и уничтожено, когда вянут надежды – увидеть воскресшую Россию, кадетские годы блестят яркой звездочкой среди настоящей тьмы».


Владимир Петрушевский

Четыре русские княжны

> Августейшим дочерям Государя

От рук проклятых и ужасных
Погибнуть были вы должны –
Четыре девушки прекрасных,
Четыре русские княжны.
Одна была вина за вами,
Любовью к Родине горя,
Её вы были дочерями,
Как дщери русского царя.
Ваш взгляд – молитвенно-лучистый,
Последний в жизни взгляд очей,
Сказал, что вы душою чисты, –
Простить сумели палачей.
Последний вздох. Утихли слёзы.
Исчезла жизни суета...
Четыре царственные розы
Прошли чрез райские врата.

Последний привет

Не ликуйте, враги, что меня больше нет,
Знаю я – вы меня не любили.
Вам мила была ночь, я стоял за рассвет,
Хоть и видел, что вы победили.
Но я верил, что ваша эпоха пройдёт,
Канут в вечность лжи вашей успехи,
Солнце красное снова над Русью взойдёт,
Будет правда сиять без помехи.
Не печальтесь, друзья! Это общий удел...
Помолившись, сверитесь на тризну,
Да припомните то, что баян вам пропел,
Вспоминая Царя и Отчизну.
Что же делать, друзья? Жизнь уж так создана,
Что душа только жить будет вечно.
Поднимите повыше бокалы вина –
Всем вам счастья желаю сердечно!
А когда над родимой заблещет рассвет
И взовьётся Орёл наш Державный,
Передайте баяна последний привет
На просторы Руси православной.

Сидней, Австралия

* * *

«Поднимите повыше бокалы вина...»

Вот и эту главу приходится завершать на грустной ноте.

Так уж вышло негаданно, что последнее стихотворение самого старейшего поэта из зарубежных кадет заканчивалось призывом к «тризне», «последним приветом» уходящего в лучшие миры поколения, которому нет смены в мире земном, в мире русском зарубежном. В том мире, что основан «первой волной» русского исхода из России. И все ближе, ближе день и час, когда, как написал однажды, пророчествуя, другой поэт – Константин Бертье де ла Гард, «пред Императором предстанет последний строй его кадет»...

Последний строй. Он уже явственно просматривается, как не крепки еще эти постаревшие мальчики-кадеты, как ни тщусь я выдавать комплименты их бодрости, их крепости, их боевому задору и патриотическому настрою...

И слава Господи, пока еще не на «тризну» собрались мы в очередной раз за гостеприимным столом в «кинте» Георгия Григорьевича Волкова. Опять потекла очередная дружеская встреча венесульских русских, в том числе и по случаю приезда меня, «гостя из России», по поводу которого, как и других гостей с Родины, чувствую, теплятся надежды о том заветном, чему отдали они, зарубежники, десятилетия трудов и устремлений: чтоб еще при жизни застать «возрождение Родины»...

За столом настоятель православного храма Святого Николая отец Павел. И это придает застолью определенную чинность, строгость. По крайней мере, в начале. Кадеты встают, привычно повторяют вслед за священником слова краткой молитвы. Улавливая её обрывки, неожиданно каменея, шепчу и я молитвенное. Неловко, наверное, кладу, «как полагается», крест на «четыре стороны», ощущая, как тяжело повинуется необходимому действу моя правая рука со сложенными в троеперстие пальцами невоцерковленного индивидуума, бывшего комсомольца...

«Поднимите повыше бокалы вина...»

О бокалах ли уж речь! Старики, сетуя на болячки (а вот бывало!), все ж таки отважно наполняют рюмки наперсточной величины «русским напитком» – водочкой, «Столичной», бутылку которой, как упоминал уже, я «добыл» (в пору горбачевской борьбы за трезвость) в московском Елисеевском гастрономе. И она, под общее одобрение, вместе с привезенной мной булкой ржаной «черняшки», водружена на дружеский волковский стол! Впрочем, этой самой «Столичной», как узнаю позднее, «завались» и в магазинах Каракаса, но тут «привет с России». И мы поднимаем тост за нашу Россию! Делаем это стоя! Как полагается здесь!

И вот, наговорясь, набеседовавшись, чуем нехватку песни, как положено в русском застолье, и вдруг возникла она над просторным вечерним столом, восхитив меня, советского гостя, нежданным в этой «белой» среде куплетом:

Путь далек у нас с тобою,
Веселей, солдат, гляди.
Вьется, вьется знамя полковое,
Командиры впереди.
Солдаты, в путь! В пу-у-уть!
А для тебя, родная,
Есть почта полевая...

Поёт казак Михаил Георгиевич Свистунов, книгочей и знаток советской литературы, за что некоторые здешние хранители «чистоты белой идеи» числят его в «коммунистах», поет кадет и лейтенант РОА Юрий Львович Ольховский, о коем мне потом кто- то «доложит», что он состоял в охране самого генерала Андрея Власова, поет хозяин застолья кадет Георгий Григорьевич Волков, чья семья пострадала в Югославии от коммунистических партизан Тито. Конечно, задорно и радостно подхватываю и я знакомое. И невольно – в этом южноамериканском далеке, где за стеной «кинты» фланируют смуглые мулатки в сопровождении кабальеро, проносятся шикарные авто, неистово стремятся за кем- то мотоциклы полиции, взрываются петарды жутко эмоциональных болельщиков на ближнем стадионе, где завершился футбольный матч, кричат попугаи в вольере соседнего двора, а над всем вечерним тропическим действом нависает остроконечная громада горы Авилы – мне представляется наш далёкий палаточный летний лагерь вблизи подмосковной Малаховки. И мы, элитные мат росы и старшины, прошедшие еще в допризывниках проверку на надежность, а теперь боевые стражи-охранники Главного штаба ВМФ Советского Союза, при полной выкладке, при карабинах

СКС, обливаясь соленым потом, шагаем то ль со стрельбища, то ль с тактических полевых занятий. И комвзвода, молоденький лейтенант Купреев, обмахиваясь березовой веткой, привычно, «чтоб служба медом не казалась», гаркает: «Запевай!»

Путь далек у нас с тобою...

Былое... Песня кончается. За столом – тоже. Пропеты в своем порядке все куплеты. Я не спрашиваю – откуда они знают эту «красную» песню. Так вдохновенно, не для гостя, для себя, будоража свои ощущения, известные только им, кадетам, исполнили эту песню мои белые зарубежники...

Единение наших русских душ. Неожиданное. Странное. Но единение все ж!..

Затихли вдруг в легком оцепенении. Пытливо смотрят на гостя. И друг на друга. И я продолжаю, зацепив, в приглашении поддержать, двумя перстами эту наперсточную, уже наполненную рюмку-ёмкость. Продолжаю, вразброс окинув сидящих напротив – отца Павла, хозяина стола Волкова, Ольховского с казаком Свистуновым, донским казаком:

Четвертые сутки пылает станица,
Рыдает дождями донская весна.
Придвиньте бокалы, поручик Голицын,
Корнет Оболенский, налейте вина.
А где-то и тройки проносятся к Яру,
Луна равнодушно смотрит им вслед,
А в комнатах наших сидят комиссары,
И девочек наших ведут в кабинет...

И вдруг, и привычно, и в «ином ключе» заработали голоса, пронзительней других – голос казака Свистунова. И не давая нашим голосам передышки, без сбоя, на одном ровном и трагическом тоне доводим мы эту печальную «белую» балладу до конца:

Мы сумрачным Доном ведем эскадроны,
И нас вдохновляет Россия одна.
Корнет Оболенский, раздайте патроны,
Поручик Голицын, надеть ордена!
Ведь завтра под утро на красную сволочь
Развёрнутой лавой пойдёт эскадрон.
Спустилась над Родиной черная полночь,
Сверкают лишь звёздочки наших погон.
За павших друзей, за поруганный кров наш,
За всё комиссарам отплатим сполна.
Поручик Голицын, к атаке готовьтесь,
Корнет Оболенский, седлайте коня.
А воздух Отчизны прозрачный и синий,
Да горькая пыль деревенских дорог.
Они за Россию и мы за Россию,
Корнет Оболенский, так с кем же наш Бог?!
Мелькают Арбата знакомые лица.
Хмельные цыганки приходят во снах.
За что же дрались мы, поручик Голицын?
И что теперь толку в твоих орденах?..
Напрасно невесты нас ждут в Петербурге,
И ночи «в собранье»... увы, не для нас.
Теперь за спиною окопы и вьюги,
Оставлены нами и Крым, и Кавказ.
Над нами кружат черно-красные птицы,
Три года прошли как безрадостный сон.
Оставьте надежды, поручик Голицын,
В стволе остаётся последний патрон...
А утром, как прежде, забрезжило солнце,
Корабль «Император» застыл, как стрела.
Поручик Голицын, быть может, вернёмся?
К чему нам, поручик, чужая земля?..
Развеяны пеплом дворянские гнёзда,
И наших любимых, увы, больше нет.
Поручик, на Родину мы не вернёмся.
Встает над Россией кровавый рассвет.

Не сразу, не теперь в застолье, а в каком-то позднем из дней моего месячного венесуэльского гостевания, когда мы окончательно «притрёмся» друг к другу, обретя полное доверие, Волков с привычной своей шуточкой промолвит: «И откуда тебе, красному поэту, известна эта белогвардейская, недорезанных буржуев, песня? Мы тогда, за столом, были едва не в шоке!..»

Пройдут еще какие-то «перестроечные» годы в России. Все больше грустных строк появится и в нашей обоюдной переписке, когда эйфория моих далеких друзей, возникшая у них с поднятием бело-красно-синего триколора над московским Кремлем, «под которым боролись за Россию наши отцы», постепенно станет истаивать, настроение обозначится в других признаниях: «Россия, Коля, нужна только нам, русским, больше никому на свете она не нужна в том величии, о котором мы мечтали, так будем до конца держаться вместе...»

Вот так и случилось, как в «Поручике Голицыне» – «они за Россию и мы за Россию». Мы – это та часть патриотических «красных» русских, что шли на гражданскую искренне биться за справедливость, за правду, за единую Родину. И с тем же искренним намерением шли в бой негустые числом полки «белых» добровольцев.

Какие силы столкнули русских в братоубийственной войне?! Те силы, что ни тогда, ни ныне не хотели и не хотят добра России Императорской, России Советской, России нынешней, «демократской», стоящей, увы, стараниями внутренних и внешних недругов, опять на грани гибели и распада...

И все же! Пожалуй, будет к месту, если закончу эту главу о поэтах пронзительным воззванием Главнокомандующего последней Русской белой армии, у воинов которой было два выбора: сражаться до конца и погибнуть или, сражаясь до конца, сохранив воинскую честь, спасти оставшихся, их семьи, уйти в зарубежье, с надеждой на возвращение, но, практически, уйти в неизвестность. Навсегда.

Но сказано: Матерь Богородица – покровительница России. Она предвещает и нам, нынешним, выстоять, победить и возродить Родину в своем многовековом русском Величии.

Трудно. Невыразимо трудно в этом мире несправедливостей и нового разбоя. Но надо выстоять. Не уронить чести, как это сделали тогда побежденные «белые» соотечественники:

«ВОЗЗВАНИЕ

Слушайте, русские люди, за что мы боремся:

За поруганную веру и оскорбленные её святыни.

За освобождение русского народа от ига коммунистов, бродяг и каторжников, вконец разоривших Святую Русь.

За прекращение междоусобной брани.

За то, чтобы крестьянин, приобретая в собственность обрабатываемую им землю, занялся бы мирным трудом.

За то, чтобы истинная свобода и право царили на Руси.

За то, чтобы русский народ сам выбрал себе Хозяина.

Помогите мне, русские люди, спасти Родину.

Генерал П.Н. Врангель. 1920 год».

Применяя это воззвание, достоинством трагических слов которого нельзя не восхититься, к дням нынешним, можно бы сменить акцент – на «демократов», кадровый состав которых немалым числом из касты приспособленцев. Из тех, кто легко поменял свои «убеждения». Из оборотней. И это не поэтическая метафора. Не от Бога она, какой бывает метафора у стихотворца. Это алогизм, рожденный низменными свойствами человеческого мира, носители их – обречены гореть в адовой смоле преисподней.

> Май 1991 – май 2005 гг.