# 418 Пионт Е Много неба

Екатерина Лаврентьевна Пионт

## Екатерина ПИОНТ

## Много неба

Рассказы

## ШАРИК И ЖУЧКА

Ингу трудно усыпить. Уже и сказки рассказаны, а она всё задаёт вопросы.

—  Пора спать, мы мешаем другим заснуть.

—  А почему?

—  Потому что слышно всё в доме, любое сказанное слово.

—  А если шёпотом, то ведь не услышат...

—  И свет мешает...

—  Но ведь им не видать его. Смотри, я не вижу окон наших соседей, значит, и они не видят.

—  Из других домов видно.

—  Так у них же уже давно не горит свет, значит, все люди спят.

— Люди-то, может, и спят, а собаки не могут уснуть. Ведь в подъезде дома напротив нас ночуют две бродячие собаки, представь, каково им каждый вечер.

—  А как их зовут?

—  Жучка и Шарик, — тут же отвечаю я, не колеблясь, чтобы она не заподозрила меня во лжи. И напрасно сказала. Вопросы посыпались градом. А кто у них мама и папа, а почему они на улице...

—  Родители были старенькие и умерли, а конура, в которой они жили, развалилась.

Внучка начала причитать, что им холодно, что они голодные... Я еле её успокоила, сказав, что Жучку и Шарика пустили в подъезд добрые люди и теперь у них всё хорошо... Но там вверху окошечко есть, в него попадает наш свет.

—  Потуши свет скорее!

Ну, наконец-то.

Проснувшись, она первым делом поинтересовалась, что сейчас делают собаки.

—  Да с утра уже куда-то побежали. По делам, наверное...

—  По каким?

Вот я сотворила. Можно сказать, своими руками.

—  Да мало ли по каким, все люди спешат с утра по делам, ведь не будешь у каждого спрашивать, скажут, не твоё собачье дело.

—  Собачье дело?! А чьё? Жучки и Шарика?! Только им можно спрашивать? А-а-а, потому они всем гавкают, я поняла!

В течение дня она нет-нет да подходила к окну и забиралась на табуретку.

—  Да не жди ты их, они пока по всему посёлку не обегут своих знакомых собак, не возвратятся.

—  У меня тоже много-много друзей: Аня, Игорь, Олег, Антоша.... Она загибала пальчики, сбиваясь со счёта.

—  Ну, вот видишь, тебе дня не хватит, чтобы их всех навестить.

—  Да... — согласилась она.

Когда ложились спать, она, конечно же, первым делом вспомнила о собаках.

—  А какие они?

—  Жучка вся белая. А Шарик весь чёрный.

—  А какие они?... — не унималась она.

—  Какие? Да таких мало на белом свете. Они всё-всё понимают, что творится с людьми. Вот ты, например, идёшь по улице грустная, а они на расстоянии чувствуют это. Тебя ещё не видят, а грусть чуют, начинают скулить, жалеют тебя, понимаешь? Она, округлив глазёнки, только часто кивает.

—  Или наоборот, кто-то идёт радостный, собаки начинают хвостом вилять — счастье учуяли!

—  А когда не грустно и не радостно?

—  Они тогда спят.

Уже из своего дома она звонила и спрашивала, что делают сейчас собаки.

Я обычно отвечала, что их не видно.

Порой она сама предполагала: «Правильно, они же сейчас спят. Потому что мне не грустно и не весело». Я с ней соглашалась: «Пусть отдыхают».

Когда я говорила, что видела собак, она тут же меня забрасывала вопросами: поздоровались ли они со мной, передавали ли ей привет, я отвечала утвердительно.

—  Они очень воспитанные... — тепло произносила она.

Однажды, уже зимой, мы с ней гуляли на свежем воздухе. Она чертила веткой что-то на снегу, отставая от меня. Вдруг я услышала её крик: — Баба Кати! Баба Кати!

Я испуганно подбежала к ней. Она, указывая в сторону, продолжала кричать:

—  Жучка! Шарик! Это я, Инга!

Мимо, в метрах двадцати от нас, по тропинке бежали две собаки, впереди — белая, за ней — чёрная. Услышав крик внучки, они остановились и стали звонко лаять. Затем, вильнув хвостами, продолжили бег.

—  Ты видела, как они обрадовались нам?! Как они весело залаяли!.. Гав-гав-гав! Они узнали меня! Они просто счастливы!.. Они, наверное, сначала думали, кто это идёт?!

—  Да уж... — только мне и оставалось повторять всю дорогу.