# Избранное. Том 1

С. К. Ломакин

### ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ

Делегация работников образования, направляющаяся в Германию, была сформирована почти год назад, но поездка дважды откладывалась из-за отсутствия средств у министерства. Поездки за границу стали плановыми. Договор между Россией и Германией был связан с обменом опытом, знакомством с системой высшего и профессионального образования обеих стран.

Наконец, все финансовые проблемы, противоречия были разрешены, и группа из восемнадцати человек прибыла рейсовым самолетом из Москвы во Франкфурт-на-Майне. Российской делегации, представленной в основном руководителями областных департаментов по образованию и учеными высших учебных заведений, надлежало посетить учебные заведения разного уровня Западной и Восточной частей Германии.

За три недели члены делегации должны были побывать почти во всех крупных городах. После каждого посещения учебного заведения, будь то университет или профессиональное заведение при заводе, традиционно проходила дискуссия, в которой участвовали почти все коллеги с обеих сторон. Споры были жаркими, вопросов было много, и два переводчика – доктор Харольд, кстати, закончивший Московский университет, и мадам Ингрид ранее жившая в России, сменяя друг друга, подчас были вынуждены призывать отдельных спорщиков к порядку. Времени на дискуссии, как правило, не хватало, и руководители-хозяева с немецкой педантичностью обрывали словесные баталии, чтобы неукоснительно следовать предписанной, заранее составленной программе.

Среди российской делегации появился неформальный лидер – профессор, доктор технических наук из Новосибирска Сергей Иванович Русинов. Он обратил на себя внимание тем, что вначале не проявлял особого рвения к полемике, но когда его просили высказать свое мнение по каким-либо вопросам, он поражал глубиной и оригинальностью мысли, а его фундаментальные знания в различных областях наук и, особенно, в образовании, сделали его самым уважаемым среди коллег. За кажущейся отстраненностью, дистанцированием обсуждаемых вопросов, он не пропускал ни одного факта, и, когда подходила его очередь сказать свое слово, все уже ждали с нетерпением, приготовив блокноты, чтобы записывать его нестандартные мысли и идеи.

После дискуссии его продолжали донимать вопросами в автобусе во время поездки, в отеле, во время еды, восхищаясь его феноменальной памятью и знаниями. Сергей Иванович, похоже, не тяготился таким вниманием к нему. Чувствовалось, что это обычное его рабочее состояние. Он не рисовался, не кокетничал, а был заряжен на любую полемику, самозабвенно отстаивая духовные приоритеты, свое патриотическое мировидение определенных проблем, под углом державности и национальных интересов России.

Три недели пролетели незаметно: посещение заводов, частных предприятий, учебных заведений заставляло членов делегации проводить исторические параллели между Россией и Германией, и эти сравнения были не в пользу России – победительницы во Второй мировой войне. Два последних дня пребывания были отданы Дрездену, его музеям и, конечно, знаменитой на весь мир картинной галерее. Сергей Иванович провел в ее стенах весь день. Всю свою жизнь он интересовался философией и живописью, в его домашней библиотеке десятки полок были заставлены художественными альбомами, каталогами, книгами, энциклопедиями, посвященными отдельным художникам и истории живописи, начиная от античности и кончая современным искусством разных стран и народов. Но читать и смотреть репродукции из альбомов, даже если они прекрасно оформлены, это одно, а видеть оригинал – совсем другое. Сергей Иванович долго стоял перед «Сикстинской мадонной» Рафаэля Санти. Он вспомнил историю о том, как 140 лет назад, в 1867 году, Ф. Достоевский также стоял перед благородным образом Богоматери с младенцем, полной душевной красоты и чистоты, словно парящей в пространстве.

В последний день перед вылетом на родину руководитель и переводчик с немецкой стороны Харольд решил показать русским Саксонскую Швейцарию. Традиционно для всех экскурсантов из разных стран мира был составлен маршрут посещения: экскурсантов возили на смотровые площадки, с которых открывалась прекрасная панорама величественных гор, утесов, покрытых зеленью, снизу причудливо извивалась река. И вот на этом фоне люди фотографировались, обмирали и вскрикивали (несмотря на безопасность), глядя вниз. Харольд решил познакомить членов делегации с Саксонской Швейцарией не со смотровых площадок, а повести их в горы.

Около часа ехали автобусом, затем пересели в трамвай и вышли на последней остановке. Начало пути ничего серьезного не предвещало: крутизны особой не было, и почти все с шутками и анекдотами по хорошо утрамбованной щебенкой сельской дороге, медленно поднимались вверх. По бокам дороги рос хвойный лес, поднимающийся ввысь, резко очерчивая горы, уходящие в поднебесье. Чем дальше ученые мужи и дамы поднимались вверх»: тем реже слышались взрывы смеха от рассказанных анекдотов. Несколько человек отстали и повернули назад. На пути стали попадаться деревянные лесенки с перекладинами, за которые можно было держаться руками, а ступеньки взбегали все круче и| круче, приближая почтенную публику к горам. Наконец, преодолена последняя крутая лестница, лица участников похода стали красными и потными. Неутомимый худощавый и моложавый Харольд подвел делегацию к мощной скале, причудливо преломляющейся и уходящей в небо. Впечатление было такое, что скала угрожающе нависла над путешественниками. Железные скобы четкой лентой были прибиты и уходили так высоко, что их невозможно было различить.

Стало ясно, что осилить дальнейший путь могут только единицы.

Харольд предложил, после пятиминутного отдыха, продолжить путь – осилить последний рубеж, тем, кто может, кто рассчитывает на свои физические и моральные силы: «Придется подниматься по скобам». Первым вызвался идти Александр Васильевич – молодой профессор из Нижнего Новгорода. Затем, после небольшой паузы, вызвался идти Сергей Иванович, объяснив свое решение тем, что кто-то же должен представлять Сибирь. Но тут же последовала реакция, видимо, из лучших побуждений, со стороны молодящейся ученой дамы из Санкт-Петербурга:

– Куда же вы, Сергей Иванович, разобьетесь. На эти скалы страшно смотреть, одумайтесь! Что вы делаете?

Остальные путешественники молчали. Сергей Иванович мысленно ответил даме: «Типун тебе на язык! Назло всем пойду, а главное, проверю себя и сердечную мышцу, а то она уже, наверное, деформируется». Новосибирец снял плащ, шляпу, галстук, оставшись в костюме. Только Харольд имел для такого похода соответствующую экипировку: особые для такой вылазки ботинки, за плечами небольшой рюкзак с продуктами. Он первым взялся за скобу, за ним профессор из Нижнего Новгорода, Сергей Иванович пошел замыкающим. Уже первые метры по скобам были сопряжены с большими усилиями. Сергей Иванович старался не отставать от своих молодых компаньонов. Он не смотрел вниз, оставаясь лицом к скале, но мысли все чаще и чаще заставляли его думать: Дурак старый, зачем пошел, кому ты что хочешь доказать. Сердце у тебя совсем худое и стоило лететь такую даль, чтобы сорваться и умереть вдали от России. Он тут же отгонял эти мысли и старался думать о чем-нибудь другом. Вспомнил строчки давно забытого поэта: «Будет буря, мы поспорим и помужествуем с ней». Перед отъездом в Германию Сергей Иванович как-то пожаловался своему коллеге на боли в сердце, под лопаткой, отдающиеся в левое плечо. Коллега, перенесший два инфаркта, посоветовал один раз в месяц принимать одну таблетку аспирина, которая разжижает кровь и уберегает человека от инфаркта. Он думал о спасительной таблетке, полагая, что запас прочности его сердца достаточен, т. к. недавно, уже в Германии, принял ее. К тому же Сергей Иванович еще дорогой до подножья скалы украдкой, чтобы никто не видел, принял таблетку валидола под язык, на всякий случай, и полагал, что этого будет достаточно для восхождения. Поднимаясь по скобам, Сергей Иванович не только прислушивался к своему состоянию, но и замечал нагромождения огромных отвесных гор. Миллионы тонн хаотично застыли в причудливом, но прекрасном беспорядке. «Неужели, – думал он, – это ледники так удивительно разместили гигантские глыбы, на вершинах которых ухитрились расти хвойные деревья?» Сергей Иванович задыхался и обливался потом. Были минуты, когда наступало какое-то безразличие, отупение, ноги подкашивались и темп восхождения Сергея Ивановича становился все медленнее. Когда приходилось огибать скалу, он, придерживаясь за скобу правой рукой, успевал приложить левую руку к пульсу, который так частил, метался, что казался сплошным ударом. Сергей Иванович стал уговаривать свое сердце: «Не подведи меня, брат, не опозорь перед членами делегации». В левом кармане пиджака у него находились маленькие иконки: Иисуса Христа и Божьей Матери, и он, как православный человек, свято верил, что они придают ему силы, они спасут его.

Впереди идущие Харольд и Александр Васильевич время от времени напоминали о себе и справлялись у Сергея Ивановича о самочувствии, он неизменно откликался бодрым голосом: «Все нормально!» Хотя каждый шаг, каждый метр наверх требовал невероятных усилий, и профессору казалось, что физический и моральный потенциал у него на исходе. Дыхание было беспорядочным, а сердце готово было вырваться из груди.

Видимость в этот день была великолепной, и, чтобы не смотреть в глаза ущелью, он смотрел вверх, на изрезанные гребни гор, которые иногда обволакивались кучевыми облаками. Страха не было. Было лишь пожелание себе: только бы выдержало сердце. И оно не подводило, словно обнаруживало дополнительные ресурсы организма. По скобам они вошли в расщелину, в которой было сыро и прохладно. Первых скоб не было, и Сергей Иванович из последних сил подтянулся на руках и, перехватив верхние скобы, поставил соскальзывающие ноги на нижнюю скобу. Неимоверные усилия последних метров были таковы, что даже возникла мысль: «А может, разжать пальцы рук и не мучиться...». Он подставил свой лоб и щеку к влажному граниту, и слезы с потом, соединившись, текли по лицу, и не было даже сил его вытереть. Сверху уже кричали Харольд и Александр, поторапливали Сергея Ивановича. Через некоторое время в расщелине появилось солнце, а еще через метров двадцать он увидел, что ребята выходят на поверхность, на плато. Когда Сергей Иванович вышел наверх, он увидел, что плато разделено пропастью на две части. Со всех сторон – ущелье. И соединены эти части пятиметровым бревном. Сергей Иванович пытался шутить: «tugam mudi» (по латыни – «бегство от мира» кончилось) – и пошел к бревну. Харольд и Александр отряхивались и обратили внимание только тогда, когда Сергей Иванович уже прошел половину пути над пропастью. Конечно, по бревну ходили экипированные люди в связке, со страховкой. Профессор был уверен в себе, т. к. полагал, что он выдержал такой путь, осталось всего каких-нибудь пять метров до места, где прибита на цепь тетрадь, в которой расписывались альпинисты из разных стран мира. Что он – хуже их? Сергей Иванович прошел уже большую часть бревна, когда оно зашаталось, но это не смутило его. Он прошел спокойно до конца. Затем подошел к прибитой на цепь тетради, внутри которой лежала ручка, расписался в ней: «Русинов Сергей Иванович из Новосибирска», поставил дату, постоял некоторое время у худенькой березки, чудом взметнувшейся на такую высоту, подержался правой рукой за тонкий ствол и почему-то вспомнил строчки А. Фирсова, а может, С. Викулова: «Когда умрет последняя береза, умрет последний русский человек». И подался обратно. Он прошел обратно хорошо, бревно даже не дрогнуло. Когда оказался рядом с попутчиками, он обратил внимание на их бледность. Они еще какое-то время молчали, а потом их прорвало. Харольд ругался, матерился на шести языках, и особенно на русском: «У вас что, все такие дураки в Сибири?! Я одиннадцать лет вожу сюда людей, и ни одного такого случая не было. Ведь я же за вас несу ответственность. Вы что, не обратили внимание на подписи в тетради: там фамилии членов делегаций, и проходим мы туда только в связке, образуя живой коридор». Сергей Иванович слабо защищался: дураков, мол, в Сибири немного, и один среди них он. Хотя заметил: «Кажется, дурак по-турецки «остановка». Не ругайте меня, я учился в высшем летном». Но видно было, что он счастлив, что он одержал победу над собой, что этот день для него будет одним из самых примечательных в его жизни. Наконец, Харольд перестал ругаться и после легкой закуски заявил, что приглашает Сергея Ивановича и Александра вечером за свой счет в китайский ресторан.

Когда возвращались обратно, Харольд был настолько милостив, что предложил Сергею Ивановичу по своему сотовому телефону переговорить с Новосибирском. И снова удача: профессор набрал код России, города и номер телефона – трубку взял сын Игорь. Слышимость была прекрасной, и радостный отец, волнуясь, сказал: «Ты даже не представляешь, сын, откуда я тебе звоню: из ущелья Саксонской Швейцарии, через два дня прилечу и расскажу подробнее». Вечером этого же дня три профессора сидели в китайском ресторане. Сергей Иванович лишь только попробовал бамбуковой водки и никак не мог освоить брать пищу палочками. А через три рюмки все перешли на вилки и ложки. По ходу ужина Сергей Иванович рассказал, что в детстве он на спор ходил по верхней перекладине деревянного моста речки Тары (длиной до двухсот метров). Внизу стояли бревна, обитые железом, как ледоколы, чтобы весной, когда идет половодье, льдом не снесло деревянный мост.

– Представляете, иду по перилам моста, а где-нибудь на середине перекладины появлялась полоска частично сгнившего дерева.

Объясняю: на мосту встречались весной и летом вечером влюбленные, они за разговором отколупывали дерево и бросали щепки в воду, наблюдая, как они плывут по течению. Ходил босиком, и частенько в ноги впивались занозы, но зато был вознагражден похвалами сверстников за смелость. Пацаны же и разносили новость по всему селу. Мать узнавала о моих чудачествах, и мне от нее доставалось. Воспитывала она меня одна, отец погиб в декабре 1941 года под Москвой. Сибирские полки были больше чем наполовину уничтожены фашистами. Отцу было 22 года от роду, он даже не узнал о том, что у него родился сын, так что я пережил отца на 34 года, – закончил свой монолог профессор. Сергей Иванович был в самом радужном, приподнятом настроении, давно с ним такого не было. В отеле он принял душ, помолился перед сном, правда, при этом вновь подумал: «Только бы не умереть ночью во сне, уж слишком трудным и волнительным был день». Для него самое страшное было – умереть на чужбине. Эти хлопоты, эти разговоры, свинцовый гроб, неудобство людям, которые должны этим заниматься. Он прерывал такие мысли, но они вновь и вновь возвращались, томили и мучили его. И вдруг пришла простая и спасительная мысль: если это случится, значит, так Богу угодно. И он крепко заснул.

Утром в день отъезда из Дрездена, после завтрака (шведского стола), вся делегация, кроме Сергея Ивановича, собралась, как договорились, в холле отеля. Стали строить догадки, почему его нет: может, собирается? А видел ли его кто за завтраком? Нет, не видели. Стали волноваться, т. к. Сергей Иванович был человеком аккуратным и ответственным. Позвонили по телефону в номер, но никто не ответил. Харольд и руководитель русской делегации от министерства образования Николай Дмитриевич были вынуждены попросить у администрации отеля магнитную карточку от номера 210. Когда открыли номер, то увидели Сергея Ивановича лежащим в постели, его лицо выражало какое-то довольство, оно было благостным и в то же время удивленным. Он был мертв. На постели лежал обнаженный до пояса красивый, мощный, физически развитый, еще не старый мужчина. На широкой груди лежал сиротливо простой крестик. Особенно поражали мышцы рук и плеч, и тем обиднее показалась эта странная смерть. Рядом на тумбочке были две иконки: Божья Матерь и Иисус Христос, а в правой руке были зажаты две таблетки нитроглицерина. Он не успел принять их: сердце остановилось.