# 002

Ирина Андреевна Андреева

## Ирина АНДРЕЕВА

## БЕЛЫЕ КРЫЛЬЯ ПЕЧАЛИ

Поставьте памятник деревне
На красной площади в Москве,
Там будут старые деревья,
Там будут яблоки в траве.
И покосившаяся хата
С крыльцом рассыпавшимся в прах.
И мать убитого солдата
С позорной пенсией в руках.

И два горшка на частоколе
И пядь невспаханной земли
Как символ брошенного поля,
Давно лежащего в пыли.
И пусть поет в тоске и боли
Не протрезвевший гармонист
О непонятной «русской доле»
Под тихий плач и ветра свист.

Пусть рядом робко встанут дети,
Что в деревнях еще растут,
Наследство их на белом свете -
Все тот же черный, рабский труд.
Присядут бабы на скамейку,
И все в них будет, как всегда, -
И сапоги, и телогрейки,
И взгляд потухший….в никуда.

Поставьте памятник деревне,
Чтоб показать хотя бы раз
То как покорно, как безгневно
Деревня ждет свой смертный час.
Ломали кости, рвали жилы,
Но не протестов, ни борьбы,
Одно лишь «Господи, помилуй!»
И вера в праведность судьбы.

(Н.Мельников)


> Посвящается жителям

> исчезнувших деревень России

Повесть

Часть I. ДАЛЕКОЕ-БЛИЗКОЕ


ЖИВАЯ ПАМЯТЬ


Родная деревня Роберта сгинула, исчезла с лица земли, будто не было. Остались лишь бугры чернозёма на удобренных бывших усадьбах и скотных дворах, поросшие от времени полынью, крапивой, коноплёй, да чертополохом. А какая раньше была сытая, добротная, основанная на болотах дедами-прадедами, пришедшими из Орловской губернии на конных подводах! Мужики на ноги к лаптям дополнительные онучи прилаживали подвид снегоступов, чтобы нога не проваливалась в болотную жижу. Со слегой от греха ходили, чтоб не угодить в топкое место. Рубили кусты и деревья, устраивали гать. Первые жители поселились в шалашах и землянках, ежедневно отвоёвывая у природы новое пространство.

Молодежь и подростки, пришедшие вместе с семьями осваивать новые необжитые места, недоумевали: «Какой дурак на болоте место для деревни выбрал?» Но вода через год ушла, уступив место пахотным полям и огородам, лугам, удобренным болотным сапропелем и торфом. И закипела жизнь крестьянская безбедная. Народилось новое поколение работников от сохи. И хоть перебедовала деревня невзгоды первой мировой, революции, гражданской войны, коллективизации, а затем и Великой Отечественной, все же жила, крепко стояла на земле. Сама природа одарила поселение сочными выпасами-покосами, грибными лесами, полянами ягод.

Деревня Журавли вошла в состав большого совхоза, организованного после революции, но чувствовалась некая обособленность местного крестьянина: рачительное отношение к личному хозяйству, привязанность к родовым усадьбам. Пришлый народ из молодого совхоза иногда неуважительно называл журавлёвцев «кержаками» или «куркулями», приписывая им жадность. Мужики не обижались, хитро улыбаясь в усы, шутили: «У нас давно коммунизьм построен».

Робка Бондарев родился после войны, в конце пятидесятых, стариков-старожилов не застал, но сам прочно усвоил крестьянскую жилку к работе, тягу к ниве. Жить бы ему на земле предков, вести крепкое крестьянское хозяйство на родовой усадьбе, но пришли иные времена, и судьба распорядилась иначе.

Когда уезжал из Журавлей, в числе первых покидая отчий край, в страшном сне не предполагал, что через десять, пятнадцать лет от деревни не останется камня на камне. А душа будет маяться и тосковать, всё чаще возвращая его мыслями в детство и юность. Особенно вольно думается в дальних рейсах. Серой стальной лентой вьётся, убегает вдаль дорога, упирается на горизонте в синее безоблачное небо. Спокойно и размеренно тарахтит движок, мелькают за стёклами скромные российские пейзажи, вполголоса звучит шансон, унося памятью в далёкое детство.

Перед глазами как на экране встает картина. За покосом лес-редкач, воздух пропитан прелыми листьями, скошенной травой, корьём и разомлевшим березовым листом. Изъеденный до нельзя комарами и слепнями, Робка наткнулся на целую семью сырых груздей - лохматых, ровных, как на подбор. А дух от них идёт такой, что не передать словами! Робка шлепает себя влажными от грибов ладошками по щекам, по распухшим ушам:

- А-а-а, чтоб вы провалились, кровопивцы несчастные!

- Робка! А-у-у! - слышится голос отца. - Робка, где ты? А-у-у!

Робка, пострелёнок, домой пора!

Робка едва откликается - жаль находку, он торопится, набивает грибами плетёную из ивы корзину-короб, где уже нет места. Недолго думая, стягивает с себя рубашонку, и, завязав горловину рукавами, скидывает грузди в получившийся мешок.

- Зум-зум-м, зум! - яростно набрасывается на обнажённое тело гнус, забивает глаза и уши.

- Врёшь, врагу не сдается наш гордый «Варяг»! - в азарте охоты восклицает Робка.

Прибегает, наконец, из лесу, волоча свою добычу. Отец нарочито излишне расхваливает сына:

- Вот, помощник матери-отцу, гли-ко скоко груздов насобирал!

Кошка не принесёт, собака не принесёт, а Робка вот принёс!

- Я и завтра насобираю, - захлёбывается от счастья Робка. - Их там видимо-невидимо!

Отец притворно удивляется:

- Эт-то брат ты мой, места знать надо! Я давеча заглянул в колок, одне пердуны, ни черта нетуть.

Робка смеётся, он уже два класса закончил, стал грамотным и хитрым. Всё через свой горький опыт. Еще в первом классе, когда учительница задала ребятам вопрос: «Что у кошки на лапках?», он выкрикнул с места: «Каптюри!» Вся школа потом его этими «каптюрями» донимала. Теперь он осторожно относится к словам, знает, например, что пердунами отец называет грибы-коровники. Робка хитро улыбается и спрашивает у отца:

- Почто ты их пердунами называешь?

- А как? Ишо дед мой так их прозывал, они ж на коровьи лепешки похожи.

- Неа, - живо возражает Робка, - Они похожи на коровью шкуру - коричневые и мягонькие.

- Да ну, как есть пердуны!

- А дятел, почему у тебя долбач?

- А что ён делает, дятел твой?

- Долбит.

- Вот потому и долбач, коротко и ясно…

Робка ликует от того, как обрадуется находке мамка. Как сегодня же вечером она зальёт грузди в деревянном ушате тёплой дождевой водой и оставит на ночь под деревом у колодца. А утром кликнет Робкиных сестрёнок и все вместе они усядутся в тенёчке дерева, станут перемывать и ополаскивать грузди студёной водой, после бросая их в чистую кадушку. Где уже лежат на дне зонтики пряные укропа, дольки чеснока и лаврушка. Мать будет пересыпать слои груздей крупной солью, отчего они запахнут еще ярче…

Долгой сибирской зимой семья будет есть грузди с картошкой в мундире из простого чугунка, обжигая руки, катать картошку по столу.

Запах сырых груздей и картошки в мундире навсегда останется в Робкиной памяти запахом детства.


Рассказы отца

Робкин отец, Бондарев Иван, воевал в Отечественную, но редко рассказывал о войне. Как-то, возвращаясь с покоса, Робка поразил отца наивным вопросом:

- Папка, а ты на войне много мёртвых видел? Горькая усмешка тронула губы Ивана:

- Не приведи господь, сколь повидал!

- И фашистов мертвых видал?

- Всех и всяких, - понурив голову, думал о чём-то своём, потом вдруг будто опомнившись, добавил, - которые и сейчас в глазах стоят.

- Расскажи, папка! - пристал Робка.

Вот тут-то Иван поведал странный случай о том, как по его вине ещё до войны погиб ни в чём не повинный человек.

- Знаешь, сын, под форточкой на наружной стене две ложбинки?

- Знаю, я их сам маленький ногами вытер, когда через фортку лазал.

- Э-э, нет, ту дорогу ещё до тебя братья мои старшие проложили, потом я, а после уж ты. Так вот, слушай, - повел свой невесёлый рассказ отец.

Иван, разглядывая отшлифованное руками до блеска кнутовище, рассказал о том, как собрался в местном клубе актив бедняцкой коммуны во главе с заезжим райкомовским работником. Посовещались о чём-то, активисты, не откладывая дело в долгий ящик, тут же отправили по деревне гонцов, чтоб созывали народ на общее собрание. Из бондаревского дома старшие ушли на собрание, оставив шестилетнего Ивана одного.

Иван помнил, как заскучал один на печи и тоже решил сбегать в клуб. Да вот незадача: на дворе мороз, а малому надеть нечего и дверь снаружи заперта. Что дверь заперта, невелика беда: не один уж, раз Ванюшка через малюсенькую створку в окне сбегал. Охота хуже неволи: надев на босые ноги валенки-опорки, в одной красной рубашонке и шапке-треухе, Ванюшка был таков через створку.

Прибежал в клуб, двери распахнул и стал на пороге. Мужики самосад в ту пору курили нещадно. Косые лучи солнца, падающие из узких окон, пересеклись со светом из двери, высвечивая густое синее марево табачного дыма, а в этом облаке Ванюшка в одной рубахе-перемывахе с голыми коленками и стручок из-под подола торчит. Ванькины отец и дед ахнуть не успели, как сосед Соколов сказал со смехом: «Во! Ишшо один коммуняка явилси!» Шум, хохот стоял до потолка.

Однако, соседу бондаревскому, выпад не прошёл даром. Кто-то из ярых активистов взял мужичка на примету, «на карандаш», и когда в 35-ом покатились по многострадальной России репрессии, однажды тёмной ненастной ночью взяли того мужичка, не дав проститься с родными, вывели под белые рученьки в сырой двор и увезли в чёрном воронке навсегда.

Поговаривали потом знающие мужики, что сдал его сын Дормидонта Чеканцова - Евген, перенявший гнилое нутро от родителя. Вменили Макару Соколову в вину наговор на Советскую власть, мол, насмехался, изгалялся, что власть эта как Ванюшка беспартошная, босоногая, даром что в красной рубахе. Кто бы знал, что эта красная рубашонка беды наделает, Ваньку бы на печи веревками связали. Однако подрастающий Иван отчетливо запомнил этот случай и мучительно страдал, когда взрослые мужики заводили об этом речь.

Самих Бондаревых никто не осуждал, только ходили слухи из двора во двор об Иуде, прозванном односельчанами Чеканцом, вроде как созвучной его фамилии, а вроде и как намек на органы ЧК. Во время войны Иуда проявил себя вновь. Как-то девчата, сгребая сено на дальнем покосе, после наезда бригадира обнаружили небольшой холщовый мешочек, поинтересовались, что внутри, а там оказался список, написанный химическим карандашом, в котором числились дед и отец Ивана Бондарева, сын незадачливого соседа Соколова и еще пара человек.

Среди девчат была невеста Ивана - Авдотья, вот она-то и прибежала к Бондаревым: «Беда, Ванечка! Вот, посмотри, что мы нашли на покосе!» Иван развернул бумагу, в недоумении пожал плечами:

- Что это?

- На покосе нашли, у старого Чеканца из кармана выпало. Плохо про него люди говорят! Ох, Ванечка, чует мое сердце, не к добру это!

- Ладно, не паникуй, дай-ка эту депешу, и ничего не бойся. Ивану в ту пору шёл 18-й год, вместе с другом Петькой

Переваловым второй раз на фронт просились. А пока ломили на колхозной работе за четверых. Петрухин отец тоже оказался в чёрном списке. Уговорив третьего дружка, отец которого тоже был на примете у Чеканца, ребята устроили ему ночью «тёмную», надев на голову мешок, мутузили, утащив в кусты. Напоследок вложили в карман доносчику депешу, пригрозив подпустить

«красного петуха» в случае, если что случится с этими людьми, а его придушить тёмной ночью. Чеканец ходил после этого чёрным, как чугунок, но его козни на время прекратились. Осенью Ивана и Петра призвали на фронт.

Сошли синяки и царапины, и вновь принялся Чеканец за свой чёрный промысел. В 43-ем в село привезли документальный фильм - военная кинохроника с передовой. После фильма выступал лектор, призывая людей ударным трудом поддерживать фронт, приводил в пример цифры и факты одержанных побед Красной Армией и потерь противника. Степан Плаксин безобидно произнёс:

- Наши бьют и наших бьют! Лектор взглянул строго:

- Что вы имели в виду?

- А то и имел, разве мало наших полегло?

- Но товарищ Сталин сказал: «Наше дело правое! Победа будет за нами!» Вы что-то имеете против?

- Нет.

Через два дня Степана увезли в промозглую осеннюю ночь на чёрном воронке. Навсегда. Люди потом говорили, что и его сгноил Чеканец. По навету Иуды вменили мужику статью за распространение паники, дискредитацию фактов.

Кто он, Чеканец, - поборник правды и справедливости? Если бы! Знали деревенские люди, что сам он был первый расхититель социалистической собственности и приспособленец: где бы ни работать, лишь бы не работать! Он же свято полагал, что берёт своё, законное за труды праведные, а людей сдаёт за дело. Женщины деревенские до сих помнят, как обыскивали после полевых работ собственных детей: не дай бог в карманах или сапогах зерно осталось, им же, матерям за малолетних чад срок дадут.

- И на фронте один случай помню, - невесело продолжал Иван своё повествование сыну. - Собрали нас как-то на поляне, выстроили попарно, стол выставили, красным сукном накрыли. Думаем, гадаем: «Награждать, видно, кого-то будут». Крытую машину подогнали, волокут из неё двоих, грязных, оборванных. Дезертирами оказались. Какие те дезертиры: пацаны необстрелянные!

Ох, и жалко их было! Плакали они, простить просили, аж у нас, бывалых, слеза навернулась. Кажись бы, отправили в тыл, пускай бы на полях работали, али хоть в штрафную роту, разве у нас люди лишние были?! Какой там?! Расстреляли тут же по закону военного времени - трибунал! Сколько смертей после видел, а эти двое до сих пор в глазах стоят…

Малограмотный Иван не может в полной мере передать сыну глубину своих переживаний. Сжимается сердце старого солдата при воспоминании о прожитых событиях.

Как сначала глупо, заискивающе улыбались два русских голубоглазых парня, в душе, наверное, полагая, что разберутся опытные вояки и отпустят их, обязательно отпустят. Не к мамке на блины, конечно. Отменят расстрел, разрешат искупить вину кровью. Потом отчаянно плакали, размазывая грязные слёзы по щекам. После, сражённые выстрелами навзничь, «смотрели» стекленеющими глазами в бесконечность мироздания.

- Н-но, ты, чёртушка, спишь на ходу, - растрогавшись своим воспоминанием, деланно злясь, понукал Иван лошадь. Старый седой конь Карька изнемог, одурел от гнуса. Отец, скрутив травяной жгут, любовно обтирает коня, приговаривает:

- Работничек ты наш дорогой, заели тебя, совсем заели! Ууу… змеи!!! Огненной геенны на вас нет! Чтоб вам ни дна, ни покрышки! Извели скотину бедную!

Карька доверчиво трётся изъеденной в кровь мордой о плечи хозяина, послушно отставляет заднюю ногу, когда тот, обмакнув длинную мочалку в деготь, густо смазывает коню пах, брюхо. Спину коня хозяин обвешивает березовыми ветками.

- Вот так вот, глядишь, легшее станет!

Оводы снуют чёрной тучей, но, натолкнувшись на запах дегтя, отлетают, ищут новое место своему кровавому пиршеству…

Любит Робка, как отец, уже в сотый раз рассказывает про то, как дед заставлял его усердно молиться Богу. Чтобы начать разговор, лукаво щурясь, спрашивает у отца:

- Папка, а ты в Бога веруешь?

- А как жа! - охотно откликается Иван.

Робка смотрит исподтишка, как меняется лицо отца: разглаживаются на лбу морщинки, в глазах появляется озорной блеск, а в уголках рта - лёгкая усмешка.

- Тода ещё мода была - у кажного в доме имелась отдельная комната либо маленький уголок - молельней прозывалась. Вечор призовёт меня дед: «Становьсь на колени! Стой смирно и слухай, как тольки увидишь, что крещусь, тоже крест клади и кланяйси в пол, проси у боженьки прощения за все грехи наши тяжкие!» Ага, делаю, как дед велит, за им наблюдаю, а знаю, однако, что дед уж глуховат и слеповат стал. Кладу крест, как положено, а как на поклон пойду, поднакоплю воздуху и голубка отпущу. Дед терпит, только молитву усерднее читает: «Да растворятся врази его, да будет воля твоя».

Робка ликует, загодя зная развязку рассказа, отец с удовольствием продолжает:

- Ага. Дед молитву закончит, Библию тесёмкою перекладёт, на божничку положит, не спеша идет во двор, сядет у крыльца на чурку, хворостинкой играет, ждёт, когда мне в доме таиться надоест. Иной раз через фортку выпрыгну, а иной раз крадусь мимо (чует кошка, чьё мясо съела!), а дед тут как тут, хворостиной вдоль хребта протянет: «Не богохульствуй, чертяка, ишь, удаль взял!»


КРЕСТЫ


На дворе горячий полдень. От жары поникли травы, а капустные листы висят, как варёные. Куры, разрыв под плетёнными из лозы сенями большие ямы, распустив в истоме крылья и раскрыв клювы, лежат в них, будто мёртвые, иногда протяжно вскрикивая:

«Кра-а». Робка любит ходить по тёплой густой пыли босыми ногами. Пыль, как мука, мягко просачиваясь сквозь пальцы, приятно жжёт ступни.

- Робка, пошли по ягоды, - командует мать.

Ягоды - не грибы. Робка не любит их собирать, да от матери не увильнёшь, придется идти. Но будет ему забава: девок позадирать, перепелов по траве погонять. Мать подхватывает на коромысло два ведра и топает со своей оравой в поле.

- Мамка, опять на Кресты пойдём? - спрашивают ребятишки.

- А куда ж еще, там завсегда ягода. Небось, Мишутка ее охраняет.

Дети забегают вперёд, дурачатся, им и жара нипочём. В поле зной - солнце в самом зените. Наконец приходят на нужное место. Мать первым делом кладёт на травянистую кочку с маленьким полусгнившим крестом горсточку конфеток-подушечек без оберток. Быстро крестится:

- Царствие небесное аньделу светлому Михаилу.

В траве изнывают кузнечики, поляна красна от ягод лесной клубники. Мать и сёстры собирают ягоды, каждая в свою кружку, затем ссыпают в вёдра, что стоят в тени кустика. Робка присаживается на корточки, выбирает самые крупные ягоды и отправляет их в рот.

- Мамка, он, мошенник, опять ест! - жалуется на Робку младшая сестра Любка. Робка корчит ей рожицу и, нараспев приговаривает:

- Ы-ы-ы! Завтра суббота, девкам работа!

- А мальчишкам-дуракам толстой палкой по бокам! - злорадно подхватывают сестры. - А послезавтра воскресенье - девочкам печенье!

- Нашим девкам-дуракам толстой палкой по бокам! - не давая опомниться, перехватывает причётку Робка.

- У-у, мошенник! Так нечестно, мамка, он только ест ягоды, а зимой варенье ложками будет черпать!

- Робушка, сынок, ты уж пособирай хоть малость в ведёрко, иди ко мне, посмотри, какие крупные.

Робка лениво плетется к матери, с превосходством глядя на сестер:

- Мамкин сынок, ишо за юбку подержись! - ёрничают сестры.

- Ну, хватит, один он у нас! - строго пресекает мать, - Наше-то бабье дело - отрезанный ломоть, а Робушка - наследник, работник!

Девчонки надулись, только корчат Робке рожицы исподтишка. Молчать вскоре надоедает, средняя сестра Маруся подает голос:

- Мамка, расскажи про Мишутку!

- Вы уж скоко раз про то слышали!

- А ты ещё расскажи!

Авдотья заводит неторопкий рассказ, как ещё во времена босоногого детства из деревни потерялся малой - Мишутка Горчаков. Всей деревней искали, конные и пешие, найти не смогли. Искали-то больше лесами, болотами, в погребах, огородах, а чтоб в чистом поле поглядеть, никому и в голову не пришло. И то рассуждали: «Как ён так далеко утопал, ведь парнишонке всего-то по третьему годочку шло?»

- Царствие небесное, аньделочку светлому, - снова крестится мать. - На другое лето бабы вот также по ягоды подались, в аккурат эту поляну нашли (ране-то сюда не ходили). Ягод видимо-невидимо, вот старая Булгачиха-то и наткнулась: на кочке одне белы косточки лежат, и будто череп детский. Собралися бабы, девки, загалдели: «Что такое?» Первой Мишуткина мать и опомнилась, заголосила: «Дитятко ты моё ненаглядное!»

- А потом что, мамка?

- Ну, а потом, что? Собрали те косточки в узелок и айда домой, ни у кого уж охоты не осталось ягоды-те собирать. На кочке той памятный крестик поставили, а место так и кличут - Крестами.

Ребятишки еще долго расспрашивали мать, как Мишутка там оказался, почему умер. Авдотья объяснила просто:

- Кто его знает, пошёл и пошёл, ну, плакал, наверное, мамку звал, а потом уморился, да и прилег на кочку. А к ночи гнус налетел, видно, заживо с его кровушку вытянул. Эти съедят, не подавятся, вон скотину как за день измучают! А тут дитё молошное! Царствие небесное, не приведи Господь!

Краем глаза Авдотья видела, как присмирел Робка, как стал ягоды в кружку набирать, да в ведро исправно ссыпать. А к концу материного рассказа нащипал ягод с веточками, побежал к кочке, положил рядом с конфетами. «А сердце-то у мальца мягкое, - порадовалась Авдотья - Ну и что, что с девками зубатится, так это ребячество, все они дерутся, инда мирятся».


ГЛАВНЫЙ ПОМОЩНИК


Вечер. Коровы степенно шествуют по деревенским улицам с выпасов. У иных вымя распёрло, дойки в разные стороны торчат, а у иных молоко сочится.

Хозяйки спешат в стайку с подойниками, с загодя разведённым в прохудившемся ведре дымокуром. Обкурив корову, обстоятельно усаживаются на низенькую скамью, обмывают горячее вымя тёплой водой, вытирают чистой тряпкой. И вот уж слышится перезвон тугих струй об оцинкованные вёдра.

Авдотья, управившись со старой коровой, доит молодую. Скот за день устал от кровососущей твари, но, несмотря на это, старая Марта стоит смирно, обернувшись к хозяйке ласково лижет ей плечо. Молодая корова Ночка вздрагивает всем телом, отчаянно бьётся ногами. Авдотья, оберегая подойник, то уговаривает, то бранится на неё:

- Стой ты, змея лупошарая! Одну тебя съели? Гляди, какая недотрога! Ну, стой, стой, матушка, стой, ужо отдохнешь!

За скотным двором картофельное поле, огороженное жердями. Робка и его дружок Санька Ермаков, сидят на жердях, свесив задницы, и орут во всё горло:


Туманы, туманы, верните мне маму,
Как трудно без мамы на свете прожить


Авдотья невольно улыбается: «Вот, оглашённые, разве ж её так поют, песню про маму?!?» Однако слова песни вызывают у неё невольную слезу. - Помилуй вас Бог, сорванцы! Отведи тучу мороком, не приведи вам Господь без мамки остаться. Не приведи Бог войны, не приведи Бог голода и холода, что выпали на нашу долю».

Выйдя на задний двор с двумя вёдрами пенного молока, Авдотья смотрит на ребятишек. Те, наоравшись песен, кувыркаются на жердях, повиснув вниз головами.

- Робка, Санька, пострелята, вы чего там вытворяете?! Не видите что ли, горожа и так нахилилась, не ровен час упадет! Робка, а ну-ка, марш домой, ужинать!

Крестьянский ужин прост: круглая отварная картошка, малосолые огурцы. Мать накладывает слоями в большую миску густую, студенистую простоквашу и ставит в центр стола, каждый черпает её своей ложкой.

После ужина мать наказывает Робке:

- Помогай девкам ягоды перебирать! Тебе бы только коленки рвать, одёжи на тебя не напасешься.

Но Робка бочком-бочком исчезает из дома и только по сумеркам прибегает домой. Он напрасно надеялся: сёстры и мать еще не перебрали ягоды, вот они - сидят рядком на крылечке плетеных сеней, расставили ведра, тазы и большие листы, на которых мать пёчет в русской печке хлеба и пироги. Отец пристроил над крыльцом переносную лампочку. На её свет уже слетаются метлики - ночные бабочки, кружат, обжигая крылья.

На этот раз Робке не удается прошмыгнуть мимо матери. Волей-неволей он садится перебирать ягоды. Наука сия нехитрая, но уж больно муторная - обрывать у ягод хвостики. Из квёлых расползшихся ягод мать сформирует лепёшки и засушит вместе с чашелистиками. Эти лепёшки будут висеть на печи в холщёвом мешочке. Можно зимой полакомиться ими, хорош из них и чай, а еще первое средство от расстройства кишечника.

Мать и сёстры заводят протяжные заунывные песни. Робку и без того клонит в сон. Притулившись в самом углу крылечка, он дремлет, роняя голову на плечо старшей сестре, пока та не окликает его:

- Иди уже, спи, горе луковое! Только мешаешься тут… Раннее утро. Отец встал чуть свет, управившись на хозяйственном дворе, тормошит Робку:

- Робка, вставай, идем завтракать, на покос пора.

Вот тут Робка первый помощник родителям, он соскакивает с кровати и бежит в огород к кадушке с водой. Поплескав себе в лицо свежей водичкой, заворачивает на летнюю кухню, где уже с утра хлопочет мать. Завтрак тоже прост: глазунья на свином сале и творог с молоком. Мясо в летнюю пору для крестьянина - роскошь, хранить его негде. Лишь в самую горячую страду, когда придёт время смётывать сено, отец зарежет баранчика. Ливер сразу пойдёт в дело на пироги, а мясо присолят и опустят в колодец в большом бидоне.

Мать собрала на покос сумку с едой, и, наказывая дочерям вести домашнее хозяйство, отправляется на покос. Пока едут на телеге по деревенской улице, сдержанно переговариваются между собой. Карька сворачивает на лесную дорогу. На полянах еще лежат белым молоком росы, но лес уже полон гомоном птичьих голосов.

Всюду жизнь бьет ключом: вот сорвалась с ветки сорока, полетела оповещать лесных жителей о приближении человека. Вот хорёк - лесная зверушка, переводит своих щенят на новое место. Встаёт на задние лапки, чутко прислушивается. Заслышав скрип телеги, молниеносно разворачивается в обратном направлении и уводит свой выводок, только трава ходит волнами от копошащихся в ней грызунов.

Лесной дорогой едут не спеша. Карька, старый конь, иногда вдруг задремлет на пути - встанет как вкопанный. У Робки игра: пока Карька дремлет, он вставляет ноги в спицы задних колес, и ждет, когда конь, понукаемый отцом, вдруг резко сдвинется с места.

- Н-но, старай! Што ли, чи, совсем немошшой стал? Не выспался, чай?

Робка успевает убрать ноги вовремя, отец не ведает этой его опасной забавы, не то давно бы затрещину получил…

Закончен рабочий день в поле. Отец смётывает на телегу свежую кошенину, оставляя для себя и матери место. Робка с удовольствием залезает на воз с травой, раскинув руки, ложится навзничь. Карька весело катит телегу в домашнюю сторону. А лежащий Робка смотрит на причудливые кучевые облака, напоминающие разных животных, на парящих в небе ястребов, вдыхает запах скошенной травы и вечерней росы.

Ему вдруг становится так радостно и отрадно на душе. Он начинает петь:


- Ах, туманы мои растума-а-ны....


Сначала вполголоса, но когда мать подхватывает песню, он старается, выводит высокие звуки.


ПОДАРОК К ОКТЯБРЬСКОЙ


Отчётливо помнит Робка канун революционного праздника - День Великой Октябрьской революции. С этой поры у крестьянина начиналась сытная жизнь: забивали скотину, жарили свежатину, лепили пельмени, варили холодцы, солили сало.

Приятная деловая суета начинается с раннего утра: бабы топят бани, мужики точат ножи и топоры, разогревают паяльные лампы. Если забивают крупнорогатый скот или свиней, основная работа ложится на мужчин. В морозном воздухе гулко гудят раскочегаренные лампы, громко переговариваются мужики. Мальчишки терпеливо ждут свой черёд в работе: им доверено помогать взрослым по мере сил. При этом они уже загодя договариваются со старшими мужчинами, что одно ухо после свежевания законно принадлежит им. По окончании работы ребятишки прямо на улице будут есть тонкие, порезанные на мелкие кусочки ушные хрящики, макая их в крупную соль.

А вот когда забивают птицу, основная работа ложится на женщин и девочек. Мужчины приносят забитую птицу в баню, где уже ждут женщины и девочки, одетые в длинные фартуки или просто одёжку похуже. Кипит женская работа, лёгкий пух и перо летают всюду. Кто-то чихает под общее: «Будь здорова!» Смех и шутки не смолкают до самого вечера. Старшая из женщин обязательно скажет: «Добрый пух в этом году гуси нагуляли: будут девкам перины и подушки на приданое! Которая у нас нынче на выданье?» Девчонки прыскают смехом. Иногда работницы поют дружными голосами народные песни.

Субботнее утро пятого ноября выдалось по-зимнему морозным. Взрослые с раннего утра хлопотали, собираясь забивать кабанчика. Вчера выпал хороший снег, окончательно утвердив зимнюю пору. Отец, в очередной раз заглянув в дом, запустил огромное облако студёного воздуха и окликнул сына с полатей:

- Робка, проспишь все царствие небесное, вставай, завтракай, одевайся теплее и дуй на улицу.

Робка разомлел в тепле, лёжа на животе. Он потягивается, приподнявшись, стукается затылком о потолок, и, почесывая ушибленное место, кричит:

- Папка, как там погодка? Сапоги надевать?

- Какие тебе сапоги?! Валенки надевай! Мать, достань ему из подполья мои чуни!

Обращаясь к сыну, добавляет про чуни:

- Сверх валенок надевай! И удаляется за двери.

Робка перебирается к краю полатей, свешивает ноги, пригнув голову под низким потолком. Потом, удерживаясь за балку, ловко перепрыгивает на печь, ищет свои серые «самокатки». Новые валенки, ещё не ношенные, вставлены друг в друга голяшками, лежат на полке, устроенной на печи. Робка сбрасывает их на пол. Валенки падают необычно тяжело, издавая глухой звук. Авдотья, румяная, с закатанными рукавами, орудуя у русской печи ухватом, вздрагивает:

- Тьфу ты, чёрт! Чего ты там бомбишь?

Робка основательно позавтракав материной стряпнёй, одевается, деловито спрашивает:

- Где чуни?

Пока мать опускается в подполье, Робка расцепив валенки, обувает правую ногу, затем приплясывая, левую. Его носок упирается во что-то мягкое, податливое. Он снимает валенок и перевёртывает его вниз голяшкой, оттуда высыпаются четыре ядрёных красных помидорины, вызывая всеобщий восторг: свежие томаты в Сибири зимой большая редкость. Авдотья слышит из подполья сначала возгласы радости, затем визг младшей дочери Любки. Выбираясь из створа, она ругает детей:

- И чего опять не поделили? - но, увидев в руках Робки красные овощи, в свою очередь удивляется:

- Где ты их взял?!?

- В валенке! - победоносно сообщает Робка, - Раз я нашел, значит, мои - мне подарок к празднику!

Мать смеётся и удивляется:

- Это ж я их ещё в августе зелёными по валенкам растолкала, а про твои, видно, забыла. И как они только сохранились?!

Любка верещит:

- Так нечестно, мамочка, помидоры ты положила, а он говорит, что ему одному подарок.

Робка утвердительно кивает головой:

- Да, мне! Вот ты найди в своём валенке, твои будут!

Любка стремглав кидается к печи, Робка выжидает, пока она вскарабкается на лежанку, затем стремительно опережает её и сбрасывает на пол все имеющиеся там валенки.

Сестра в истерике:

- Мошенник, вот мошенник проклятый!

Робка спрыгивает с печи и тут же исчезает за дверью. Когда они с отцом окончательно управились с кабанчиком, мать зовёт их на свежатину. Рядом со шкварками и жареным мясом, на большой чугунной сковороде томится круглая отварная картошка. На столе квашеная капуста и солёные грузди. Свежих томатов, однако, не видно. Робке хочется спросить у матери, куда девались помидоры, но чувство гордости не позволяет унизиться перед сёстрами.

Зато, когда на праздничном столе он видит свою находку, радуется: видно, мать их специально припрятала, чтоб всю семью порадовать.


ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД СЛАДОК


В ермаковском доме есть большой комод, место которому в горнице. Хорошая, вместительная мебель. Мать связала белую узорчатую скатёрку, накрыла его, расставила картинки, статуэтки, цветочки. Мерно тикает будильник - уютно в горнице.

Вот только незадача: один ящик комода всё время заперт на ключ, который мать тщательно прячет от Саньки. Он давно проверил содержимое всех ящиков. Лежит там разное неинтересное на его взгляд барахло. Но что же в том ящике?!? Этот вопрос мучает Саньку. Как-то он спросил у матери: что заперто в комоде? Всегда добрая, ласковая Марфа, вдруг нахмурилась:

- Не твоего ума это дело! Документы там важные!

Этот ответ ещё больше возбудил Санькино любопытство, он стал следить за матерью: «Когда же она откроет ящик, и куда спрячет ключ после?» Время шло, но он так и не дождался случая.

Как-то рассказал об этом лучшему дружку. Робка рассмеялся:

- Можно ключ подобрать. Хочешь, я из дома принесу разных, в том числе и от комода? Только, чур, ты сам открываешь!

Вечером Робка забежал к Ермаковым, спросил:

- Тётя Марфа, Санька дома? Марфа хлопотала у плиты:

- Дома, дома - уроки в горнице готовит. А ты чего без дела слоняешься?

- Дак, я это…- Робка растерялся слегка.

Санька выглядывал из-за косяка двери, отчаянно моргал дружку.

- Задачка у меня по математике не решается, может Санька поможет? - наконец нашёлся гость.

- Проходи уже, - как-то обречённо вздохнула хозяйка.

Робка скинул одежду прямо у порога, быстро нырнул в горницу, и прикрыл за собой дверь.

- Ну, чё, принёс? - тормошил нетерпеливо Санька.

Вместо ответа, Робка хлопнул себя по оттопыренным карманам брюк, затем вынул две связки разнокалиберных ключей. Еще два достал из нагрудного кармана рубашки.

- Учись, студент!

Друзья незамедлительно принялись подбирать ключ к заветному ящику. Они так увлеклись своей идеей, что не заметили, как дверь в горницу тихо открылась. На пороге стояла Марфа:

- Ах вы, мошенники! Чего удумали?!? - в сердцах принялась она охаживать сына белым вафельным полотенцем, оказавшимся в руке. Досталось и Робке, когда Марфа дозналась, чьи ключи. - Я Федосу Тарасовичу пожалуюсь, он вас, бандитов, на учёт поставит! Ишь, удаль взяли!

Робка мигом убежал домой. Санька скрылся от гнева матери на полатях, дулся там, как мышь на крупу, даже ужинать не стал. Ещё ни разу в жизни не видел он мать в таком возбуждённом состоянии. Ночью решил: он должен, во что бы то ни стало узнать, что за сокровище прячет там мать?

Случай представился нежданно-негаданно. Однажды он заглянул домой днём - заболел учитель математики, образовалось «окно». Дверь была прикрыта на клюшку, видно мать отлучилась куда-то ненадолго. Санька зашёл в горницу и обомлел: заветный ящик был наполовину открыт, а из замка торчал маленький ключик. Он подскочил к комоду, выдвинул ящик до конца и начал лихорадочно ворошить имевшиеся там бумаги.

Тут были различные квитанции, абонентские книжки, паспорта родителей, свидетельства о рождении и военный билет отца. Но что же тут тайного? Ах, вот должно быть этот свёрток, перевязанный тесёмочкой. Санька торопился: с минуты на минуту могла возвратиться мать, тогда ему опять несдобровать! Потянул за тесёмку, нетерпеливо развязал узелок, развернул газету. Увы, тут были завёрнуты облигации государственного займа различного номинала. Вот оно что! Видно мамка боялась, что он утащит их, приняв за деньги. Разве он вор? Санька сильно разочаровался, и даже несколько обиделся: «Так бы и сказала, что я маленький, никогда бы я их не тронул?!»

С тех пор интерес к закрытому ящику комода у Саньки остыл. Обижаться на мать он вскоре тоже перестал, полагая, что излишне бережливая она оттого, что в войну лиха хватила. Не мог он предположить, что в тот день второпях она спрятала своё сокровище под подушкой на кровати.


АВИАКОНСТРУКТОРЫ


Во все щелки суёт свой нос дед Евген: всю жизнь он высматривает, подглядывает, выслеживает. Опасаются его люди, даже мальчишкам-озорникам нет от него покоя. Редко кто называет его имя, достаточно произнести фамилию - Чеканец. Робка помнит, как этот дед в прямом смысле изрубил топором их с Санькой детскую мечту.

Началось всё с журавлей. Деревня, окружённая лесами, болотами и озёрами, славится многочисленными стаями этих птиц. Осенью, когда на заболоченных лугах кормится новое потомство, набираясь сил перед трудным перелётом на зимовку, Робка с Санькой устроили себе скрадок - примитивный шалаш. Часами вылеживали друзья в поле, в надежде подпустить журавлей поближе, потом выбраться из укрытия, и, ухватив птицу за длинные лапы полетать по небу. Много раз им удавалось подползти к журавлям довольно близко, но всякий раз птицы шумно улетали, вспугнутые мальчишками.

Убедившись, что журавлей им не поймать, друзья решают собрать вертолёт. Зная, что дома их идею не одобрят, мальчишки устроили своё «конструкторское бюро» в лесочке за деревней. По вечерам, забравшись на полати в Санькином доме, они долго рисовали схему будущего вертолёта. Спорили до одури, наконец, пришли к общему решению. Теперь дело было за запчастями. Нужен был распределительный вал, шестерни и цепь для передачи, рукоятки для привода, брусья и фанера для корпуса, винт планировали изготовить, когда основная конструкция будет собрана.

Санькин отец, дядя Костя, работал на гусеничном тракторе. Когда трактор ставили на ремонт, мальчишки пропадали вместе с Ермаковым-старшим в машинно-тракторной мастерской. За зиму они раздобыли почти все детали. Промыли и прочистили от мазута цепь и шестерни и тщательно спрятали их в Робкином сарае.

К весне были запасены бруски и куски фанеры разной величины: в ход пошли даже старые фанерные посылки, хранящиеся у матерей в кладовках. И закипела работа. Всё лето мальчишки пилили, строгали, колотили, собирая свой вертолёт. Дело оставалось только за винтом. Саму конструкцию они уже опробовали, вращая рукоятку с двух сторон, приводя в движение вал.

Библиотекарь радовалась и удивлялась новым читателям: мальчишки, перелопатив кучу журналов и книг по механике и конструированию, искали, как и из чего можно сконструировать винт.

Но их мечте не суждено было сбыться. Дед Чеканец, высмотрев мальчишечью затею, безжалостно изрубил её топором: не дай Бог палы пустят, а у него сено рядом.


ДЕВЯТИКРАТНЫЙ БИНОКЛЬ


Помнит Робка и другую историю из детства. В пору, когда кровь начинает будоражить адреналин, а мальчишки превращаются из мальчиков, в юношей, Робка с Санькой придумали себе забаву: подглядывать за односельчанами в окна бань.

Дело было зимой. Банный день в деревне в зимнюю пору - суббота. Бани ставились несколько на отшибе, за другими надворными постройками. Туда же на зиму свозились зароды с сеном. Свой обход друзья начали с ближайших дворов, по сумеркам пробравшись к сену. Редко где выпадала им удача. То окошко в бане выходило на хозяйственный двор - неравён час на хозяина наткнёшься, то оно было плотно занавешено изнутри, то находилась совсем узкая брешь в уголке шторки, в которую невозможно было ничего увидеть.

Наконец, удача улыбнулась друзьям: удалось подсмотреть в баню к Робкиному соседу. Маленькое окошко светилось изнутри керосиновой лампой, сосед, сидя на полке, нахлестывал себя веником. Друзья удобно устроились в стогу с сеном, ожидая, когда в баню явится жена соседа. То ли они мужиков голых не видали? Вон, иди домой, созерцай собственного батю.

Вскоре явилась жена соседа - среднего возраста крепкая женщина. На один миг сверкнув обнажённым телом, она, как назло уселась спиной к окну, загородив всё видимое пространство. Помёрзнув еще немного, друзья решили искать новую удачу. Со двора Ермаковых перебрались в большой огород к деду Ярохтею - соседу Саньки. Робка ворчал за спиной:

- Чё ты там путнего увидишь, старичьё, что тот, что другой!

Однако самые «эротичные сцены», друзьям явились именно из бани деда Ярохтея. Удача была явная: большое окно, как экран на ладони, не завешанное шторкой, и сено в аккурат метрах в трех напротив. Выкопав себе в стоге логово на уровне окна, друзья уютно устроились ожидать. Вскоре послышался хруст снежка под ногами - кто-то явно семенил в сторону бани. В окошке вспыхнул электрический свет (ещё одна удача!), ярко осветив пространство помещения.

Затем на «экране» появился дед Ярохтей. Налив в шайку воды, дед и на каменку выплеснул целый ковш. Присев на низкой скамье, прогревал косточки, затем снова плеснул на каменку, водрузив на голову ватный треух, забрался на полку, и, вытащив загодя запаренный веник, начал истово сечь себя по ногам, спине и груди. При этом дед смешно таращил глаза, приводя в восторг мальчишек. Поддав несколько раз пару, и основательно пропарившись, спустился на скамью, и, отдохнув начал намыливать себя мочалкой.

Вскоре по снегу послышался новый хруст. Друзья прислушались: видно, бабка прошла к бане. Ну, так и есть, по мимике лица угадали, что дед разговаривает со своей женой. Вскоре на «экран» выплыла нагая бабка Кристина - коренастая крепкая старуха с широкой спиной и большими, ниже пупа, грудями. Друзья явно оживились: хоть не молодуха, но всё же женского пола. Робка заёрзал в своём гнезде:

- Я бинокль по почте выпишу - девятикратный! Вот здорово будет!

- Ага, а где ты столько денег взял?

- Я уже скопил малость, помнишь, бутылки сдавали?

- Ну?!?

- Так мамка мне разрешила деньги себе оставить, ишшо на кино давала, я зайцем пролезу, в темноте, пока плёнка рвется, а денежки в кармане.

- Смотри, смотри! - толкнул его Санька в бок.

«Кино» в бане вступило в интересный момент: бабка, наклонившись над дедом, истово натирала ему спину мочалкой. Дед, всклокоченный, с пеной в волосах, явно капризничал, требовал тереть жёстче. Бабка ругалась, судя по её гримасе. Затем дед, вывернув голову и плутовато щурясь, что-то сказал бабке на ухо. Кристина начала хлестать мужа мочалкой по чём походя, потом в сердцах бросила её в таз, подняв мутные брызги, повернувшись, припадая на увечную ногу, исчезла в глубине бани.

Некоторое время спустя она появилась вновь, забралась на полку, зло увещевая деда оттуда. Дед, окатившись чистой водой из ушата, тоже исчез с «экрана», потом возник, уже в трусах и с полотенцем на плечах, зачерпнув ковш воды, плеснул на каменку, а через секунду выскочил из бани. Громко хлопнув дверью, бодро заскрипел снежком в сторону дома.

Что-то заполошно кричала в бане бабка, довольно прытко соскочила с полка, дверь открылась настежь, впуская в парное помещение клубы морозного воздуха. Из бани валил пар, большой

«экран» мигом запотел, лишь бледно-розовое пятно маячило теперь изнутри.

- Конец художественного фильма! - весело констатировал Санька, покатываясь со смеху.

Так продолжалось из субботы в субботу, с завидной пунктуальностью: дед Ярохтей задирал старуху, она шлёпала его мочалкой, он нарочно поддавал пару и выбегал из бани молодым петушком, весело скрипя снежком, на ходу рассыпая прибаутки:

«Держись дале от Фени, греха будет мене».

Робка-таки выписал по почте бинокль с девятикратным увеличением, который почему-то так и не пришёл. То ли он бланк заказа заполнил неправильно, то ли по причине отсутствия товара в наличии. Лишь спустя время, когда ребята уже стали довольно взрослыми и не интересовались больше «банными» кинофильмами, случайно подслушали от родителей, отчего сердилась бабка Кристина и чему так склабился дед. Всякий раз, когда бабка заканчивала ритуал помывки дедовой спины, он предлагал ей: «Давай, Кристинка, ополаскивайси, да приходи в дом, попробуем, можа сострогаем ишшо одну снегурушку!»


КОМБИНАТОРЫ


В ночь перед государственным экзаменом по физике в десятом классе Робка постучался к другу в маленькое окошко сеней, куда Санька перебирался на всё лето, устроив себе в углу на раскладушке постель. Санька, сбросив одеяло, легко подскочил на ноги, откинул с дверей крючок, окликнул в темноту:

- Робка, ты?

- Я.

- Ты чего по ночам шатаешься?

Робка вошел в сени, прикрыл за собой дверь. Санька щёлкнул выключателем, сощурившись от яркого света, спросил:

- Случилось чего?

- Завтра случится, - многозначительно вымолвил Робка, - Как завтра физику будем сдавать?

Санька, молча застелив раскладушку одеялом, пригласил друга:

- Падай. Чё ты раньше времени паникуешь?

Робка присел рядом, облокотился о колени, сокрушённо добавил:

- Тебе-то легче, ты на любой вопрос чего-нибудь, да наплетёшь, а я только пятнадцатый билет выучил.

Санька засмеялся:

- Почему именно пятнадцатый?

- Так, просто число понравилось. - Санька смеялся легко и задорно, но видя, как мрачнеет друг, похлопал его по плечу: - Будем вырабатывать стратегический план!

Санька скрылся в кладовке, загремел там чем-то, чертыхаясь, затем появился, держа в руках охотничий патронташ, кинул Робке на колени.

- Ты, чё, на охоту собрался? Нашёл время! Или физичку грохнуть решил?

Санька снисходительно улыбнулся:

- Считай, сколько в нём ячеек под патроны?

- Чё мне их считать, я и так знаю - двадцать восемь, - Робка говорил почти с обидой в голосе.

- Правильно, двадцать восемь, а билетов тридцать три. Пятнадцатый билет ты знаешь, первый, второй и тридцать третий я тебе объясню по дороге в школу, остается изготовить двадцать девять шпор!

До Робки наконец-то дошёл смысл сказанного другом, он засмеялся:

- А шпоры засунем в патронташ?

Санька, взглянув на друга одобряюще и задрав вверх указательный палец, уточнил:

- В данном случае - в футляр для вспомогательного материала по сдаче экзамена по физике!

Почти до рассвета друзья готовили шпаргалки: писали, вырезали из учебников физики и конспектов нужные тексты, складывая в патронташ в порядке очерёдности. Условились, что «футляр» наденет под рубаху Робка, отчитывать будет по номеру ячейки слева направо с третьего номера. Санька надеялся на свои силы, а в случае чего друг передаст шпаргалку и ему.

Утром друзья, торжественно приодетые, уверенно топали в сторону школы. Санька «на пальцах» объяснял Робке ответы на билеты, на которые они не заготовили шпаргалок. Роберт внимательно слушал друга, а тот горячился:

- А уж правило буравчика и рычага должен знать каждый уважающий себя мужчина!

К удивлению одноклассников дружки вызвались идти на экзамен во второй пятёрке. Первым к столу с экзаменационной комиссией подошёл Робка, отсчитав билеты до середины, вытащил номер десять. Тот же маневр проделал и Санька, взяв билет по центру, перевернул его лицевой стороной, громко прочитал:

- Билет номер пятнадцать.

Робка с завистью взглянул на друга. Санька знал, что выражал этот взгляд. После экзамена друг обязательно скажет: «Дуракам во всём везет!»

Уселись готовиться за разные парты. Санька записывал на листок формулы, несколько раз обернулся, посмотрел на друга: как он там? Робка сидел красный от напряжения, запустив правую руку за полку пиджака, как понял Санька, сосредоточенно отчитывал ячейки патронташа.

Поймав взгляд друга, подал ему знак головой: как мол, ты сам-то? Санька улыбнулся в ответ, показал большой палец левой руки. Кто-то из девчат уже отправился отвечать. Робка обрадовался: теперь комиссия сосредоточится на экзаменуемом и ему, наконец, удастся вытащить шпаргалку.

- Бондарев, что ты там возишься? - вдруг строго окликнула физичка.

Робку бросило в пот:

- Я что? Ничего, готовлюсь!

- Вот и готовься, а не чешись, не ёрзай, положи руки на стол!

Робка замер, обреченно опустив руки на колени. Санька решил про себя: «Нужен новый стратегический план!» Подготовившись к ответу, он обернулся и вновь посмотрел на Робку. Тот имел вид жалкий, обиженный: слипшиеся волосы и капельки пота, повисшие на висках, дополняли удручающий вид друга более чем красноречиво. Санька подмигнул ему, и, указав на себя, дал знать, что идёт отвечать.

Санька Ермаков в классе всегда слыл балагуром и выдумщиком, но в этот раз он имел особый, потрясающий успех, будто отвечает не на вопросы по физике, а читает поэму Пушкина. Фантазируя, в подробностях рассказал, при каких обстоятельствах Архимед открыл закон о массе тела. А когда хлопнул себя по лбу и вскричал: «Эврика!» строгая завуч, скрывая улыбку, спросила:

- Ермаков, ты, куда поступать после школы думаешь?

- В армию пойду! - ещё более оживился Санька возможности поболтать.

- По-моему, по тебе театральное училище плачет! - улыбнулась завуч.

Санька вдруг соскочил с места, манерно выбросив руку, выкрикнул:

- Не верю!

Члены комиссии переглянулись в недоумении. Завуч переспросила:

- Во что ты не веришь?

Санька выпалил победоносно:

- Но это, же Станиславский! Его система, его реплика!

- Послушай, Ермаков, сядь на место и переходи к задаче, чего ты тут, в самом деле, клоуна из себя корчишь?!? - это уже возглас физички.

Все, кто готовился сейчас к ответу, были поглощены разыгравшимся спектаклем, но только не Робка. Уж он-то отлично понял

«стратегический план» друга, как отвлекающий маневр и достал-таки нужную шпаргалку и сдул основные формулы и определения, даже попытался решать задачу.

И когда пришел черёд отвечать ему, был счастлив. Получив твёрдую тройку, забыл на радостях напомнить потом другу о том, что «дуракам везёт». Санька же доказывал всем, что на двоих с другом у них восемь баллов, а значит у каждого по «четвёрке».


Часть II. ПАМЯТНИК ДЕРЕВНЕ


ТРЕВОЖНЫЙ РАССВЕТ


Человек кричал, он звал на помощь. Ходил, натыкаясь на стволы берез, пытаясь найти дорогу. Ветер пригоршнями кидал в лицо колючий снег, заглушая его голос, а он все бродил между деревьев, не ведая, что спасительный кров совсем рядом - рукой подать.

Выбившись из сил, он присел на корточки, привалившись спиной к стволу берёзы, кутался в кургузый тулуп, обрезанный когда-то им же самим. Поднял высокий воротник, уткнувшись носом в пахнущую кислым, плохо выделанную овечью шкуру, согревая себя собственным дыханием. Клонило в сон, не хотелось ни о чём думать. Скрестив руки на груди, он задремал. Ветер между тем крепчал. Завывая в стылых ветвях крон, вновь обрушивался на землю, срывал с сугробов снег, низкой позёмкой катил его, забивая след заблудившегося путника.

Усилием воли человек просыпался несколько раз, в меркнущем сознании билась спасительная мысль: «Нужно идти!» Но что-то сильнее его воли склеивало веки, наваливаясь свинцом, клонило голову. Последнее, что ощутил замерзающий путник, - благодатное тепло. Он видел, как по ярко-зелёному лугу к нему бежит дочурка Дашка, на голове у неё такой же яркий венок из полевых цветов, она звонко смеётся, протягивая к нему руки.

- Даша, Дашутка! - кричит откуда-то издалека его жена, его Олюшка.

Он знает, как бесконечно любит своих девочек, но нет сил подняться и пойти им навстречу, лишь непослушные губы шепчут:

- Оленька, Дашка!

…Учителя физики Григория Анатольевича Озерова хватились лишь наутро, обнаружив на школьном дворе бесхозную лошадь, запряженную в сани. Предчувствуя недоброе, директор школы отправил школьную уборщицу на квартиру к Озеровым, узнать, дома ли Григорий Анатольевич? Та прибежала обратно очень скоро, доложив, что учитель не вернулся вчера домой. Недолго думая, директор сам сел в сани и понукая лошадь, промчался по деревне, рассекая звуком полозьев утреннюю тишину.

Но вскоре ему пришлось вернуться обратно: вчерашняя метель изрядно перемела дорогу за деревней. Теперь он направился прямиком в совхозный автопарк. Нужно срочно просить, чтоб гусеничный трактор расчистил заносы на дороге.

Когда над деревней окончательно рассеялась ночная тьма, из дома в дом полетела тревожная весть: в лесу за деревней замерз учитель. Обнаружившим его остывшее тело людям приходилось только гадать: что же случилось? Заснул ли он, укутавшись в тулуп и выпал из саней на повороте, или лошадь понесла, учуяв зверя? Весь лес был истоптан его ногами в поисках дороги, но в сгустившихся сумерках он не понял, что возвращался на тоже место.

Жил человек, любил жизнь и свою молодую, красивую жену, маленькую дочку. Он был учителем от Бога, подолгу засиживался в школе с ребятишками, вёл внеклассную работу, организовал фото-кружок, зимой по выходным ходил с ребятами на лыжах, летом устраивал походы. Сам, имея высшее педагогическое образование, мечтал о том, как поможет и жене защитить диплом пединститута. И вот оборвалась жизнь в самом рассвете. Нелепо, жестоко.

Одинокая женщина из крайнего дома утверждала потом, что в тот поздний вечер слышала непонятные крики из леса. Если сама побоялась пойти, почему не сказала людям, почему так не по-христиански поступила?


ВСЕ МОГЛО БЫТЬ ИНАЧЕ


В тот день, незадолго до Международного женского праздника, его откомандировали в районо на педагогическую конференцию. Путь до района неблизкий и хоть февраль уступил уже черёд марту, полагаться в Сибири «на авось» не приходится. Григорий забросил в сани рыжий дублёный тулуп, забежал в дом, окликнул жену:

- Олюшка, не волнуйся, к вечеру вернусь. Пойди ко мне, ботинки сырые, не хочу наследить.

Она подошла, прильнула всем телом, такая тёплая, родная, домашняя.

- Гриша, валенки-то тёплые с печи надень.

- Да что ты, сегодня день хороший будет, вот увидишь, только солнышко обогреет и с крыши опять закапает.

- Ты там смотри, если припозднишься, лучше у тётки в районе заночуй.

- Ни за что! Как же вы тут без меня?

Бегом пробежал под окнами, и, усевшись в сани, в последний раз махнул рукой на прощание своим девочкам, глядящим на него из окна.

Когда муж скрылся из вида, Ольга захлопотала по домашним делам, с любовью и нежностью вспоминая мужа. Он был старше неё на пять лет, выпускник их же Журавлёвской средней школы. Ольга заканчивала педучилище, когда они поженились. Потом устроилась в родную школу учителем начальных классов. Гриша сразу настоял, чтоб она подала документы в педагогический институт на заочное отделение.

Люди на селе жили незавидно, скромно. Но Григорий хотел, чтоб его девчонки не нуждались ни в чём. Сам моделировал, кроил и шил им наряды. Совсем крошечной Дашке, отрезав полу тулупа, смастерил подобие спального мешка, чтоб катать её в нём зимой на санках. Из остатков сшил на ноги теплые тапочки - шубенки. Ольга смеялась:

- Гриша, от шерсти кислятиной пахнет, как это надевать на ребенка?

- Ничего, мать, от теста тоже кислятиной пахнет, зато потом, какие пышные пироги получаются! Выпестуем мы с тобой девчонку, здоровую да румяную, кавалеры загодя, как дрова в поленницу, сами складываться будут!

- Зачем нам много кавалеров, нам бы такого, как папка, отыскать и большего счастья не надо!

В альбоме Озеровых сохранятся фотографии, запечатлевшие их короткое семейное счастье: глазастая Дашка в коротеньком платьице и хлопчатых чулочках, на ногах овчинные тапочки, сшитые отцом. Счастливая Ольга у стола в белом платочке, в руках скалка. Григорий запечатлел их за лепкой пельменей.

Зимний лес в белом искристом инее, Оля на лыжах в светлом пуховом платке и таких же пушистых варежках. Сам Григорий в окружении своих учеников на школьной игре «Зарница» во время поднятия флага.

…После смерти мужа Ольга не захотела оставаться в Журавлях, собрав нехитрый скарб, перебралась сначала в районный центр, а затем в тихий провинциальный городок - пригород областного центра. Она по-прежнему преподавала в школе в младших классах. На лето увозила Дашку в Журавли к своим родителям - Ефиму и Анфисе Казёнкиным.

Второй брак не вернул Ольге семейного счастья, а Дашке отца. Мать развелась с новым мужем, а, продолжая воспитывать дочь одна, так и не смогла защитить диплом института.


ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ ФИЛЬМ


Дарья училась уже в старших классах, но никак не могла определиться с выбором профессии. Ольга умышленно не настраивала её на профессию учителя, подсознательно не желая дочери повторения своей судьбы.

Как-то Дашка пошла с подружками на дневной сеанс в кинотеатр «Октябрь». Перед сеансом крутили документальный фильм, содержание которого и решил её выбор. На экране проплывали белые чудо-птицы. Голос за кадром вещал:

- Мало кто знает, куда они летят, где останавливаются, где живут эти сказочные птицы. Белый журавль похож на серого, только не курлыкает. Народ называет их стерхами. Эта птица водится лишь в нашей стране. Учёные, так и не узнав толком биологии стерха, были вынуждены занести его в Красную книгу, как вымирающий вид.

Затем в кадре появился автор фильма, который продолжал:

- Однажды, в конце мая, судьба занесла меня по служебным делам в Якутию близь маленького озера Ертех. Заночевать пришлось в юрте. Утром меня разбудили какие-то странные звуки. Что это может быть? - задал я себе вопрос. Далёкий девственный уголок, патриархальная тишина и вдруг какая-то непонятная какофония. С удивлением спросил я хозяйку:

- Что это за джаз-оркестр?


В центр круга выходят по одному или парами, крутятся, топчутся, крыльями помахивают. После каждый из артистов голову запрокинет и поклонится, испуская какой-то страстный стон, точно на флейте проиграет.


Хозяйка сдержанно улыбнулась и пояснила, что здесь недалеко, на болоте танцевальная площадка стерхов. Поспешно собравшись, схватив бинокль и видеокамеру, я пошёл в указанном направлении. Увидеть танцующих белых журавлей - небывалая удача для натуралиста.

Затем голос его зазвучал совсем тихо и вкрадчиво:

- Стерх очень осторожная птица, надо постараться подкрасться к ним очень тихо, иначе нам удачи не видать.

И вдруг на экран вышла отчётливая картинка: на выбитой в камышах площадке для тока вкруг, будто зрители, стоят белые журавли. Только концы крыльев у них чёрные. В центр круга выходят по одному или парами, крутятся, топчутся, крыльями помахивают. После каждый из артистов голову запрокинет и поклонится, испуская какой-то страстный стон, точно на флейте проиграет. Потом выходят следующие пары. Остальные хлопают им крыльями - аплодируют.

Дарья, замирая от восторга, смотрела на это действо, а придя домой, долго расспрашивала мать, где можно выучиться на орнитолога. Спрашивала она об этом и учителей. И наконец, нашла ответ: такое отделение есть в Сибирском Федеральном институте областного центра.


ВЛЮБЛЕННОСТЬ


После школы подала документы в институт, куда и была зачислена абитуриенткой. Еще на экзаменах в первом потоке она обратила внимание на видного парня: высокий, уверенный, с хорошей осанкой - орёл. Одним словом - хозяин жизни. Девчата, живо заинтересовавшиеся красивым парнем, вскоре выяснили, что он не иногородний, а коренной горожанин, вот потому его никто не видел в общежитии.

Позже стал понятен и его лоск: во-первых, он оказался из семьи профессоров, сдача вступительных экзаменов для него была простой формальностью, так как вопрос о его поступлении был решён заранее. Во-вторых, областной центр не провинция, он был вхож в любой кинотеатр, кафе и ресторан города. Кроме того, окружение его родителей придавало ему уверенность и определённый шарм.

Когда сданы были все экзамены, Дарья пришла узнать результаты зачисления. В вестибюле стояла толчея, она никак не могла подобраться к спискам, которые были развешаны на щите объявлений. И тут увидела того эффектного парня. Он перехватил её взгляд, тронул за локоть:

- Пойдите сюда.

Дарья молчала, огорошенная. Он улыбался открыто и уверенно:

- Мы ведь с вами в одном потоке сдавали?

- Кажется, да, - слукавила она, ведь наверняка запомнила парня.

- Пойдемте, прогуляемся в сквер, наши результаты еще не вывесили.

Она покорно пошла за ним. Уже на улице спохватившись, спросила:

- А откуда вы знаете?

- Я всё здесь знаю. Вы мне не верите?

- Как можно всё знать?

- Скажите ваше имя и фамилию, и я вам скажу, зачислены ли вы.

- Даша Озерова. Но вы же сами говорите, что списков ещё нет.

Парень ухмыльнулся:

- Тем не менее, я знаю результаты. Дарья Озерова… - задумался он. - О, точно, есть такая фамилия! Вы зачислены, можно смело отметить это событие. Идёмте в кафе?

Она смотрела с недоверием:

- Пока я не увижу сама списки, не могу быть точно уверенной.

- Ваша настойчивость мне нравится. Хорошо, дождёмся результатов, но дайте слово, если я окажусь прав, мы идём с вами в кафе и переходим на «ты».

Дашке польстило, что парень обратил внимание на неё, и она пообещала выполнить его условия. А когда собственными глазами увидела себя зачисленной в институт, её радости не было предела, а авторитет парня возрос.

- Я забыл назвать своё имя - Стас Орлов.

Она опять слукавила, не сказав, что уже знает от подружек его имя. Его уверенность и независимость внушали уважение. Теперь она рассмотрела его совсем близко. Внимательный взгляд серо-зелёных глаз. Прямой нос, мягкое очертание губ и ямка на подбородке - признак мужества. Он явно был старше их, пришедших со школьной скамьи. Дашка даже несколько робела от его расспросов. А вопросы он задавал основательные: о семье, родителях и их роде деятельности, месте жительства и её дальнейших планах.

Дашка, неизбалованная общением с противоположным полом, отвечала серьезно, хотя по-прежнему в чём-то лукавила. Например, на вопрос о родителях, не захотела признаться, что отца у неё давно нет, кратко сказала, что из семьи педагогов. Расставаясь, он великодушно предложил свою помощь в любом вопросе. А когда сделал ей комплимент о её естественности и невероятной красоте глаз и волос, окончательно вскружил ей голову. Свидания, однако, не назначил, заронив в её сердечко сомнение: не понравилась? Конечно, где мне до него?!?

Учебный год начался с трудовой практики. Весь курс возили в пригород на уборку урожая. Дарья тайно высматривала Стаса, но на сельхозработах он не появлялся. Позже выяснилось, что отработал он на каком-то заводе, что действительно старше многих студентов в группе, отслужил в армии в элитных войсках. Вскоре в группе студентов Стас получил прозвище - граф Орлов, которое льстило ему, и которое вскоре знал уже весь курс.

Дарья стеснялась признаться новым подружкам о своём походе со Стасом в кафе, втайне надеясь, что он вновь пригласит её куда-нибудь. Но шло время, он относился к ней так же учтиво, как и к остальным сокурсницам, не выделяя из общего числа. Зато в отличие от других девчат, пытающихся вовлечь Стаса в любовные сети, Дашка держалась скромно, ничем не выделяясь, лишь иногда он ловил её теплую улыбку и призывный взгляд, полный преданности и покорности.

Граф Орлов крутил романы на стороне, к концу второго курса ни одна из девушек их группы не удостоилась его особого расположения. Девчонки, в конце концов, успокоились, приняв его, как друга, только Дашке не было покоя: душа её обмирала от счастья, когда рядом оказывался ОН. Если бы знала она, наивная девчонка, что своим поведением он окончательно приручает её, руководствуясь правилом ловеласов всех времён: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей».

Как-то уже на третьем курсе лучшая подружка Соня заметила:

- Не пойму, отчего этот Орлов всем девчонкам нравится? Я так терпеть его не могу, ходячее высокомерие, идет по институту ног под собой не чует, все только и кланяются: «Стас, Стас!» А как он в зеркало на себя глядит: это же надо! Граф Орлов!

Дашка промолчала, но реплика подруги будто по сердцу её царапнула. Более того, утаила от Сони, что три дня назад он вскочил вместе с ней в переполненный автобус. Не хотелось думать, что ему просто по пути, главное - он рядом. Они стояли близко друг к другу на задней площадке, Дашка от смущения боялась поднять на него глаза, а он, явно наслаждаясь ситуацией, шепнул на ухо:

- Ну, до чего же ты хороша, Дарья Григорьевна! Она осмелилась, взглянула в его глаза:

- Что так официально?

- Привыкай, тебя ждет карьера большого учёного, как и меня! - в его глазах бегали лукавые огоньки.

Она не сумела принять его игры, грустно улыбнулась. А он как тогда, в вестибюле института, уверенно предложил:

- А вот и наше любимое кафе, выходим?

Ей, конечно, польстило это слово - наше. Значит, помнит. А он уже решительно направлялся к выходу, увлекая её за собой за руку. Выпрыгнув первым, галантно поддержал под локоть. В кафе беззастенчиво и уверенно смотрел спутнице в глаза. Опять интересовался её семьёй, условиями их жизни, в какой части города и какой квартире они живут, потом прямо без обиняков заявил:

- А ведь мы с тобой хорошая пара, ты не находишь?

Дашка была на седьмом небе от счастья: «Дождалась, всё-таки, дождалась я своего счастья!» Она не заметила в его разговоре странных доводов, прагматичных расчётов, хотя и ловила каждое слово. Она готова была соглашаться со всем, что он скажет, от него веяло такой надёжностью, самоуверенностью.

С этого дня у Дарьи начался роман с графом Орловым.

Подруга, узнав об этом, очень осторожно спросила:

- Дашка, ты влюбилась?

- Ещё на первом курсе.

Сонечка взглянула как-то тревожно, поджала губы. Дарья уловила неодобрение подруги, спросила:

- Что ты об этом думаешь?

- Знаешь, ты в этом вопросе должна сама решать, только я прошу тебя, будь с ним поосторожнее, вон, сколько вокруг него вьётся…

- Ты же знаешь, я не легкомысленная, если он так - «по-матросить и бросить» - я его первая брошу!

- Вот и ладненько.

К этому разговору подруги больше не возвращались. Но Дарья стала внимательней присматриваться к своему возлюбленному. Нет, она не видела в его отношении к себе несерьёзных намерений. Стас открыто говорил несколько раз, что они поженятся на пятом курсе. Правда, несколько странно трактовал свой выбор: не говорил ей о любви, но очень серьезно заявлял: «Жениться и выходить замуж нужно вовремя. Я, например, женюсь только на целомудренной девушке из полной семьи, желательно интеллигентной, с хорошим образованием. У меня должны родиться здоровые дети. И жену я вылеплю под себя, как Пигмалион Галатею».

В душе Дарья часто не соглашалась с его доводами, но возразить не смела. Ей льстило, что он орёл, хозяин жизни, выбрал её, ведь так хотелось настоящей любви, красивых романтических встреч, ухаживаний. Сама того не замечая, она всё больше подпадала под его власть. Рано лишённая отцовской заботы, она подсознательно искала сильное плечо, на которое могла бы надёжно опереться.

Почему лукавила, не сознавалась, что нет отца? Боялась не соответствовать его идеалу. Надеялась, что поймет, ведь отец не бросил их, а погиб при трагических обстоятельствах.


ЗЛО


После окончания третьего курса Стас уехал в составе студенческого отряда на заработки, а в начале четвертого, когда их группу сняли с учёбы на уборочные работы, поехали все, кроме Орлова. Определив на уборку зерновых в пригородный совхоз, студентов второго сентября отправили туда электричкой. Отряд разбили на две части: девчат разместили в здании старой школы, ребят увезли в соседнее отделение совхоза, расселив в военно-спортивном лагере, в приспособленных для жилья вагончиках. Трудились в две смены, с восьми утра до двух часов ночи. Ребята на просушке зерна на элеваторе, девчата лопатили зерно на зерноскладах.

В первую же неделю Дарье выпала ночная смена: с семи часов вечера до двух ночи. Первые два дня отработали без приключений, к ним часто заходил управляющий, осведомляясь, всё ли у девчат в порядке. На третий день «шефство» взяли местные кавалеры, то и дело забегая на склады, где работали студентки. Смена вот-вот заканчивалась, девчата стояли с лопатами на ворохе пшеницы, парни, поджидали их у подножия кучи. Балагурили, призывая девчат бросить работу раньше положенного часа.

Тут в склад зашёл молодой мужчина, девчата раньше не видели его в деревне. Он был явно из местных, так как по-свойски протянул парням руку по очереди. Вид у него был устрашающий: весь в чёрной одежде, длинные, чёрные как смоль волосы по самые плечи, колючий взгляд, жёсткие скулы, острый подвижный кадык. Вёл он себя самоуверенно, цинично оглядев девчат, громко не то спросил, не то утвердил:

- Ништяк тёлок пригнали!

Парни смутились, явно заискивая перед пришедшим. Тот не унимался:

- Эээ, тёлки, вставайте в очередь, которая моя будет? Девчата явно оробели, затихли.

- Тёлки, не слышу ответа!

И вдруг он начал пинать по пшенице. Колючие зёрна летели прямо в лицо студенткам, они отвернулись, прикрывая руками лица и головы. Когда у незваного гостя пропал пыл, Дашка вдруг обернулась и тоже начала швырять зерном в наглеца, от ярости сжимая зубы. Девчонки испуганно зашикали на неё:

- Дашка, ты что, уймись, мы же не дома, кто за нас заступится?!?

Она опомнилась, но не отвела прямого взгляда от обидчика. Он стоял, запрокинув плечи и выпятив грудь, громко спросил у парней:

- Кто такая?

Ребята быстро, но тихо что-то лепетали в ответ, сбившись вокруг чёрного человека. Он продолжал колючим взглядом прожигать Дарью, потом крикнул:

- Эй, ты, иди сюда!

Она не ответила, он протянул крючковатый палец, поманил:

- Я сказал, иди сюда!

Дашка, обмирая, сказала:

- Тебе надо, ты и иди.

Он молчал с минуту, оценивающе разглядывал, потом резко развернувшись, пошёл на выход, кинув на ходу через плечо:

- Мы с тобой ещё встретимся, ты горько пожалеешь о том, что сделала только что!

Дашку потом увещевали девчонки, мол, что теперь будет… Притихших и напуганных, проводили их до школы ребята.

Начало сентября выдалось сырым, приходилось каждый вечер стирать, просушивать одёжки и обувь. Если выпадала первая смена, Дарья убегала с работы, приносила воду с колонки и ставила греть кипятильником. За то время, пока возвращались со смены остальные девчата, успевала вымыть тяжелую косу, постирать, навести порядок в отведённой для жилья классной комнате.

Дарья сушила волосы, потом дружной компанией все отправлялись на вечерний сеанс или танцы в местный клуб. Сегодня прибежала раньше, нагрела воду, налила в таз и распускала спутавшуюся за день косу. Вдруг дверь резко отворилась, на пороге стоял тот страшный человек, что угрожал день назад. Убедившись, что Дарья в комнате одна, злорадно выдавил:

- Ну, вот и встретились, красотка!

Дарья обомлела от неожиданности и страха. Теперь рассмотрела его отчётливо: он был гораздо старше, чем показалось на складе. Чёрные, как смоль, волосы грязными сосульками висели по плечам. Волчий взгляд исподлобья, тонкие губы и нависший орлиным хищным клювом нос завершали неприятное впечатление. Он сделал шаг вперёд, в руке блеснул нож.

- Вот теперь поговорим, - произнёс вкрадчивым голосом. При виде блеснувшего лезвия Дашка запаниковала, слышала,

как стучит её сердце, готовое разорваться, либо остановиться. Она едва выговорила сиплым, осевшим голосом:

- Что вам нужно? Убирайтесь отсюда!

- Молчать, тёлка отвязная! Раздевайся, быстро! - и, видя, её полуобморочное состояние, добавил:

- Быстро, я сказал!

Не помня себя от страха, бросилась в конец класса. Он догнал, легко перепрыгивая через расставленные кровати. Она металась загнанным зверьком, распущенные волосы развевались за плечами, разжигая в преследователе слепой инстинкт охотника за жертвой. Он успел ухватить за прядку, она рванулась бешено, волосы остались у него в горсти.

Дашка теперь бросилась к столу в самом конце класса, с намерением схватить утюг. Но рядом с её рукой в столешницу воткнулся нож, и в следующий миг её преследователь в два прыжка оказался рядом и, ухватив за волосы, резко рванул на себя. Свет померк в глазах от жгучей боли, казалось, что-то хрустнуло в голове. Очнулась уже на кровати, бандит, прижимая своим телом, срывал с неё одежду, хищно осклабившись железным фиксом. Как стервятник он рвал её тело руками на куски.

Она попыталась крикнуть, но он нанёс ей хлёсткий удар по лицу. Красная пелена заволокла глаза, но ценой нечеловеческих усилий она сбросила насильника с себя, и метнулась с кровати. Он успел ухватить за ногу, уронив, с яростью дернул на себя, она до крови ломала ногти, пытаясь ухватиться за крашеные половицы…

В этот миг дверь в помещение открылась, на пороге стояли ошеломлённые девчата. Они не успели опомниться, как нежданный гость, грубо растолкав их, выскочил в двери.

Истерзанная Дашка, в порванной одежде, билась в истерике на руках подружек. Вмиг набежали какие-то люди: директор совхоза, завскладом, председатель парткома, фельдшер из сельской амбулатории. Дашку успокаивали, отпаивали горячим чаем.

Через час из района примчался участковый милиционер. Наскоро побеседовав с руководителем хозяйства, скрылись куда-то на УАЗике шефа. Вернулись обратно, участковый составлял протокол, брал свидетельские показания, фельдшер написала справку о многочисленных кровоподтёках и ссадинах. Весомой уликой в дело был изъят нож, воткнутый в столешницу. Ночью девчат в прямом смысле охраняли, так как преступник мог бродить где-то рядом.


МАСКА СНЯТА


Утром на планёрке администрации решено было отправить студентов обратно в город. Даша Озерова на лекции не приходила, отлёживалась в общежитии на больничном. Со Стасом после происшедшего с ней случая не виделась. Она боялась с ним встретиться - ещё не сошли синяки и кровоподтёки. Не могла смотреть на себя в зеркало, чудилось, что на неё теперь смотрит чужая девушка: осунувшаяся, с потухшим, затравленным взглядом. Ненавидела теперь свои волосы, казалось, что именно коса чуть не стоила ей большой беды.

Едва сошли синяки с лица, она отправилась в парикмахерскую и безжалостно рассталась с волосами, попросив подстричь коротко. Вышла из салона смешным вихрастым ёжиком. Девчата в общежитии ахнули, но никто не посмел возразить, видя, что подруга до сих пор не пережила свой стресс.

Вечером отправилась на свидание со Стасом в кафе. Стас ждал её за столиком, но не узнал, когда она вошла. Она подошла к нему, тихо произнесла:

- Здравствуй, Стас.

Он подскочил от неожиданности, в его взгляде промелькнуло недоумение:

- Даша! Что ты сделала с собой? Она молчала, он переспросил:

- Где твоя коса? - в его голосе проскользнула досада. Разговор не клеился, будто поселилось какое-то отчуждение.

Дарья искала причину в себе, в своём изменившемся внешнем облике. Он задал ей неловкий вопрос:

- Дарья, ответь мне честно: у тебя там с этим было? - он замялся на миг.

Она вспыхнула как спичка:

- У меня с кем, что было?

- Даша, мы же не дети, говорили «попытка к изнасилованию», а на самом деле попытка ли?

Она смотрела с недоумением.

- Ты меня в чём-то обвиняешь? - в её взгляде отразилось откровенное презрение.

Он как-то скис:

- Ладно, Дарья, не впадай в истерику, я готов жениться. У тебя паспорт с собой?

- Зачем?

- Пойдём, подадим заявление, и больше тебя никто не посмеет обидеть.

Она сразу оттаяла, в душе упрекая себя за то, что минуту назад подумала о нём плохо. Кротко ответила:

- С собой, я как раз на почте перевод получала.

- Вот и чудесно. Ты посиди, я мигом, только за своим сбегаю.

- Но мы ведь планировали с тобой пожениться на пятом курсе?

- Это всё условности, поверь мне, я сумею достойно обеспечить нашу семью. Не могу тебя после такого случая оставить в общежитии, тебе нужно крепкое надёжное плечо… Так мы идём подавать заявление?

Она промолчала. Он убежал, кинув на прощание:

- Дождись меня.

Она ждала уже полчаса, зная, что его дом в пяти минутах ходьбы. Стас не пришёл и через час. Дашка поняла, что он не придёт, но почему-то продолжала сидеть, тупо уставившись в одну точку, а потом вдруг испугалась: «А если придёт?» Резко поднялась и направилась к выходу.

В общежитии девчонки, видя, что с подругой что-то произошло, не смогли вытянуть из неё ни слова. Она пролежала на кровати без слёз до самых сумерек. И лишь в темноте, когда девчата тихо улеглись в свои постели, подала голос:

- Девчонки, завтра пишу заявление и перевожусь на заочное отделение.

- Дашка, что опять случилось? - почти разом воскликнули девчата.

- Стас! Он после случившегося будто брезгует, задавал странные вопросы, потом сказал, что пойдём подавать заявление, убежал якобы за паспортом, и не вернулся.

- Так завтра всё выяснится, - пыталась успокоить одна из подружек.

- Выяснится, как же! - тут же подхватила Софья. - Подлец твой Стас и всегда был таким! Дарья, он тебя не стоит!

Девчонки зашикали, но та разгорячённо добавила:

- Во сколько вы расстались, Дашка?

- Он ушёл часов в шесть.

- Ну вот, я шла из душа, он в комнату к парням заходил. Я была уверена, что ты дома, что вы пришли вместе, но тебя не было, было полседьмого. Если бы он хотел, он бы уже сто раз к тебе пришёл.

- Сонечка, ну зачем так категорично? Они сами завтра разберутся.

- Девочки, не уговаривайте, я уже разобралась.

- Ну, хорошо, что разобралась, но зачем институт бросать? - горячилась Соня. - Пусть он бросает, если совестно, хотя очень в этом сомневаюсь.

- Нет, девочки, я решила: завтра уезжаю. Слишком много на меня навалилось в последнее время. И его видеть не хочу - противно, мерзко!

- Дашка, но ведь от себя не уйдёшь! - уговаривали девчата.

Они теперь сидели на кровати, облепив её со всех сторон.

- Дашка, куда ты поедешь? Домой, к матери?

- Нет, не хочу, мама встретила мужчину и устраивает личную жизнь. Я очень рада. Хочу устроиться на работу, чтобы не висеть у неё на шее.

- А жить где? - не унимались девчонки.

- Устроюсь на работу, общагу дадут, по-моему, сейчас в этом проблем нет.

Утром подружки собирались на занятия, на ходу запивая бутерброды горячим чаем. В дверь заглянула девчонка из другой группы, увидев Дарью, подскочила:

- Дашка, как хорошо, что тебя застала, знаешь, что я вчера видела?

Дарью будто кипятком ошпарили, предчувствуя явно недоброе, она, тем не менее, спокойно спросила:

- И что же ты видела?

- Представь себе, вчера в девять часов вечера видела твоего Стасика с рыжей с первого курса!

- Ритка, пошла вон отсюда! - набросилась Соня на соседку.

- Тут без тебя тошно!

Она вытолкала её за двери силком. Дарья сидела за столом с выпрямленной спиной, ни одна жилка не дрогнула на лице. Она по-прежнему держала перед собой чашку с горячим чаем. Уставившись на эту кружку, решила: «Вот и последняя горька капля в чашу моего терпения, которая переполняет края, но я выпью до дна, и всё кончено! Всё решено!»


СУДЬБОНОСНЫЙ ВЫБОР


Оформившись на заочное отделение и вернувшись в родной город, она лишь ночь ночевала в доме матери. Наутро, собрав чемодан, решительно заявила:

- Мамочка, не переживай, всё будет хорошо. Я всё решила, уезжаю в Журавли, устроюсь на работу, жить буду в дедушкином доме.

Мать взмолилась было:

- Дашка, ты совсем с ума сошла?!

Но увидев решительно поджатые губы, очень хорошо зная характер дочери, обняла её за плечи, сказала:

- Поезжай, раз решила. В деревне тоже люди живут. Я приеду, как только смогу взять отгулы.

Автобус до Журавлей ехал полупустой. Дарья планировала по пути выспросить у людей, сохранился ли дом дедушки Ефима Казёнкина, есть ли в совхозе вакантные места. Немногочисленные пассажиры ответили, что приезжие и дедушку не знают, а о работе заявили, что смело можно идти в среднюю школу, там вечная нехватка учителей.

Окрылённая надеждой, Дарья любовалась красивейшими пейзажами. Осенние утренники тронули северную природу, раскрасив в багрец трепетные осинки, а берёзовые рощицы засияли золотом. Невесомый иссушенный лист, сияя на ярком осеннем солнышке, легко слетал, сбиваясь в колею, стлался под колёса автобуса. Стало легко на душе: «Хорошая примета: родина предков встречает погожим днём. Обязательно всё будет хорошо!»

Робко сошла она в центре села, рассеянно посмотрела по сторонам с мыслью: «Куда податься для начала? В контору совхоза? В школу? Или искать дедушкин дом? « На остановке, поджидая автобус, стояли местные ребята. Завидев незнакомку, оживились:

- Вы к кому, девушка, может, вас проводить? - выдвинулся красивый парень, с выразительными глазами-вишнями.

- Я внучка Ефима Казёнкина, хочу жить в его доме и работать в школе.

- Тогда нам по пути, идёмте, дорогу покажу - вызвался все тот же парень.

- Санька, ты чё, собирались же в район съездить? - окликнул один из друзей.


Невесомый иссушенный лист, сияя на ярком осеннем солнышке, легко слетал, сбиваясь в колею, стлался под колёса автобуса.


- Я передумал. Сгоняйте одни, расскажете потом, что к чему.

- Ну, смотри, - подёрнув плечами, приятель понимающе улыбнулся.

Санька, уже подхватив чемодан и сумку приезжей, балагурил на ходу.

- Давайте знакомиться, меня Саней звать, а вас?

Дарья не могла устоять перед обаянием парня, улыбаясь, ответила:

- Даша Озерова по отцу, дедушка Ефим - мамин отец.

- Очень приятно. Вы у дедушки раньше бывали?

- Конечно, надеюсь, что сама домик найду.

- Да тут искать нечего, мы почти соседи. А вас почему-то не помню.

- Так я же в детстве приезжала. А вы, наверное, ещё в школе учитесь?

Санька нахмурился:

- Обижаете, в армию собираюсь. Первый осенний призыв и

«Во солдаты меня мать провожала»!

- Ой, как хорошо! - непроизвольно вырвалось у Дашки. Парень откровенно удивился:

- Вы рады, что меня не будет в деревне два или даже три года?

- Нет, что вы, просто хорошо, что вы уже не школьник. Как представила, что у меня за партами будут сидеть такие великовозрастные дяди…

Санька засмеялся от души, и, перебив попутчицу, добавил:

- И будут стрелять из трубочки промокашками.

- Да, да, да! Хотя, что это я размечталась? Может, меня еще в школу не возьмут.

- Не имеют права! - деланно горячился Санька.

Дарья за разговорами не заметила, как оказалась у дома дедушки. Со дня смерти деда прошло года два с небольшим, поэтому домик сохранился вполне пригодным для жилья. Вместе с парнем разыскали ключ от навесного замка под стрехой крыши. Внимательно взглянув на спутницу, Санька серьезно спросил:

- А вы не боитесь тут одна, в пустом дому?

Она смотрела на него открыто с немым недоумением. Он уточнил:


В доме деда осталось мало чего - пара чугунков, корзинка с решетом, кровать, маленький комод в горнице и сундук на кухне. Было чисто и, хотя улетучился запах жилища, сохранился тонкий аромат сушёных трав.


- Открываем?

- Конечно, открываем, - решительно ступила она на порог.

Санька отомкнул замок, широко открыл двери, ступив в темноту сеней, распахнул маленькую дверцу в домик. На половицы сеней упал робкий луч света, освещая путь новой хозяйке. Она вошла следом, огляделась. В доме деда осталось мало чего - пара чугунков, корзинка с решетом, кровать, маленький комод в горнице и сундук на кухне. Было чисто и, хотя улетучился запах жилища, сохранился тонкий аромат сушёных трав.

- А что, здесь совсем неплохо. Решительно никуда не пойду, буду жить тут. Немного подбелить, промыть окна и полы. Отдохну с дороги и пойду в контору и школу, думаю, что мне помогут устроиться.

- Обязательно помогут, на селе всегда так. Хотите, и в школу провожу?

- Спасибо, Александр, я как-нибудь сама.

- О, как официально - Александр… Меня сроду в деревне так не называют - Санька, да Ермачёнок, так и вы называйте.


СЕЛЬСКАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА


Сельская школа встретила приезжую радушно. Директор, Федос Тарасович, по-военному подтянутый человек, с короткой стрижкой под бокс в седеющих волосах, встал из-за стола, приветливым жестом левой руки пригласил Дарью сесть. Заметила: пустой по локоть правый рукав его пиджака аккуратно закатан.

После короткого, но содержательного разговора, велел написать заявление, и тут же наложил красивым, размашистым почерком резолюцию. Приняли её в качестве учителя биологии, зоологии и природоведения. Предложили классное руководство в 5-м «б». Галантно поддерживая под локоть будущую учительницу, сам проводил к секретарю и, дав распоряжение, удалился.

Секретарь, молодая женщина, пояснила: «Федос Тарасович очень строгий, но справедливый, уважаемый на селе человек. Бывший фронтовик, народный заседатель в суде, в школе, кроме директорской должности, преподает историю, которую ученики любят». Дарье было предложено два дня для обустройства своего жилища, обещаны к зиме дрова и ремонт изгороди. Довольная


Довольная вышагивала она домой, вооружившись учебниками по своему предмету, взятыми в школьной библиотеке.


вышагивала она домой, вооружившись учебниками по своему предмету, взятыми в школьной библиотеке.

Санька Ермаков раздобыл где-то известь, краску, мелкую утварь. Притащил кочергу, веник, старый рукомойник. Указав на сундук в углу, с улыбкой спросил:

- Этот пережиток прошлого выбрасываем?

- Нет, нет, я рада, что хоть что-то останется на память от дедушки Ефима! Ещё бы самовар настоящий, угольный. У него ведь был, наверное, мама после похорон всё раздала людям.

- Будет сделано! - весело отчеканил Сашка.

Вскоре явился «пропавший» самовар, и не только. Кто-то из соседей принёс «лишнюю» подушку, матрац, кто-то стол, «одолженный» из дедова дома. Деревенские люди, чтившие Ефима-травника, узнав, что в доме поселилась внучка, да тем более будет учить их ребятишек, многие приняли участие, предложили посильную помощь.

Дарья была несказанно поражена и удивлена этой доброте односельчан, всякий раз убеждаясь в правильности своего выбора. Помощь Саньки Ермакова её не только не угнетала, она чувствовала, что уже влюбилась в эту открытую белозубую улыбку, в лёгкий, весёлый нрав. Ждала с замиранием сердца, смущало только лишь, то, что была она старше года на три.

Побелив стены и подмазав печь, мытье полов и окон она оставила на другой день. С утра сбегала в местный сельпо, купила простого ситчика на шторки и по совету односельчан зашла к соседям справа, попросить бабку Кристину подрубить ткань на машинке. На крыльце встретил её дед Ярохтей - хозяин. Сухой, жилистый старик с удивительно живыми ясными глазами. Пристально всматривался в лицо гостьи, затем крякнув, спросил:

- Надолго ли к нам экая птица залетела?

- Как приживусь, дедушка! - ответила Дарья.

Пока разговаривала в доме с хозяйкой, дед заглядывал в окна, сложив козырьком ладони. Выйдя на крыльцо, попрощалась с хозяином и любезно пригласила заходить в гости.

Принесла свежей воды, наполнила самовар и затопила плиту. Напевая песенки, мыла окошки на кухне. Выбегала в палисад, промывала стекла снаружи. Выплеснув грязную воду, перешла в комнату, поставила таз с водой. И, только выпрямилась перед окном, как в стекло с улицы кто-то плеснул чистой водой. Сладко заныло под ложечкой: видно, Санькины проделки. Припала лбом к стеклу, пытаясь высмотреть шутника.

А он тут как тут: приплюснув нос о стекло, корчит рожицы, улыбается во весь рот до ушей, хоть завязочки пришей! Деликатно постучав в двери, торжественно внес стул с легкой витой спинкой:

- Вот вам трон, госпожа учительница! Гляжу, новоселье впору справлять!!!

- Слушай, точно, вот только с окошками закончу, а ты помоги с самоваром управиться. Воды налила, угли можно в печке взять, но что-то не могу в толк взять - куда их насыпать?

Увидев, что гость пытается стянуть с ног сапоги, запротестовала:

- Нет, нет, Санечка, только ради бога не разувайся, полы я не вымыла, а комнатных тапочек нет.

- О, я уже Санечка в этом доме! Будет сделано, госпожа учитель! - балагурил Санька.

После, когда вскипел самовар, гость, восседая на им же принесённом стуле, покачивая запрокинутой через колено ногой, расправив плечи, старательно дул на блюдечко с чаем, каламбурил:

- Нам, купцам первой гильдии, как-то не с руки пить чай без сахару, вы уж, Глафира Андреевна, похлопочите в другой раз.

Дарья невольно залюбовалась парнем, так он был хорош: плечист, по-сибирски ладен и крепок. Густая шевелюра волос шапкой, зачёсанная на бок, уверенный, чуть насмешливый взгляд огромных глаз - тёмных омутов, пухлые чувственные губы. Особый шарм облику придавали начищенные до блеска яловые сапоги. «Не одна деревенская румяная красавица на такого засматривается!» - с шевельнувшейся невольной ревностью подумала Дашка. В это время в дверь постучали. Дарья словно очнувшись, встрепенулась:

- Войдите.

В домик ввалился дед Ярохтей.

- Мир дому сему! - хитровато щурясь и озираясь по углам вымолвил дед.

- Милости прошу, дедушка Ярохтей!

- Я, гляжу, уж без меня дом полон гостей! - подмигнул он Саньке. - Тебя, мила дочь, хозяйка моя на совет звала, чтой-то не ладится там у её с мануфактурой.


Дарья невольно залюбовалась парнем, так он был хорош: плечист, по-сибирски ладен и крепок. Густая шевелюра волос шапкой, зачёсанная на бок, уверенный, чуть насмешливый взгляд огромных глаз - тёмных омутов, пухлые чувственные губы. Особый шарм облику придавали начищенные до блеска яловые сапоги


- Спасибо, дедушка, я скоро зайду.

- Ну, я пошёл, - подхватился Санька и выбежал из дома, не дожидаясь, когда уйдёт дед.

Вымыв полы, Дарья поспешила к соседке, но на вопрос, что та хотела у неё спросить, бабка Кристина лишь руками развела. Мол, шторки пошила, а своего благоверного никуда не отправляла:

- Никак по собственной воле наведался. Ходит опять сплетни по деревне собирает. Ты, дочка, внимания на него не обращай, он так-то беззлобнай старик, тольки вот без энтого не может - всё ему какую новость подавай!


НОЧНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Дарья благополучно приступила к занятиям в школе. День прошёл незаметно. Подопечные пятиклашки ходили по пятам, насилу проводила их после уроков домой. Допоздна, впервые в своей школьной практике, сидела за кухонным столом, проверяя тетради.

Ещё с вечера поднялся сильный ветер. Дарья, уже лежа в кровати, прислушивалась, как он все усиливался, рождая новые тревожные звуки. То скрипнет калитка, то ветки дерева проскребут жалобно по крыше. Впервые за время пребывания в доме деда вдруг стало жутко и неуютно. Казалось, что вокруг избушки кто-то бродит, заглядывает в маленькие окошки.

Потом хлынул дождь. Косые струи, усиленные ветром, хлестали в стену дома, в стёкла окон. Дарье показалось на миг, что это град. В эту минуту отчетливо раздался стук в дверь. Она напряглась, прислушиваясь. Стук повторился более отчётливо. Не включая свет, она быстро перебежала на кухню, приоткрыв дверь в сени, окликнула:

- Кто там?

- Эй, училка, открой! - окликнул вкрадчиво незнакомый мужской голос.

- Зачем? Кто вы?

- Открой, чё ломаешься! Увидишь, кто!

- Уходите, я вас не знаю!

- Открой, не пожалеешь!

Вдруг другой, громкий и истеричный женский голос завопил:

- Ах, вот ты где, кобелина! Опять новую юбку подцепил?!? Вот тебе юбка! Вот тебе училка!..

Дарья слышала, как в горнице сыпались стёкла окон, но скованная страхом боялась войти туда. Ещё что-то заполошно кричала женщина, хлопнула калитка. Наконец, все стихло. Дарья робко вступила в комнату, включила свет. Ветер трепал намокшие шторки, в комнате сразу стало неуютно и холодно.

Она ещё какое-то мгновение была в шоке от ночного происшествия, с отчаянием соображая, что делать, когда в дверь опять постучали. Дарья выключила свет, забилась в угол за выступ печи. Её охватил животный ужас, холодом сковав позвоночник, как тогда, когда к ней ворвался тот чёрный, патлатый насильник. Она ощущала, как быстро-быстро, словно испорченный механизм часов бьётся её собственное сердце, готовое разорваться.

Стук в дверь прекратился, но вскоре она услышала, что кто-то подкрался к окну. «Что же мне делать? - лихорадочно соображала Дарья, - Открыть дверь и бежать? Но куда?»

- Дарья Григорьевна, Даша, открой, не бойся, это я - Саня!

Что ж они паразиты здесь устроили?!?

Услышав знакомый голос, она включила свет, поспешила в сени. Отперев дверь, окликнула в ночь:

- Саня!

- Я тут, - подскочил он, - напугали тебя эти идиоты? Она кинулась в его объятья:

- Саня, только ты не уходи, я боюсь, я очень боюсь!!! Мне в комнате все окна выбили!!!

- Сейчас что-нибудь придумаем, пойдём в дом, замерзнешь.

Даша по-прежнему прижималась к нему, ощущая через тонкую ночную рубашку его большое, сильное, горячее пружинистое тело.

- Только не уходи! Мне страшно… - ослабила она руки.

- Теперь не уйду, даже если гнать станешь, - ответил ласково.

- Пошли в дом, ты вся дрожишь.

- Там холодно.

- Хочешь, я печку затоплю - русскую? Будем смотреть на огонь, знаешь, как классно!

- Х-хочу! - её зубы теперь выбивали дробь.

- Я сейчас, махом, - он легко подхватил девушку на руки, внёс в дом и усадил на скамью перед печью. Метнулся в горницу, подхватил с кровати одеяло, ещё хранящее её тепло, укутал им Дашку и ринулся к дверям.

Она вскрикнула:

- Ты куда?

- Я мигом, ты не бойся, а дверь на замок закрою…

Вскоре Санька принёс охапку сухих колотых дров и растопил русскую печь. Когда дрова взялись, дружно потрескивая берестой, Дарья попросила:

- Закрой дверь в горницу, тянет по ногам. И выключи свет. Минуту спустя он уже сидел рядом, обняв её за плечи:

- Согрелась?

- Ага.

- Сейчас ещё теплее станет.

Он объяснил, что окна разбила Лизка Громова - ревнивая жена гулящего мужика. Обещал, что завтра эти двое, как миленькие, придут и застеклят рамы и еще прощения у неё попросят. Иначе будут иметь дело с участковым, уж он, Санька, убедит их в этом без проблем.

Потом молчали. Красные блики от огня прыгали по стеклам окон, разгоняя ночную тьму, наполняли маленькую комнату тенями, сгущающимися в углах. Когда прогоревшие дрова превратились в жаркие угли, Дарья заговорила. Она рассказала о страшном случае на уборочной, о том, как обрезала свою косу. Он встрепенулся, чуть отодвинулся от неё, потом бережно провел рукой по волосам, шепнул на ухо:

- Ты и без косы красивая, Дашка моя, Дарёнка моя, ничего не бойся, пока я с тобой. Я люблю тебя, Дашка!

Длинная раздвоенная тень падала на пол от сидящих на скамье людей. Затем слилась в одну и надолго замерла. А когда прогоревшие угли подернулись пеплом, а по их остаткам заплясало синее угарное марево, Санька поднялся, вновь плотнее укутал Дарью одеялом. Она смутилась:

- Тебе, наверное, пора?

- Никакая сила теперь не оторвет меня от тебя, только за дровами сбегаю.

Они просидели у горящего очага до утра. Давно закончился дождь, и утих ветер, а они все говорили о детстве, о любимых книгах, первых друзьях, школьных учителях. Дарья не сказала ему о Стасе - первой любви. Охваченная новым ярким всепоглощающим чувством, не хотела думать о нём, решив, что испила горькую чашу предательства до дна. О его же чувствах красноречиво говорили счастливые глаза, руки, губы, осыпающие её лицо и волосы поцелуями.

Расстались на заре. Она вышла в сени проводить. Он жарко шепнул на ухо:

- Я завтра приду?

- Только завтра? - засмеялась она.

- Фу ты, чёрт, уже сегодня! Я так счастлив, Дашка… уже сегодня! Ты будешь меня ждать?

Она смеялась легко, задорно:

- Только с дровами.


СТАРЫЙ СУНДУК


Счастливый и восторженный Сашка бежал по мокрой траве на обочине, не беда, что через два часа нужно выходить на утреннюю смену…

Она вошла в дом, перетащила матрац и подушку на сундук, свернувшись калачиком, легла и с улыбкой подумала: «Наверное, вот так бабушка ждала деда с ночной смены».

Мать рассказывала, что работал дед на дизельной электростанции с семи утра до двенадцати ночи, где-то в половине первого приходил домой. Как-то, а дело было в канун Октябрьской, ждала она мужа как обычно, да задремала ненароком. Проснувшись, спохватилась, что мужа нет до сих пор, поднялась, засветила на кухне свечку, приблизила к «ходикам» и обомлела: было уже половина второго.

Растолкала старших детей, мол, не дай бог чего бы с отцом не случилось. Пошла вместе с ребятами на электростанцию, что стояла в полукилометре от села. Дизель давно замолк, и на деревне в эту пору тьма-тьмущая бывала, да только в ту ночь хорошо вызвездило, мороз ударил крепенький, сковав обнаженную землю панцирем. У детишек, поднятых из теплых постелей, зубы отбивали дробь, да и сама Анфиса ёжилась.

Только когда приблизились к электростанции, увидала она отчётливо у дверей тёмный предмет на земле. Жаром обдало её, а ноги отказались идти, будто кто гвоздями ступни приколотил к дороге. Сдвинулась, наконец, с места, без ума побежала, кинулась к лежащему навзничь на земле человеку, затормошила: «Господи, батюшка милостивый! Ефим, живой ли ты? Ефим, вставай!» Муж замычал невнятно, Анфиса облегчённо выдохнула: «Слава тебе, Господи! Ребятишки, подсобите! Вставай, Ефим, вставай, видано ли дело на земле улегся!»

Кое-как подняли вдрызг пьяного, отяжелевшего, перемёрзшего. Где волоком, где под руки кое-как дотащили до дому. Велев ребятишкам ложиться спать, Анфиса чуть не всю ночь провозилась с мужем, растирала тело гусиным жиром, насильно вливала в рот обжигающее травяное зелье. Потом укутала овчинным тулупом, чутко прислушиваясь к дыханию мужа, сама легла рядом.

К утру у Ефима начался жар, одышка. Вызвали фельдшера, увезли в районную больницу. Целый месяц он провалялся там с двусторонним воспалением лёгких. Выписался домой вялый, ослабленный, в груди будто свинец тяжёлый разлит. Анфиса без устали врачевала мужа травами да настоями разными. Люди потом говорили, что только её молитвами да стараниями Ефим жив остался.

Оказалось, что забрели к нему в ту ночь на огонёк мужики подвыпившие. Известно: кто празднику рад, тот накануне пьян, вот и втянули Ефима в пьянку. После их ухода Ефим выключил дизель в положенное время, кое-как прицепил навесной замок на входную дверь, да тут и остался. После уж, когда окончательно выздоровев, вернулся он на своё рабочее место, Анфиса и стала ложиться на сундук в углу кухни, чтоб не заснуть крепко, пока благоверный не явится. Ефим с тех пор ни разу рюмки не поднял на рабочем месте, только Анфису это не убедило. «Бережёного Бог бережёт», - приговаривала она. Только вот себя не уберегла, истаяла, как свечка, без сроку.

Ефим сильно горевал после смерти супруги. Уже будучи на пенсии, уверовав в чудодейственные свойства трав, накупил нужной литературы изучал, потом занялся врачеванием. Зимой его согбенную фигуру в старом овчинном полушубке часто можно было увидеть у окна на кухне. Нацепив на нос огромные роговые очки, часами вычитывал новые рецепты и свойства трав. С весны до середины июля, облачившись в большой холщовый фартук с огромными карманами, взяв в руки посошок и плетеную корзину, пропадал в поле и в лесу, заготавливая травы и коренья.

Дашка любила приезжать в деревню к дедушке. Весь его дом, пропахший травами, тёмные снадобья в чугунках и порошки в ступках, создавали тайный ореол, навевали на впечатлительную внучку романтические мечты, неизъяснимо тревожили и привязывали к дому деда. Как за спасительную соломинку ухватилась она за мысль уехать в дедов дом, обрести в нём покой, излечить израненную предательством душу.


НОВОСТИ ОТ ДЕДА ЯРОХТЕЯ

Как и обещал Санька, рамы Дашке застеклили, пока она уходила в школу. Вечером он примчался с охапкой жёлтых осенних листьев. Долго целовались в тёмных сенях, где пахло волглыми от дождя травами, сыпались листья к ногам. Потом пили чай у самовара и вдруг поспорили. Она спросила:

- Почему ваша деревня называется Журавли?

- А у нас море журавлей этих! - засмеялся он, - Знаешь, мы с Робкой Бондаревым в детстве часами вылёживали в поле, всё мечтали поймать их за ноги и полетать по небу.

- Слушай, какая романтичная мечта! - смеялась и Дашка. А потом рассказала ему о своих планах защитить диплом по теме об исчезающих стерхах - белых журавлях, символе терпения и надежды. Он стал уверять, что такие журавли у них тоже есть.

- Ты путаешь их с какими-то другими птицами, возможно, цаплями.

- Какие цапли, Дашка? Они же гораздо меньше, это журавли, такие же, как чёрные.

- Во-первых, не чёрный, а серый журавль, во-вторых, стерхи водятся в низовьях Оби в тайге и лесотундре, на зимовку улетают в Иран. Восточная популяция расположена на северо-востоке Якутии в тундрах между реками Яна и Колыма. Эта популяция зимует в Китае, в долине реки Янцзы.

- И у нас водятся! - запальчиво доказывал он. - Только белые очень осторожные, не подпускают к себе близко и гнезда не найти.

- Быть того не может, я же курсовую по стерхам защищала!

- Может, ещё как может! Я тебе всё равно докажу. Вот давай как-нибудь утром пораньше встанем и вместе съездим на Митрохинские болота.

- Ради стерхов я на край света готова поехать. А далеко эти Митрохинские болота?

- В сторону Крестов, - безнадежно махнув рукой, добавил: - Ты всё равно не знаешь.

Закрутившись в водовороте вспыхнувших чувств, разговор тот на время забыли. Каждый вечер сломя голову Санька Ермаков бежал к своей «училке». Эти пылкие, восторженные встречи не прошли мимо глаз односельчан. Первой сплетни распустила Лизка-почтальонка, заточившая зуб на «училку» из-за расхлестанных окон, которые по настоянию Саньки, пришлось потом вставлять за свой счет. Вездесущий дед Ярохтей поспешил с новостями до Санькиной матери.

…В дверь постучали. Марфа оторвалась от стряпни, откликнулась:

- Входите, - она по стуку признала: опять дед Ярохтей пожаловал.

- Здорово ночевали! - ввалился дед.

- И вам доброго здоровьичка, сосед, - Марфа приветливо придвинула табурет, - садитесь.

- Я ж к тебе по делу, Маршищка, - заговорщически начал дед, - слыхала ты, какая птаха к нам в деревню залетела?

- Ты это про новую учительшу?

- Про её, родимая, про её! - дед выжидал в предвкушении расспросов, но так и не дождавшись, крякнул недовольно. - Ай, не слыхала?

- Что ж я про её должна слышать?

- А то, что Санькя твой ухожориться к ей наладился, надысь я сам видал, как ён около её вился.

- Ну, так что ж, дело молодое!

- О, Маршищка, пропал твой Санькя, пропал! Проведёт она твоего малого вокруг пальца, проведёт! Веришь, вечёр зашла к нам, спросила у моёй прорвы морквы. Ну, та сдуру цельное беремя ей подала. Что ж ты думаешь? Берёт она это беремя - и айда в школу. Эдок-то она весь дом расташшит! А моя-то прорва, слышь, Маршищка… Зарубил я надысь курощку. Веришь, курощка была жирная, килограммов на пятнадцать, ей бо! Я ж думал помочь собрать крышу починить, а прорва её за раз в чугуне сварила! Вот же ж, прорва коломенская! Летось овещка ягушку принесла, веришь, Маршищка, до того ягушка богатая была - уся мордощка в шерсте! Что бы ты думала, она изделала?

Марфа делает вид, что заинтересована, она участливо взглядывает на соседа.

- Продала, слышь, Маршищка, продала заготовителю живым весом, даже шкурой не попользовались! Вот как с ёй дальше жить?

Марфа отмалчивается, сосед постоянно изводит ее своими нравоучениями. Дед Ярохтей, не встречая сочувствия, кряхтя, встает с табурета. Направляясь к дверям, бросает на последок:

- Гляди, Маршищка, гляди за Санькёй, апосля поздно будет!

- Жениху еще в армию сходить надоть, сколько за это время воды утечёт!

- Солдат спит, а служба идет, - не к месту ввернул Ярохтей, - гляди, как бы невеста в подоле не принесла!

- Что ты, дед Ярохтей, вечно мутосветишь? Охота тебя народ мутить своими сплетнями?!

- А ты мене не варнакай почем здря! Я тебе по-человеченски добра жалаю! Вот тода поглядишь, инда поздно будет!

- А мне-то чего глядеть?! Это ты, старый, гляди за чужими юбками, коль интересно!

Дед Ярохтей уходит, в сердцах хлопнув дверью. Марфа слышит, как он бубнит, шаркая по ступеням крыльца, зная наверняка, что завтра дед вновь притащится с новыми вестями.

«До смертинки две пердинки, а все ходит, сплетни собирает!» - в сердцах думает она.

…Ярохтей, между тем, недовольный разговором с Марфой, отправляется прямиком к Дарье, бурча себе под нос: «Вот моцало холерское! Ишь, задаёшься, а то мы вашу породу не знаем, как есть бусурмане!»

- Ты ж послухай, девонька, в ём бусурманская кровь в жилах течёт! - рапортует он у Дарьи.

Дарья деланно удивляется:

- Басурманская?

- Как есть бусурманская! Слышь-ка, матушка егонная от бусурмана рожденная, был тут такой Раджа не то цыган, не то индус. Деды-то ейные богатые люди были, скотины у их не меряно было. Акромя пашеницы да ржи, растили лён и ткали из него холсты. Сам старик выделывал шкуры, а по зиме вывозил их в город, сдавал на кожевенный завод. Холсты, излишки хлеба и овощей продавали на ярманках! О, дочь, какие ране ярманки в городах и сёлах бывали! Что ты! Это жа цельный праздник! Мужики и бабы рядились в самые наилучшие наряды. Лошадей запрягали цугом, а какая конная упряжь была, всякий добрый хозяин берег её пуще злата-серебра!

В зиму Крещенская ярманка, летом Петровская. Я ишшо мальцом был, а помню: в энтом углу торг рыбой идёт, вяленой, сушёной, солёной. Потом сало, масло, мёд. Дале хозяйственная утварь, обувь валяная, кожаная, яловая. А в другом - бабам радость: ткани на солнце горят шёлковые, ситцы разноцветные. Отдельными рядами скот и лошади на особицу, а рядом утварь конная - сани, брички, телеги. Что ты, девка! - завершает Ярохтей свой восторженный рассказ о старине. И словно спохватившись, продолжал повествование о корнях Марфы:

- Семья работная была, что и говорить, сам старик ломил за семерых, жонка его с дочерьми, сын Силантий со своей жаной Акулькой. А как началася война с ерманцем, забрали у их сына Силантия и с концами, девка! Сгинул, будто бы, без вестей он. Вот тот Раджа к им и прибился - в работниках, значит, ходил. Апосля, инда, мир с ерманцем подписали. Котораи покалеченные домой возвернулись, котораи в чём душа дёржится. А ихний Силантий так и не явилси. Жонка-то его Акулька и связалась с тем Раджой и Маршищку прижила. Однако опосля свержения царьского режиму это дело было.

Тут уж Дарья удивилась не на шутку:

- Дедушка, так вы про которую войну-то говорите, про Первую мировую что ли?

- Про её, девка, Кайзер-от на весь мир тогда попёр.

- Так вы и революцию помните?

- А как жа! Мне ужо по восьмому годощку було. Ты слухай дальше…


СЕКРЕТ  МАРФЫ


История, рассказанная Ярохтеем, хоть и была приукрашенной, имела долю истины. Раджа жил в нижней клети - специальном жилье, устроенном для работника.

Марфа родилась после заключения мира с германцами. Старики Савельевы сразу догадались, что сноха понесла от молодого работника, только молчали до времени. Одно дело - времена трудные наступили, а работница она добрая, другое - у неё от Силантия двое сыновей, а своей-то крови как лишиться?

После Октябрьской революции нежданно-негаданно Силантий вернулся - увечный, больной, в чем только душа держится. Был он газами травленный, контуженный. В таком состоянии в плен к немцам попал, в лагерях холера свирепствовала, холод, голод, каким-то чудом ещё живой остался. Объяснились они с женой как-то тихо, по крайней мере, шуму на деревне не слышно было. Собрала Лукерья свой узелок, Раджа девчонку в короб заплечный посадил, и подались они на все четыре стороны.

Силантьевы ребята с отцом остались. Только Силантий уж не работник стал: все больше на печи сидел, надсадно кашлял, сипло дышал отравленными газами лёгкими. Вышли замуж, и ушли из родительского дома дочери. Сам-то Филарет еще крепкий был, жилистый, сносу бы ему не было, кабы не грянула беда.

Началась продразверстка, крестьян насильно загоняли в колхозы. Филарет с ужасом ожидал своего черёда. Но сложа руки, не сидел: вместе с внуками вырыл в полу-амбаре под полом яму и опустил туда отборное семенное зерно. В сусек, который был на виду, засыпал фуражные отходы, полагая, что семена искать будут в добром амбаре. Два мешка пшеницы на муку, и немецкую швейную машинку «Зингер» временно схоронил в огороде.

В организованном колхозе был создан Совет бедноты, началось раскулачивание крепких и средних хозяйств. Двор Савельевых был в первом числе списка для экспроприации. Только до этого дело не дошло. Уж больно мучила зависть соседа, Дормидонта Чеканцова, за богатство Филарета. Сосед сам жил безбедно, даже работников постоянных держал, только всё ему казалось, что хозяйство Савельевых крепче, а главное дети работящие, рачительные. С тех пор, как вернулся домой немощный Силантий, Чеканцов внушал своему работнику из пленных австрийцев: вот, мол, кто твой враг, кто тебя в полон брал. А мы люди мирные, работные.

В одну из темных ветреных ночей работник, науськанный хозяином, подпустил на крепкую, казалось бы нерушимую усадьбу Филарета красного петуха. Всю ночь бушевал пожар, пожирая добротные амбары и клети, дико ревела в хлеву запертая на ночь скотина. Филарет метался в огне страшный с налитыми кровью глазами, но из добра мало что удалось спасти: скот сгорел в хлеву заживо, дом со всем скарбом превратился в смердящие головешки. Обезумевшая Фёкла, с растрепанными седыми волосами, целыми днями пропадала на пепелище, тщетно пытаясь найти хоть что-то из нажитого годами добра.

Семью Савельевых теперь впору было занести в список бедноты, но, помня их как первых «мироедов» на селе, помогать им не собирались. Благо хоть оставили в покое. Из жилого помещения у Савельевых сохранилась только подклеть для работника. Туда и перебралась их семья. Из надворных построек уберегли тот самый полуамбар для зерна, а вернее само утаенное зерно. Муку, упрятанную в огороде, украли. Филарет теперь надеялся только на свои руки, на руки внуков, и на это зерно. Немало выручала семью швейная машинка, на которой Фёкла строчила день и ночь.

И когда на пожарище возникла вдруг бывшая сноха с худосочной, босоногой девчушкой, старикам не хватило духу выгнать бедолаг. Пошептавшись о чём-то с немощным сыном, Филарет, не спеша разглядывал сноху. Возмужавшие за эти годы сыновья выжидали в сторонке, боясь гнева деда Филарета. А он, махнув рукой, обронил:

- Ужо идите все до кучи, нам с бабкой немного веку осталось, а вы все вместе, можа, выживите на родной усадьбе.

Только тогда сыновья бросились к матери и сестре, радостно обнимали, повели в дом.

…Изгнанные Раджа и Лукерья кое-как прибились в одной из деревень в полуразвалившемся жилье. Раджа нанимался в работники, Лукерья возделывала землю рядом с домишком. Впроголодь, едва перезимовали в холодной избушке, а весной вновь пошли искать лучшую долю. Так продолжалось четыре года.

Марфа знала свое «бусурманское» происхождение, более того, помнила она и родного отца, улыбчивого и доброго человека. Помнила, как однажды с матерью расстались с ним на большой дороге. В поисках пропитания и работы Раджа ушел в соседний район. Они ждали, да так и не дождались его возвращения и вынуждены были пойти побираться по миру. Эта нужда да тоска по старшим детям и привела Лукерью к пепелищу савельевской усадьбы.

Принятая родными, она работала не покладая рук, приучая к труду и маленькую Марфу. Старуха Савельева после пожара прожила недолго, оставив своего дряхлеющего супруга на сноху и внуков. Жёлтый, иссохший от недугов, прибрался и Силантий. Главными работниками в хозяйстве теперь стала Лукерья с сыновьями и подрастающая Марфа. Через год, большими трудами семья приобрела в хозяйство лошадь и корову. На расчищенном пепелище начали отстраивать новый дом, теперь уже гораздо меньшего размера. Жизнь потихоньку входила в колею.

Дед Филарет невольно привязался к кроткой, послушной девочке. Но грянула очередная беда. Не иначе, как по навету того же соседа Чеканцова, Лукерью арестовали за связь с иностранцем и увезли под конвоем вместе с дочкой-подростком в волостной центр. Филарет с вечера запряг лошадь в телегу, а ночью самоотверженно кинулся выручать сноху, прихватив с собой бочонок топлёного масла.

С большим трудом разыскал вместительный амбар с арестованными, долго уговаривал охранника за мзду отпустить Лукерью с дочкой. Тот вывел только Марфу. Укрыв девчонку рогожей и соломой, Филарет под покровом ночи привёз ее домой. К полудню, обнаружив пропажу, в их дом явились конвоиры. Девочка успела выскочить в окно и укрылась в меже картофеля.

Лишь только конвоиры скрылись из виду, Филарет велел внукам отправляться в лес за Митрохинское болото и устроить там шалаш, пригодный для жилья. Сам же деловито взяв тяпку, отправился по меже, внимательно вглядываясь в картофельные кусты и тихонько приговаривая: «Топор, топор, лежи как вор и не выглядывай во двор». Наконец, обнаружив Марфутку, отрешенно глядя вдаль, проговорил: «Лежи внучка, тихо, под покровом ночи иди на край огорода, там тебе дадут знак».

Так Марфа поселилась в шалаше, устроенном братьями за болотом. Продукты ей сам Филарет и братья доставляли ночью. Эти предосторожности были предприняты не напрасно: спустя неделю, в их дом вновь приходили с обыском. Дед Филарет ждал осени, чтобы под предлогом продажи излишков сельхозпродуктов, уехать с родного подворья, и, схоронив Марфу на телеге, увезти к дальним родственникам в область. Наконец, когда подошел подходящий случай, он повез Марфу в дальний путь. Неделю добирались они до города исключительно в тёмное время суток, днём отсиживаясь и отсыпаясь в лесу.

Расставаясь с девочкой, дед Филарет строго-настрого наказал называть отцом Савельева Силантия Филаретовича, не упоминая имени Раджа. Во второй раз в короткой жизни Марфа оказалась в чужой стороне. Напуганная произошедшими событиями, и наказами деда, ставшего не только родным человеком, но и спасшим её от безызвестной судьбы в смутное время, Марфа тщательно скрывала происхождение.

Внешне она ничем не походила на своего отца, светлая кожей и волосом, лишь один «изъян» был на теле: тёмный треугольник на спине, в области крестца. Летом, склонная к загару кожа в этом треугольнике становилась еще темнее. Марфа стеснялась, таила от подружек свой изъян и даже на речке купалась только в исподней рубашке.


ВОЗВРАЩЕНИЕ


Безрадостное Марфино детство перешло в многострадальную юность: сначала скончалась приютившая её тётка, затем грянула Отечественная война. Марфа вернулась в дом, ставшим поистине отчим кровом. К счастью её оставили в покое. Отдал Богу тёмную душу старый сосед Дормидонт Чеканцов. Иначе несдобровать бы Марфе опять.

Наряду с взрослыми трудилась в поле: пахала и сеяла на быках, возила дрова и сено, косила хлеба и травы. Братья, призванные в первые дни войны, сгинули на передовой: один в сорок втором, второй в сорок третьем. В сорок четвертом, не дожив до победы, на руках у Марфы скончался дед Филарет. И осталась она полноправной хозяйкой в домике, заново отстроенном до войны руками братьев и деда.

К исходу войны ей исполнилось двадцать пять лет. Горький житейский опыт за плечами, да небогатое наследство - вот все приданое. Потому, не особо задумываясь над своей дальнейшей судьбой, вышла замуж за увечного фронтовика старше её на десять лет, неизвестно откуда появившегося в их краях.

Долго не могла родить Марфа. А когда Бог дал, и она понесла… Два ребенка, родившись слабенькими с разницей в два года, умерли на второй неделе жизни. Долгожданный Санька появился на свет многим позже. Марфа ахнула, увидев сына в первый раз: длинные волосы у младенца, будто кто смольём измазал, а на позвоночнике в области крестца чёрный треугольник. «Все ж таки порода басурманская проявилась!» - подумала невольно.

К году волосы у мальца полностью заменились, уступив место богатой шевелюре более светлого тона. Только чёрный треугольник и глаза-вишни выдавали нерусскую кровь. Подрастающий Санька, однако, не комплексовал по поводу тёмной отметины на копчике, а рос открытым веселым парнем. Отец Саньки, Константин Ермаков, умер от старых ран, когда сыну шёл шестнадцатый год. Санька остался для матери единственным светом в окошке.


У ЛЮБВИ КОРОТКИЙ ВЕК


Появление в деревне Дарьи Озеровой произвело в душе Саньки настоящий фурор - он влюбился искренне, без оглядки. А его желание защитить, помочь приезжей, сделало своё дело: Дашка ответила ему взаимностью. Ей казалось, что нет надёжнее человека, чем Санька. Восторженные встречи и вечера в уединении, жаркие поцелуи у открытого огня переросли в более интимные отношения. Горячо расставаясь под утро, он шептал на прощание слова любви, она таяла в объятиях, расслаблено шептала:

-Так не бывает, я тебя старше.

- А я тебя мудрее и опытнее!

- Это как?

- А так: я деревенский и многое умею, а ты городская, тебя защищать надо.

- Защитник ты мой дорогой!

- Не смейся, вот отдам долг Родине, вернусь, и мы обязательно поженимся.

- Я дождусь тебя, Сашка, вот увидишь, дождусь! Только…

- Чего еще только?! - покрывая её лицо поцелуями, тормошил Санька.

- Я, небось, совсем старой стану!

- А я тебе тросточку привезу и платочек, повяжешь его домиком и будешь ждать меня на завалинке, семечки лузгать: «А иде ето мой Санечка не йдет?!» - ёрничал он.

- Я люблю тебя, Санечка! Господи, откуда только ты упал на мою голову? Раньше бы кто сказал, никогда бы не поверила!

- Журавли, улица Лесная, восемь. Другого такого больше нигде не найдёшь!

- Не найду! - с какой-то тоской выдыхала Дашка, и целовала его глаза-вишни, пухлые податливые губы.

Две недели неистовой любви пролетели как одно мгновение. Днём ходила как чумная даже не от того, что не выспалась, ее сознание окутал пьянящий, чувственный дурман. Она запомнила каждую родинку на его теле, тёмный пушок над верхней губой и тёмный ореол на пояснице, уходящий острой вершиной к самому копчику. Анализируя свой поступок, пыталась усовестить себя:

«Что это со мной происходит, давно ли со Стасом рассталась? Давно ли стресс расставания пережила, и окончательно ли пережила? Давно ли после случая с подонком-насильником казалось, что не смогу и близко подпустить к себе мужчину?»

Но этих мук раскаяния ей хватало на несколько мгновений: только лишь всплывал образ Сашки, земля уходила из-под ног.

«Я люблю его! А может это просто химия, как говорят ученые?» Она ничего подобного не испытывала со Стасом, хотя отчетливо помнит, как влюбилась в такого уверенного, успешного. Как страдала недавно. Что это было? Боль по утраченной первой любви или задетое самолюбие? Обида на предательство? Всё затмил собой этот простой деревенский парень. Он самый лучший, он добрый, бескорыстный. Он самый-самый! И с нетерпением ждала новой встречи.

Ах, какими горячими, обжигающими, нежными, трепетными были его руки… Омут бархатных неземных глаз, затягивал, и от этих мыслей опять в любовной истоме подкашивались ноги. Томительно тянулись часы, минуты. «Скоро он придёт, и опять я растворюсь в нём до самого донышка без остатка, он будет только мой, а потом будь, что будет!»

Скрипнула калитка, и Дашка не только услышала этот звук, но и почувствовала как по коже пробежали мурашки. Встрепенулась, подбежала к двери, только на миг остановила себя мысленно:

«Где же твоя гордость, так лететь сломя голову?» Остановилась у двери, прижалась разгоряченным лицом к косяку, ждала. Он не входил, постучал где-то там, в сенные двери. Не выдержала, выбежала, распахнула сени. На её крыльце беспомощно откинув длинную шею и распустив крылья, лежала белая окровавленная птица - стерх.

- А-а! - невольно вырвало сь из ее груди. - Что ты наделал?!?

Санька робко выглянул из-за двери, на его растерянном лице была написана боль смятения и досады.

- Что ты наделал?! - завыла Дарья.

Он бессильно опустил свои большие руки, пытаясь оправдаться, что-то пролепетал в ответ. Она выскочила из сеней растрепанная, злая, как тигрица:

- Вон отсюда! Слышишь! Варвар ты, не человек! Вон отсюда, чтоб я больше тебя никогда не видела! Вон, вон, вон!!! - рыдала она, опустившись на колени перед журавлём.

Санька вышел из калитки, бездумно побрёл вдоль улицы. Зачем он это сделал? Хотел доказать, что такие птицы здесь водятся, хотел обрадовать. Обрадовал?!? Теперь она ненавидит его!!! Та, которая доверилась, полюбила и поверила, теперь ненавидит. Как она кричала, сколько горя и ненависти было в этом крике!

…Дашка, погоревав над убитой птицей, стала внимательно рассматривать её. Растянув крыло, она посчитала количество маховых перьев, выправила загнутую правую лапу и тут обнаружила на «запястье» птицы кольцо с номером. Даже обрадовалась находке. По номеру кольца можно определить - самка это или самец, точные координаты высадки, мигрировала ли птица за это время на другое место. Наверняка были выпущены особи обоего пола. Интересно, дали ли они новое потомство и смогли ли птенцы улететь? Записав все нужные параметры журавля, сняв с лапы кольцо, похоронила птицу прямо в саду, укрыв могилку жёлтыми осенними листьями.

Наскоро проверив тетради, стала писать профессору со своей кафедры. Подробно описав всё, аккуратно закрутила бумагу трубочкой, вложив внутрь кольцо. Завтра она отправит по почте бандероль на кафедру. Ночью не спалось, не выходил из ума журавль и Сашка, такой счастливый вначале и сникший, когда она стала кричать на него. То принималась плакать, то лежала с сухими глазами: «Дурак, ну какой же ты дурак!!! Зачем ты это сделал?!?»

Уже глубоко за полночь ей пришла идея провести со своими пятиклашками классный час - урок доброты. Она восстановит в памяти свою курсовую о белом журавле и расскажет ребятам об этой удивительной птице. Можно сходить в лес на экскурсию. Надо обратиться к учителю географии, тоже молодому, приезжему учителю, у него имеются хорошие атласы и карты. Назвать ему места популяции птиц и вместе с ним обсудить возможные пути, куда полетят выпущенные птицы, если их ещё не перебили.

Всякий раз, возвращаясь из школы, Дарья будет запрокидывать голову в небо, в надежде увидеть журавлей. Она и провожала не один, чёрный, качающийся на волнах воздуха клин журавлей, тоскливо прощающихся с родиной до будущей весны.


УРОК ДОБРОТЫ


Дарья осуществила свой план и повела класс в ближайший лес. Географ, Вячеслав Николаевич Григорьев, также вызвался пойти с детьми. Погода стояла ясная, как в тот день, когда девушка приехала в Журавли. Девчонки, окружив полюбившуюся учительницу, не отходили от неё ни на шаг. Мальчишек организовать было труднее, но Дарья зорко следила за ними, чтоб не натворили чего. Она внушала ребятам, что нужно любить природу и относиться бережно, указывая на красоту, открывшуюся их взору.

Вдруг на полянку выскочил серый лопоухий зайчонок. Учуяв людей, зайчишка отчаянно бросился наутёк. Дарья в душе порадовалась такой удаче: не всякий раз в лесу зверушку встретишь. И тут вслед за зайчонком бросился самый бедовый парень. Дарья, предчувствуя недоброе, отстранилась от девчонок и, отбросив предрассудки, так припустила наперерез мальчишке, что не один спортсмен позавидовал бы.

Она лихорадочно соображала: «Настигнет, растопчет сапогами, вот будет тебе урок доброты!» Закричала ему вслед: «Игорь, не смей трогать зайчонка!» Но мальчишка не слышал, им теперь руководил слепой инстинкт охотника. Нагнав зайчонка в колее и набросив на него снятый на ходу пиджачок, сам упал сверху.

Через мгновение и Дарья оказалась рядом, она присела на колени и, перехватив его руки, удерживала крепко, не давая сжимать. Подбежали остальные ученики и учитель географии. Вячеслав Николаевич, напустив на себя строгость, попытался воздействовать на ученика угрозой:

- Болотников, немедленно отпусти зайчонка!

Мальчишка упорно не отпускал руки, более того, сверкнув глазами и сплюнув в сторону сквозь стиснутые зубы, со злобой выдавил:

- Это я его поймал! Не отдам, мой заяц!

Дарья подала знак учителю географии, что сама справится с ситуацией. Как можно более спокойно, она предложила мальчишке:

- Хорошо, он твой, давай осторожно вытащим его, только дай мне слово, что ты не станешь ему вредить.

Игорь прятал глаза:

- Чё я ему сделаю?!

Мальчишка крепко прижимал зайца к груди, ощущая телом, как часто-часто бьется у того сердчишко. Все окружили одноклассника пытаясь прикоснуться к бедолаге, погладить по шёрстке. Дарья, соблюдая выдержку, стала рассказывать:

- Ребята, таких зайчат из осеннего выводка у зайчихи называют «листопадничками». Этому выводку труднее пережить наступающую зиму, неокрепшие за короткую осень, они часто погибают первыми. Благо нынешняя осень хорошая и корма ещё достаточно, думаю, что и зайчиха где-то рядом. Игорь, подумай хорошо: детёныши диких зверей иногда выживают в неволе, но выпущенные потом в дикую природу они непременно погибают.

- Почему? - не поднимая глаз, спросил Игорь.

Дарья чувствовала, что лёд тронулся, нужно было не сдавать позиции, убедительно продолжала:

- Сейчас он находится рядом с матерью, она учит добывать себе пищу, укрываться от опасности и непогоды. В неволе он останется беспомощным, надеясь, что всегда принесут готовую пищу.

Девчонки запричитали:

- Игорюха, отпусти, пожалуйста, посмотри какой он худенький: одни косточки под пушистой шкуркой.

Дарья подхватила:

- То, что шёрстка пушистая, говорит о том, что детёныш здоровый и способен выжить.

Игорь ослабил руки, присев на траву, выпустил зайчишку. Тот, кувыркаясь, пустился прочь, смешно подбрасывая задние лапки. Все облегченно засмеялись. Игорь натянуто и как-то виновато улыбался. Дарья прижала мальчишку к себе, потрепала по непослушным вихрам:

- Ты всё сделал правильно, Игорюша, теперь он побежит к маме. Вы помните, я вам говорила о стерхах, белых журавлях?

Школьники утвердительно загалдели. Тогда она предложила сесть на полянку и побеседовать о журавлях, о том, знают ли они, почему их деревня называется Журавли?

- Ребята, я думаю, что и Вячеслав Николаевич расскажет нам об этом.

Дети с интересом слушали, как учительница рассказывала о журавлях, а учитель географии явно любовался коллегой. По возвращению в школу спросил:

- Удивляюсь, Дарья Григорьевна, и как это вам так удается ладить с детьми? Ваше призвание - школа! Ведь учитель через себя может влюбить детей в предмет и напротив, отторгнуть. Вам замечательно удается первое, я бы посоветовал подумать над этим… Дома Дарью ждало письмо от матери. Она писала, что вышла замуж официально и переезжает к мужу в областной центр, а

квартиры они хотят обменять на двухкомнатную.

Она ответила в этот же вечер, поддержав идею об обмене квартир. За одним написала подружке Соне:

“Сонечка, ты не представляешь, как мне нравится здесь в деревне! Люди трудятся тут сообща. Во время уборочной страды все имеющиеся организации (в том числе школа) помогали совхозу убрать урожай. Я со своими ребятами ходила на уборку картошки. Старшие классы заняты на уборке зерновых ребята приняты помощниками на комбайны и трактора, девчата работают на зерноскладе. Наш директор школы потерял на фронте руку, но и он не чурается, работает в поле.

А как весело бывает у костра, на обеде! Мы все вместе едим печёнки, измазавшись сажей. Но какие же они вкусные! Жаль, нет фотоаппарата, я бы выслала тебе коллективное фото.

Кстати, мой сусек в подполье до отказа набит овощами, которые для меня выхлопотал у совхоза директор школы Федос Тарасович. Он заботится обо мне, как родной отец.

Не переживай, подружка, мой выбор правильный”.


ПРОВОДЫ В АРМИЮ


Минул октябрь, а Санька так и не посмел подойти к Дарье. В начале ноября им с Робкой пришли повестки из райвоенкомата. Проводины были назначены на четвёртое число. В двух домах гуляли шумные застолья, собрались родственники, друзья. Молодёжь гурьбой ходила из дома в дом, провожая будущих солдат.

Санька маялся: все пришли, только Дарьи не видно. Когда веселье было в самом разгаре, вышел на улицу, навалившись на забор, долго глядел в сторону её домика. Вот сейчас он пойдёт и повинится, попросит прощения. Скажет, что чёрт попутал с этим журавлём: хотелось доказать, что водятся эти птицы. Увидел журавля, голову потерял, выстрелил, вроде и целился-то не очень метко, а вот поди ж ты, попал на свою беду.

Он решительно зашагал по улице на приветливый огонёк избушки. Подойдя к домику, отметил, что светятся только окошки на кухне, тепло разлилось в душе, подумал: «Там за столом она обычно тетрадки проверяет». Пробрался через калитку палисадника к освещенным окошкам, заглянул в первое, увидел только узкую полоску пола. Гулко ударила кровь в виски от волнения. Во втором сквозь тонкие ситцевые занавески различил две тени у стола.

Пригибаясь, стал искать зазор в шторках и нашёл на свою беду: ясно увидел, как его Дашка и какой-то чужой, незнакомый ему мужчина, низко склонившись, голова к голове, сидят за столом. В глазах потемнело от оглушившей догадки: «Уже нашла себе новое утешение! Эх, ты, Дашка-Дарёнка, какой же ты оказалась дешёвкой!» Санька отпрянул от окна, вжался спиной в простенок окон. Перед глазами повисло красное марево.

Снедаемый ревностью и злобой, он не помнил, как очутился на проводинах в бондаревском доме. А когда там закричали:

«Ермачёнку штрафную!», залпом выпил граненый стакан водки. Как взрослый, бывалый мужик затряс головой, занюхал рукавом и тупо уставился в столешницу. «Вернуться, выхлестать все окна, как тогда Лизка. Только теперь не «плюс» на дворе, пусть помёрзнет!» И тут же всплыла в распалённом мозгу русская печка с жаркими углями в устье, а рядом она - Дашка.

Зажмурив глаза, заскрипел зубами, тяжело встал из-за стола. Помнит, как вышел на улицу, а дальше провал. Перевернулось всё, поплыло вверх тормашками, головы не поднять. Очнулся полураздетым, в чужой постели, замычал невнятное. Чьи-то сильные руки приподняли тяжёлую голову, поднесли к губам кружку. Припал, жадно пил клюквенный морс. Переведя дыхание, потребовал:

- Ещё!

Пока кто-то невидимый ходил за новой порцией питья, сел на кровати свесив ноги, ждал. Зашлёпали по крашеным половицам босые ноги, вспыхнул свет, он зажмурился, ослеплённый. Когда глаза привыкли, оглядел комнату, соображая, как он сюда попал. Перед ним, улыбаясь, стояла Ленка Гаврилова - разбитная бабёнка, прославившаяся разгульной жизнью от вечно пьяного мужа.

- Живой? Ну и здоров ты, однако, насилу дотащила!

Она протянула ему кружку, он снова выпил её до дна.

Взглянул на хозяйку сумрачно:

- Кто тебя просил тащить меня сюда?

- Никто! - ответила с вызовом. - Ты предпочитал на снегу замерзнуть? Спасибо бы сказал!

- Ну, спасибо! Дальше что?

- А дальше и отблагодарить не грех, - с этими словами она выключила свет, и вмиг оказавшись рядом, повалила обратно на кровать, бесстыдно обвила жарким похотливым телом. Сашка не сопротивлялся, безжалостно мял, тискал рыхлое, разжиревшее, как у осенней утки, тело. Она хохотала утробно, с одышкой, подставляла жадные свекольные губы. Впустив пальцы в густую шевелюру его волос, перебирала, накручивала на пальцы. Распаляемый животной страстью забылся, полностью отдаваясь ее власти. Она, насытившись, отвалилась на бок, затихла. Когда Санька шевельнулся в надежде встать и уйти, удержала, выдохнула:

- Ай, ублажил, Ермачёнок - будто медку испила с тобой! Ты где опыту набрался, я ведь, грешным делом, думала, что первая у тебя. Дай, думаю, причащу солдатика, не то уйдет в армию нецелованным. Говорят, к новой учительше бегал, неужели она постаралась?

- Заткнись, дура гулящая! Все вы г-гулящие! - он с силой отбросил руку, встал с кровати, шарил в темноте, искал одежду.

Она хохотала развязно:

- Приходи на зорьке еще разок, мой-то дурак спит без задних ног.

…Учитель географии с большим интересом воспринял просьбу Дарьи Григорьевны. Условились, что придёт с большой географической картой прямо домой. Угораздило его явиться именно в тот вечер.

Дарья проводила учителя ближе к полуночи. За интересным разговором и чаем, не заметили, как провели время. Деликатно извинившись, коллега собрался уходить. Она вышла в сени следом, чтоб накинуть на двери крючок и отчётливо услыхала, как где-то рядом лихо наяривает гармошка, а молодые сочные голоса вторят ладу: «Как в солдаты меня мать провожала». Подумала невольно:

«Верно говорят: кто празднику рад, тот накануне пьян». Легла в постель, но деревенская гармошка не давала заснуть: видно, подгулявшая компания теперь высыпала на улицу.

В воскресенье весь день просидела в доме. Впервые за время пребывания в деревне на неё нашла тоска. Покаялась, что не собралась съездить к матери: впереди еще два выходных дня. После обеда от нечего делать легла вздремнуть, слышала сквозь сон, как опять играла где-то рядом гармошка, сладко улыбнувшись, подумала:

«Умеют на селе работать, но и гуляют беззаботно, лихо!»

Саньку Ермакова и Робку Бондарева провожало чуть не всё село. Сойдясь на перекрёстке улиц два гармониста от двух компаний, распаляемые плясками и запевками румяных баб и девок, соревновались в залихватской игре:


Гармонистам за игру два горячих пирога,
А ребятам за измену, чтобы выросли рога,


- запевала одна. Другая вторила ей:


В небе звезды загорелись, а потом погасли.
Наши девки погуляли и открыли ясли.


Саньку мутило от вчерашнего, но, помня смертную обиду, он всё же рассеянно озирал толпу, надеялся хоть напоследок увидеть взор любимой. Но в ответ ухмылялась только Ленка Гаврилова с лиловым фингалом под глазом.

Лишь шестого ноября, отправившись вечером на торжественное собрание и праздничный концерт в местный клуб, она услышала новость о том, что не далее, чем вчера двух закадычных друзей проводили в армию.


С ЛЮБИМЫМИ НЕ РАССТАВАЙТЕСЬ


Проплакав всю ночь в холодной постели (не было сил затопить печь), Дарья решила идти утром на поклон к Федосу Тарасовичу. Она напишет заявление об отпуске без содержания, якобы навестить мать, забрать свои зимние вещи, всё равно дети на каникулах, трёх дней ей хватит обернуться.

Директор школы, пожурив молодую учительницу: «Неужели нельзя было совместить поездку с выходными?!», всё же подписал заявление.

Утром она уже была в областном центре. Прямо с вокзала поспешила в районный военкомат: время дорого! Долго мёрзла перед высокими воротами с красными звездами, но лишь спустя часа два узнала от проходивших солдатиков-новобранцев, что нужно идти в областной военкомат - новобранцы из района там. У областного протомилась ещё дольше. Перемёрзнув, но так ничего и не добившись, поплелась к матери.

Та с жадностью расспрашивала дочь о деревне, о людях, обещалась навестить в ближайшее время. Опять журила за то, что она бросила учёбу. Дашке неприятен был этот разговор, она убеждала мать, что получит диплом на заочном отделении, что работа в школе её устраивает.

Утром чуть свет опять приплясывала у глухих ворот военкомата. Изредка открывались тяжёлые створки, крытые пологами машины въезжали туда и выезжали обратно. Насилу допросилась, выкрикнув фамилии Сашки и Роберта, чтобы узнали в казарме. Новобранец прибежал нескоро, быстро просунул в решётку ворот скомканную записку. Она обрадовалась удаче, развернула бумажку, где корявыми буквами значилось, что Саньку Ермакова утром увезли на вокзал: забрал «покупатель» с южной морской воинской части, а Роберта увезли на Восток.

Не чуя ног, мчалась на вокзал. Казалось, что троллейбус ползёт как черепаха, вот опять у него слетели «рога», и молодая водитель троллейбуса, направляя их верёвками, пыталась вставить провода в клеммы. Дарья не вытерпела, выбежала из него и припустила бегом до очередной остановки. Запыхавшись, вскочила в автобус. Вот и железнодорожный вокзал. Бежала, летела, едва касаясь земли, задыхалась на пределе сил: «Только бы успеть!» Мелькали мимо люди, привокзальные строения. Лихорадочно думала на ходу: «Узнать, на каком пути стоит поезд!»

В вестибюле вокзала толчея невообразимая, и монотонный голос диспетчера: «Будьте осторожны, скорый поезд Северобайкальск - Анапа, отправляется с пятого пути». Расталкивая пассажиров локтями, вырвалась на перрон, оценила обстановку: первые пути заняты. Перекидной мост - нужно туда! Срываясь по скользким ступеням, достигла верхней площадки, вон должно быть тот поезд! Опять летела чуть не кубарем уже вниз на перрон. Из динамиков вновь раздалось: «Скорый поезд Северобайкальск - Анапа…»

Она на перроне, медленно мелькают мимо вагоны, поезд набирает ход, уже расплывчаты лица в окнах. «Сашка! Санечка!» - вырвался крик отчаяния. Какое-то время бездумно шла, убыстряя шаг вслед уходящему составу, затем остановилась, опершись на перила перекидного моста. Только теперь почувствовав нечеловеческую усталость. Какой-то высокий дядька, спустившись с моста навстречу, пафосно продекламировал:


Уже вагоны унеслись и все и всё вокруг в тумане
Нам остается эта жизнь - немая жизнь воспоминаний.


- Девушка, не убивайтесь так, он вернётся!

Тихо брела на квартиру к матери, оставалось всего четыре часа до поезда, так толком и не побыла с ней… Почему всё так бессмысленно?

Вернувшись в Журавли, приступила к работе, уйдя в неё с головой. Только по ночам, оставаясь одна, не могла не думать о любимом. Часто жгучая обида и досада сменялись в её сердце нежностью, тоска по нему - надеждой, что он сам всё поймет и вернётся. Обязательно вернётся к своей Дашке-Дарёнке.


БЛИЗНЕЦЫ


Вскоре Дарья поняла, что беременна. Это обстоятельство не привело в смятение. Вопрос о том, оставлять ли ребёнка, не стоял изначально. Она уже любила его, и в глубине души надеялась, что Санька вернётся к ней. Не может не вернуться, вот придёт на побывку, узнает, что растёт сын (в том, что будет сын, она не сомневалась), и обязательно придёт.

Почтальон принес сразу два письма: одно было - ответ с кафедры на ее послание с кольцом с убитой птицы, второе от подружки Сони, она тревожилась за судьбу Дарьи, удивлялась, почему её выбор упал на деревню. Дарья незамедлительно ответила подруге, она восхищалась укладом сельских семей:


В крестьянских семьях всегда много детей, их очень рано приучают к труду и к самостоятельной жизни. Девочки в этих семьях с детства учатся быть хозяйками, мамами. Ты знаешь, они даже играют иначе, чем городские девчонки! Городским есть чему поучиться у крестьян. Они живут более открыто и доброжелательно относятся друг к другу.

Деревня это большая дружная семья. Зайди с края и спроси, где живут Васильевы, например, и тебе непременно ответят вопросом: «Которые Васильевы?» Потому, что, как правило, Васильевых на селе не одна семья это братья, их родители и так далее. В Журавлях, например, много Журавлёвых, Болотниковых, Озеровых, это красноречиво говорит о её истоках. Она сплошь окружена болотами и озёрами, на которых большое множество журавлей.

Думаю, легко соберу в этом году материал на курсовую работу. Сельская школа, Соня, это тоже большая, дружная семья. Меня поражает, как умеют дружить ребята! Причём ребята разных национальностей. Здесь во время войны было много эвакуированных, большинство из них прижились и остались на сибирской земле.

А есть на селе такие уважаемые люди, что и фамилию называть не надо, произнеси, например, имя Кирилл и всякий, стар и млад подхватят: Самсонович. Это настоящий русский богатырь Илья Муромец, олицетворяющий силу и волю нашей России. Он защищал нашу землю и теперь, несмотря на увечье ноги (отметину с фронта) трудится на благо страны и растит достойную себе смену детей.

Ты бы знала, как тепло встретили меня. Не успела я озаботиться, как мне готов был и стол, и дом. Здесь до сих пор помнят и чтут моих бабушку и дедушку. Приезжай ко мне на каникулы, и ты сама всё увидишь. Мы будем с тобой пить чай из настоящего самовара и есть маковые сушки. Вечером поведу

тебя в сельский клуб, и ты увидишь, как умеет веселиться сельская молодёжь.

А с каким почетом здесь провожают в армию парней! Вопервых, почти всей деревней. Вовторых, гордятся ими. Не служить без уважительной причины позор. Главная заводила на таких проводах простая русская гармошка. И гармонисты на вес золота. А как поют перепевами молодые женщины и девчата! Зимой они одеваются в большие пуховые шали и валенки самокатки, которые здесь ещё не разучились валять.

Сейчас в школе начались зимние каникулы. Дети штурмуют ледяные горки, ходят на лыжах, катаются на коньках. Целый день в школьном дворе стоит визг и смех счастливой деревенской детворы.

Я не знаю, Сонечка, как в дальнейшем сложится моя жизнь, но пока я не пожалела, что приехала в деревню. Наверное, не ска зала тебе о самом главном: здесь я повстречала свою настоящую любовь и теперь жду от него ребёночка, и его жду своего Санечку, он служит в армии.


С кафедры её благодарили за грамотно оформленный материал, пояснив, что в область было выпущено в качестве эксперимента две пары особей стерха. Судя по номеру на кольце, один из них убит, о судьбе других птиц пока нет сведений.

В конце января пришла повестка в суд по уголовному делу, заведённому на её насильника, где она выступала как потерпевшая сторона. По поводу повестки и поездки на суд ей пришлось объясниться с директором школы, рассказав правду о том злополучном случае.

Преступнику дали срок за попытку к изнасилованию, угрозе жизни и нанесённые побои. На суде она старалась не смотреть на него. Запертый за железную решетку, он больше не представлял для неё угрозы, она боялась, как бы её эмоции не повредили здоровью маленького.

Когда округлившийся животик уже невозможно было спрятать под широким платьем, Дарью вызвал к себе Федос Тарасович. Предложив сесть молодой учительнице, он строго спросил:

- Дарья Григорьевна, вы в положении?

Смущённая и оробевшая, она не смела поднять глаз, только вымолвила:

- Да, Федос Тарасович, я жду ребёнка.

- Тут такое дело, Дарья Григорьевна, - директор прошёлся по кабинету, вновь вернулся на место, - Словом, до меня дошёл слух, что отец будущего ребёнка - Григорьев Вячеслав Николаевич. Это правда?

Она встала от неожиданности:

- Что вы, Федос Тарасович, это неправда!

- Дарья Григорьевна, вы не сомневайтесь, если он виновен, я найду способ повлиять на него.

Дарья открыто взглянула в глаза директору:

- Вячеслав Николаевич - замечательный человек, прошу вас, он ни в чём не виноват. Словом, Федос Тарасович, я приехала сюда уже беременной.

- Простите, Дарья Григорьевна, возможно, это случай с насильником?

В её глазах промелькнул откровенный испуг:

- Нет, отец ребёнка - хороший человек, это я сама виновата. Собственно, и институт из-за этого бросила, попыталась убежать от себя.

Директор вновь встал, сочувственно кивнул головой:

- Простите, Дарья Григорьевна, я должен был принять в вас участие, и, если считаете отца будущего ребёнка достойным человеком, мой совет: он должен знать об этом.

- Спасибо, обязательно подумаю над этим. Я могу идти?

- Идите, Дарья Григорьевна. Имейте в виду, я лично и коллектив учителей не оставит вас в трудной ситуации.

В феврале в село привезли индийский фильм «Рам и Шиам» в главной роли близнецов был занят актёр Радж Капур. Дарья не любила индийские мелодрамы, находя их наивными и наигранными. Но вспомнив рассказ деда Ярохтея о предке индусе в Санькином роду, с замирающим чувством отправилась на вечерний сеанс. Надеялась найти хоть какое-то сходство актёров кино со своим Санечкой.

Ведь она не имела от него ни весточки, ни фотографии, лишь только в сердце хранила его образ. Он приходил во сне таким, как тогда, когда распивая чай из самовара сидел на стуле, перекинув ногу на ногу. И нашла то, что искала в открытой улыбке и глазах-вишнях у самого Капура. Ах, как сладко замирало сердце, когда эти глаза глядели с широкого экрана. И когда закончился фильм, а в зале зажгли свет, в уголках её глаз, как и у многих женщин, стояли невысохшие слёзы. Ах, если бы знали односельчане цену этим слезам!

В апреле Дарья ушла в декретный отпуск, а в начале июля родила близнецов-мальчишек. Медсестра, привёзшая первый раз малышей для кормления в палату, нечаянно угадала потаенные мысли роженицы:

- Мамаша, имена-то своим близняшкам придумала? Мы их между собой Рамом и Шиамом называем. Ах, красотулечки, девчонки в боксе уже пищат, женихов делят.

- Это наши женихи! - смеялись соседки по палате, у которых родились девчонки.

Дарья долго не отдавала в бокс для новорожденных мальчишек под предлогом, что кормит двоих. Подолгу разглядывала сморщенные красные личики, пытаясь уловить сходство с отцом. Цвет глаз определить пока было невозможно, но вот пухлые губки и иссиня-чёрные шевелюры были явным признаком похожести.

Она думала дать им короткие и похожие имена, как, например, у индийских героев - Рам и Шиам. Поскольку была уверена, что родится сын, решила назвать одного в честь деда - Ефим. Нужно было второе, такое же звучное и ёмкое имя, и когда на ум пришёл Егор, окончательно утвердилась в выборе.

Желая найти хоть какое-то отличие у детей, чтобы потом не путать их самой, Дарья тщательно рассматривала своих малышей. Материнское сердце очень скоро подсказало ей эти отличия. Егорка, например, кричал не так громко, как Ефим, у Ефима же был другой завиток волос в ложбинке на шее.

Как и обещал директор школы, в судьбе Дарьи и малышей принял участие весь коллектив: её забрали с новорожденными из роддома, накупили детских вещей и две кроватки-качалки. Всё лето Дарьины девчонки-пятиклассницы по очереди нянчились с мальчишками. Приехала мать, привезла огромную двухместную коляску. Она уговаривала дочь вернуться в родной город и занять пустующую квартиру. Дарья была непреклонна, она ждала своего Сашку. Ольга Ефимовна вздыхала:

- И чего ты только ждёшь? Ждала сова галку, а выждала палку!

Ведь трудно тебе с ними одной!

- Конечно, трудно, мама, только мне помогают. Одни девчонки чего стоят. Мама, ты же выросла в Журавлях и знаешь, какие здесь замечательные люди!

Вместе с матерью сходили на ухоженные Дашкой могилы отца и мужа, бабушки и дедушки.


ШЕФСТВО


В ноябре славным карапузам исполнилось полгода. В конце месяца на побывку пришёл Робка Бондарев. Дарья жила, как во сне, она ждала, что вот-вот придёт в отпуск и Санечка.

До Робки не могли не дойти слухи, что у приезжей учительницы растут близнецы с глазами-вишнями, как у закадычного друга Сашки. Он уже думал было зайти к ней сам и убедиться лично, но что-то сдержало. Ведь Санька ни словом не обмолвился в письмах о ней. Тут еще Лизка-почтальонка нашептала, мол, от учителя географии у приезжей училки дети, сама видела, как он к ней похаживает.

Санька в отпуск так и не пришёл, а Дарья случайно в сельмаге подслушала разговор матери с другой женщиной, что моряков-подводников отпускают в отпуск только через два года. Дарью очень опечалила эта новость.

Вскоре наступил второй Новый год, который она встретила в деревне. Зима в этом году выдалась особенно суровой, пришлось наведаться в школу, чтобы через посредничество директора попросить у совхоза дополнительных дров. Она боялась, что их не хватит до весны: ведь ради детей приходилось протапливать печь два раза в день.

В школьном коридоре стояла звенящая тишина, дети сейчас на каникулах, учителя находятся либо в классных комнатах, либо в учительской. Она прошла по чисто вымытым половицам, заглянула в учительскую, там оказался один Вячеслав Николаевич. Дарья поприветствовала коллегу, он радостно поднялся навстречу:

- Дарья Григорьевна, Даша, зайдите хоть на минуту! Как вы, как малыши?

- Спасибо, у нас всё хорошо, я к Федосу Тарасовичу.

- Считайте, что сегодня вам не повезло, он уехал в районо на совещание. Даша, а может, я буду чем-то полезен?

- Пожалуй, что нет. Хотела у него спросить, нельзя ли ещё дров у совхоза выхлопотать, боюсь своих мужичков заморозить. Я, наверное, завтра приду.

- А где же ваши ребята?

- Ой, там девчонки опять шефство над нами взяли и ребята тоже. Девочки с малышами занимаются, а ребята снег расчищают и воды наносили столько, что нам на неделю хватит. Какие замечательные у нас дети, не правда ли, Вячеслав Николаевич? Прямо не представляю, что бы я без них делала!

Он смотрел на неё как-то странно, испытующе, потом ответил:

- Конечно, Дарья Григорьевна, дети у нас хорошие, но ведь в этом есть и ваша заслуга. Как вспомню экскурсии с детьми, классные часы с ними… Они ведь в вас души не чают! Вы их взяли в прошлом году, не так ли?

- Ну да, 5»б», нынче они в шестом, думаю, что вам их дали на время моего декретного.

- Не претендую, Дарья Григорьевна, у них только и разговоров, что о вас. Поверьте мне, эти дети запомнят своего учителя на всю жизнь. Учитель - это призвание. Я вас ещё прошлый год в этом убеждал: ваше место в школе! Подавайте документы в пединститут!

Дарья вздохнула:

- Какая мне теперь учёба, Вячеслав Николаевич… Буду брать академический отпуск, мне в этом году не защититься.

На следующий день Дарье не пришлось идти в школу. Уже в десять часов ей привезли целую машину дров. Она выглянула в окно, когда услышала, как из кузова посыпались дрова. Едва со двора выехала машина, опять набежали мальчишки и девчонки из 6-го «б». Мальчики рубили, девочки складывали дрова в поленницу. Руководил процессом учитель географии. Дарья, быстро одевшись, выбежала во двор:

- Ребята, Вячеслав Николаевич, спасибо вам большое!

- Раздувайте самовар, Дарья Григорьевна, сейчас будем пировать!

Он незаметно сунул что-то в карман школьника, подмигнув, шепнул: «Как договорились, пряников мятных, сушек с маком. Давай, одна нога здесь, другая там!»

Уложив дрова в поленницу, вся ватага ввалилась в дом учительницы. Девчонки по-хозяйски ворчали на ребят:

- А снежищу-то нанесли, быстро идите, отряхивайтесь, да дверь-то открытой не держите, вон, что морозу напустили, небось, дети в доме!

Мальчишки покорно выполняли все девчоночьи приказания. Потом румяные и разгорячённые все шумно и весело пили чай. Кому не хватило кружек, пили из блюдец, с рук на руки передавали Егорку и Ефима. Мальчишки удивлялись:

- Дарья Григорьевна, и как вы их только различаете, они совершенно одинаковые!

- И совсем они разные, - со знанием дела доказывали девчонки, научившиеся, как и мать, отличать близнецов друг от друга.

Потом заговорили о школьных делах. Вячеслав Николаевич сообщил, что к девятому мая запланировано много конкурсных мероприятий: стенгазеты, концерты и классные часы, посвященные юбилею Победы. Дарья оживилась:

- Ребята, Вячеслав Николаевич, я обязательно помогу вам. Можно будет пройти по домам и взять у ветеранов интервью, так? Можно на этом материале сделать замечательную стенгазету, а ещё лучше целых две! Возможно удастся раздобыть фотографии тех лет. Мы обязательно всё вернём потом ветеранам, это очень важно, ребята, надеюсь, вы понимаете?

Кто-то предложил инсценировку из поэмы о Тёркине, кто-то пообещал договориться с гармонистом и исполнить для ветеранов песни военных лет. Шумно и весело было за столом, уже по третьему разу вскипел самовар. Вдруг из горницы послышались звуки колыбельной песенки, все переглянулись и замолчали. Дарья, приложив палец к губам, тихонько приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Её мальчишки, уложенные в кроватки, сладко спали, убаюканные одной из девочек, дальней родственницей по отцу Дарьи.

Строгая нянька, выйдя из комнаты, приказала немедленно расходиться по домам: детям пора спать. Все беспрекословно подчинились. Дарья с любовью наблюдала, как её шебутные, непослушные в школе мальчишки на цыпочках последовали к дверям, с помощью жестов объясняясь, где, чьи валенки и одежки. В доме задержался лишь Вячеслав Николаевич. Когда захлопнулась дверь за ребятами, Дарья вновь подсела к столу и обратилась к коллеге:

- Вячеслав Николаевич, вы даже не представляете, какой сегодня устроили для меня праздник! Я вам так благодарна!

- Причём здесь я, Даша. Дрова выделил совхоз по первому слову Федоса Тарасовича.

- А ведь я не о дровах, Вячеслав Николаевич. Хотя и о них, конечно. Эта встреча с ребятами. Это же так здорово! Понимаете, школа - это одно. Для них важно вот так, по-домашнему, и чтобы они чувствовали, как мы к ним относимся. Мы ведь сейчас с ними на равных, как со взрослыми людьми. А они-то ребята! Вы заметили, как дети относятся к малышам? Не только девочки, но и мальчишки-непоседы. А как девчонки крутят мальчишками - ну, настоящие хозяйки!

Вячеслав явно любовался Дарьей, потом вдруг без предисловий выпалил:

- Дарья Григорьевна, Даша, ты замечательный человек! Знаешь, не умею ходить вокруг да около: выходи за меня.

Дарья смутилась до слёз, бухнула первое попавшее:

- А мои ребята, разве для вас это не препятствие?

- Нет. Я даже не хочу знать, кто их отец, тем более, людская молва приписывает отцовство именно мне. Если ты согласишься, мы зарегистрируем брак, и я усыновлю их.

Она вздрогнула от неожиданности, в её взгляде промелькнул явный испуг:

- Извините, Вячеслав Николаевич, я по-прежнему люблю отца малышей и откажусь от него только в том случае, если он нас не признает. Прошу вас в будущем не возвращаться к этой теме, и… Словом, не приходите больше ко мне домой… Извините, я очень хорошо отношусь к вам, но после ваших слов это будет лишним для нас обоих…


БЕГСТВО


Летом, когда близнецам исполнился годик, Дарья как-то отправилась с ними в центр села, надеясь зайти в детский сад и поговорить с заведующей об устройстве детей в ясельную группу. До этого она крайне редко выносила детей на люди. Возвращаясь назад, увидела у дома Ермаковых двух женщин, одной из которых была мать Саши. Поравнявшись с ними, приветливо поздоровалась, с намерением беспрепятственно пройти дальше. Но женщины явно специально перегородили ей дорогу, заговорили будто бы о пустяках, ненароком заглядывая в коляску.

- Вот они, какие большие! Поди, ходят уже на своих ногах? - поинтересовалась женщина, в которой Дарья узнала мать своего ученика.

- Только начинают.

- Мальчишки ленивые, девчонки раньше ходить начинают, - подхватила Сашкина мать. - А сколько им уже, милая?

- Вот пятого по годику исполнилось.

- Ух, чужие-то как быстро растут! Вот ведь бросил какой-то паразит, прижил детишек и был таков!

- Он не паразит, он очень хороший человек, вон какие мужички у меня!

Мальчишки, разбуженные голосами, возбуждённо задрыгали ногами. Затем опираясь на локти, сели и радуясь, что мама рядом и чьи-то чужие тёти приветливо улыбаются им, стали таращить свои глазёнки-вишни, улыбаясь во весь рот.

Марфу будто подменили, она даже с лица спала, спохватившись, всплеснула руками:

- Ой, бабоньки, молоко ведь у меня! Молоко я кипятить поставила, - она спешно убежала в ограду дома.

Вторая женщина понимающе покачала головой, крикнула Марфе вдогонку:

- Так я зайду, Марфушка, вечером? Марфа только рукой махнула в ответ.

Женщины ещё перебросились несколькими ничего не значащими фразами и разошлись по своим делам. Марфа, тем временем спрятавшись в бане, пребывала в полном смятении. Она не знала, радоваться ли ей, или огорчаться. Знала только, вернее сразу признала, что дети учительницы - единокровные внуки. Только лишь открыли мальчишки глаза и уселись в коляске, всякие сомнения улетучились прочь: Санькины дети!

«Вот и накаркал проклятый Ярохтей! - горько качала она головой,

- Ой, Царица небесная, что же мне теперь делать? Написать Саньке? Бабы сказывают, больно тяжёлая служба у него, по полгода под водой живут. Пойти к ней самой? Что она ей скажет? Предложить свою помощь? А может не Санькины они вовсе? На деревне-то всякое болтают, вон Лизка почтальонка говорила: из суда ей какая-то бумага приходила».

Вечером неосторожно поделилась мыслями с товаркой. И покатились по деревне сплетни, одна краше другой. Немало вестей на своём «хвосте» перенёс и дед Ярохтей. Через три дня после встречи у дома Ермаковых он наведался к Дарье. Она только что усыпила детей, и, прикрыв дверь, пригласила деда к столу, налила в чашку чай. Сама специально занялась делом, зная: если уделить деду внимание, он до вечера не уйдёт. Дед перелил чай в блюдце, прихлёбывал со смаком.

- Ну, что, девка, как твоё житьё?

- Всё хорошо, дедушка, растём помаленьку.

- А что, Санькя-то пишет?

Она не ответила, только плотнее сжала губы.

- То-то, и не напишет, попомни моё слово: бусурмане оне, как есть бусурмане! Слыхала, чё Ермачиха-то блажит? - тянул своё Ярохтей. - Надысь говорят, в омморок хлопнулась, инда бабы-то к стенке припёрли, мол, Санькины дети у училки. Отпирается, как есть отпирается, говорит, на что оне нам бесприданные? Баит, будто бы ты силком, девка, пацанят-то своих к ей в руки толкала, а она стало быть побрезговала имя.

У Дарьи пунцовым цветом вспыхнули щёки, а из глаз ручьём полились слёзы. Она в отчаянье вскрикнула:

- Неправда это всё, дед Ярохтей!

В комнате заплакали детишки, Дарья бросилась туда. Дед тут как тут, суёт свой нос в двери:

- Э-э-э! Как есть бусурманская кровь!

- Сам ты, дедушка, басурман, не приходи к нам больше!

- Ах, вот ты какая, я ж говорю, птаха залётная, - дед зашаркал к дверям, на ходу рассуждая: - Пропал Санькя, пропал!

Дарья проплакала весь оставшийся день от обиды и беспомощности. Что она сделала этой женщине? Ведь ни разу, ни словом не обмолвилась, от кого родила мальчишек. Не упрекнула, не попросила помощи. Ещё этот несносный дед, во все дырки суёт свой нос, видно, и впрямь на селе без сарафанного радио не бывает.

Наступившая ночь была темным-темна, расчерченная проливным дождем. Дарья лежала без сна, мучительно соображая, что делать и как теперь себя вести при встрече с матерью Сани, по сути, родной бабушкой детей? И чего она ждет? Вот придёт он из армии и также откажется от них. Позор, какой позор! Наверное, правильно мать говорит: «Ждала сова галку, а выждала палку». Уехать отсюда в родной город, не дожидаясь окончательного унижения.

До начала нового учебного года, уволилась, и, собрав свой небогатый скарб, уехала на выхлопотанной Федосом Тарасовичем совхозной машине…

- Слыхала, Маршищка, - рапортовал дед Ярохтей в доме Ермаковых, - Убегла суседка моя! Как есть усё из казёнкинского домишки в кузов покидала и уехала, тольки пыль на колесе.

Марфа изо всех сил крепилась, чтоб не показать деду истинное отношение к учительнице и её детям. Дед, не дождавшись от Марфы ни единой реплики, поплёлся домой, а там уже изводил разговорами жену, слово в слово повторяя о том, что «усё из казёнкинского дома свезли». Бабка Кристина сердилась:

- Она же ему внучка родная, чего ты разоряешься, старый?!? Да и чего там свозить: ребячьи кроватки, одёжки да коляску? Так это её законное!

Дед, забравшись за печь, тявкал оттуда:

- А самовар, девка?! Самовар чей?

- Ах, ты, старый чёрт! Твой ли, чё ли?

- А чей?

- Так ты ж его у Ольги после смерти Ефима выклянчил! Дед высунул нос из-за печи:

- Ёна мне яго в память от Ефимки сама подала!

- Как жа, сама! - ехидничала бабка, - Знаю тебя, ты ж, как репей, к заднице прилипнешь, и не отстанешь!

- А ты, прорва! Как есть, прорва! Кто тебе просил самовар отдавать?

Бабка Кристина, подбоченясь, в свою очередь заглянула за печь:

- А ты всё не нагребёсси, тебе своего мало, ещё чужое прихватишь!

Дед выскочил из-за печи:

- А ты, глупая курица, от себя гребёшь! - и, в сердцах хлопнув дверью, выскочил из дома.

Марфа Ермакова тайно пыталась узнать, куда уехала Дарья с детьми. Вскоре уволился и уехал из Журавлей и учитель Григорьев.

В декабре нагрянул после демобилизации Робка Бондарев. Несколько дней спустя заглянул в дом к Ермаковым. Марфа печалилась, что Санечка так и не побывал в отпуске, а Робка, вот уже насовсем пришёл. Робка в свою очередь, осмелился, спросил:

- Тётка Марфа, болтают, что учительница от Саньки близняшек родила, это правда?

Марфа взмолилась:

- Ой, Робушка, правда-неправда, сама не знаю. Только не пиши ты ему, Христом богом прошу, неровён час, сам придет на побывку, лучше сама с им поговорю. Да хоть и ты, только дома! Говорят, шибко тяжёлая у его служба, стало быть ни к чему расстраивать. Он ведь, Санька, горячий, но добрый, мать моя покойница сказывала, что отец мой таким был, да я и сама малость его помню. Боле-то ему никто не пишет, акромя меня и тебя.

- Ладно, тётка Марфа, - пообещал Робка, - Дождёмся его, тогда и обговорим это дело.

- Ага, Робушка.

- Ну, а вы, тётка Марфа, видали близняшек?

Марфа приложила к губам угол платка, в глазах сверкнули слёзы:

- Видала, - впервые открыто высказала наболевшее, - Его парнишки, уж так похожи! Только волосы ещё чернее, ровно цыганята. Поди, слыхал, кто мой отец?

Робка утвердительно кивнул головой. Марфа продолжала:

- Всё сердце изболелось!

- Ну, а чего вы расстраиваетесь? У них же мать есть, - попытался успокоить, Робка.

- Знамо, мать, а без отца-то разве гоже? Их вон и так, безотцовщины, по белому свету!


ВЕСТЬ


Отгуляв положенное, Робка устроился водителем в автопарк хозяйства. В зимнее время готовились к весенне-полевым работам. А так как машину ему выделили не из новых, первым делом пришлось собирать её по винтику. Часто за недостающей деталью приходилось наведываться в склад запчастей, где работала приезжая девушка Валя. Укутанная в тёплую пуховую шаль, в больших валенках с калошами и в синем рабочем халате поверх телогрейки, Валентина смотрелась неуклюжим медвежонком.

Но однажды он увидел её в клубе и откровенно залюбовался красивой стройной девушкой. Пригласил на танец, а на другой день в кино, и закрутился роман, закончившийся предложением руки и сердца. Валя дала согласие, и молодые подали заявление. Свадьбу наметили на начало марта. Робка ждал из армии Саньку, полагая взять его в свидетели, или, как называли в деревне в дружки. Тем более, что сам он сообщил, что придёт на побывку в конце февраля.

Однако минул февраль, а от Саньки Ермакова не было ни слуху, ни духу. Робка нервничал, принципиально не желая назначать в свидетели другого парня. Ведь ещё до армии договорились с другом: кто первый женится, берёт другого в свидетели.

Бравый матрос-черноморец в чёрной суконной шинели и таких же чёрных клёшах появился в деревне в канун свадьбы. Друзья ликовали, встретившись, а вечером устроили проводы Робкиной холостяцкой жизни. Робка не решился сказать в этот вечер другу о родившихся у учительницы близнецах, полагая, что скажет об этом после свадьбы, мало ли как Сашка прореагирует. Свадебное торжество гуляли в Доме культуры. Санька надел почищенную, отутюженную форму. Подросшие невесты не

сводили глаз с красавца-матроса, каждая мечтала о внимании.

Уже далеко заполночь, когда уставшие подгулявшие гости стали расходиться по домам, к Саньке подплыла Ленка Гаврилова:

- Матросик, можно тебя на пару слов?

Саньку передёрнуло, он вспомнил ту ночь и решительно отверг похотливую землячку. Та презрительно скривила губы:

- Не хочешь, как хочешь, вообще-то, это тебя касается, матросик.

Он смотрел на неё изподлобья, презрительно:

- Так говори, что там меня касается?

- Пойдём прогуляемся? - видя его нерешительность, захохотала Ленка. - Ты что же, Ермачёнок, баб боишься?

Вихляя рыхлыми бёдрами, выкатила из дверей клуба, взглядом маня его за собой.

Санька не мог спасовать и тоже решительно направился на выход. От Роберта не ускользнула эта сцена, он нагнал друга:

- Санька, слышишь, не ходи с ней!

- Да я чё, дурак, сейчас вернусь!

Он выскочил, в чём был, не надев шинель. Ленка стояла, привалившись к стене, ждала. Лишь только Санька вышел на улицу, она повисла, обвила его шею жаркими руками, лезла мокрыми губами, дыша перегаром. Саньку передёрнуло от омерзения, ведь сегодня он был совершенно трезв. Он решительно высвободился из её объятий, грубо оттолкнул:

- Ты дурью не майся, дело говори, иначе я пошёл!

Ленка быстро смекнула хитрым бабьим умом, что должна выкинуть козырь, иначе действительно уйдёт:

- Да ты не ершись, Санечка, небось, помнишь учителку?

- Помню, и что?

- А то, что пацанов она от тебя родила - близняшек, все бабы говорили: «Ермачёнок вылитый!» А она…

Санька не дал договорить, скрипнув зубами, как мужика сгрёб за грудки, подпёр к стене:

- Что она? Говори, сучка похотливая!

- Эй, ты, полегче! Уехала твоя училка, собрала ребятишек и уехала.

Санька отпустил женщину, упершись в каменную стену лбом, отчаянно бил кулаками над головой, скрипел зубами.

Даже видавшая виды Ленка растерялась:

- Да ты шальной, матросик? Чё так раскис? Пошли, утешу!

- Пошла отсюда! - по его щекам катились крупные злые слёзы.

- Пошла, я сказал, иначе я за себя не ручаюсь!

И когда Ленка, хмыкнув, потопала вразвалочку прочь, Санька набрал пригоршню зернистого мартовского снега, откусил от снежка, с остервенением захрустел зубами, потом умыл остатками разгорячённое лицо. Долго глядел в звёздное небо, в оцепенении не решаясь двинуться с места. Мимо, выбежав из двери, со смехом пробежали девчонки. Самая отчаянная задержалась:

- Санечка, идёмте с нами гулять! Он словно очнулся:

- Идите, девчата, я догоню.

Решительно зашёл в клуб, снял с вешалки шинель, с силой натянул на плечи, аж сукно по швам затрещало. Не застёгивая полы, направился к жениху с невестой. Знаком отозвал Роберта:

- Робка, дай непочатую бутылку водки, а еще лучше две, потом сочтёмся.

Роберт видел, что на друге лица нет, безропотно подал бутылки. Санька запихнул их во внутренние карманы шинели, и, запахнувшись крест накрест руками, направился к выходу. Робка поспешил следом:

- Саня, ты чего? Ты с этой? Брось, найди хорошую девчонку, тебя любая дождётся. Вон, посмотри, сколько уж по тебе сохнет!

Вместо ответа друг как-то болезненно сверкнул глазами.

Роберт невольно прикусил язык, вмиг догадавшись, спросил:

- Что тебе Ленка сказала?

- Сказала! А ты знал?

- Санька, давай завтра поговорим.

- Ты знал?!? - Санька не отводил пристального взгляда.

- Как тебе сказать… Был разговор с твоей матерью.

- И что она тебе сказала?

- Просила пока не говорить, мол, дождёмся, тогда и скажем.

Санька приблизился:

- Ты толком говори: мои пацаны?

- Мать говорит, на тебя маленького похожи, только волосы ещё темнее, чем у тебя. Как цыганята.

Санька, махнув рукой, выскочил из клуба. На дороге, приплясывая, ожидали девчата. Окликнули:

- Идёмте быстрее, холодно!

- В другой раз, девушки, в другой раз.

Он свернул за угол и растворился в темноте глухого переулка.

Утром Робка зашёл к Ермаковым, и, узнав, что Санька не ночевал дома, в поисках друга оббежал полдеревни. Ещё издали увидел деда Ярохтея. Навалившись на забор грудью и положив локти на забор, дед распекал свою бабку:

- Прорва коломенская, угораздило мене на табе жанится! - дед явно играл на публику, - Найда ты и есть найда.

Поравнявшись с домом деда, Робка поприветствовал:

- Здорово, дед.

- Здоровея видали! Кого ищешь, молодожёнец? - и, не дожидаясь ответа, добавил: - Никак матросика заморского? - дед уже семенил навстречу Роберту.

- Ты, дед, дело говори! Видел его?

- Видал, спит твой матросик на пече.

- Где? - недоумевал Робка.

- А вон, в казёнкинском домишке, стало быть, иде зазноба евонная жила. Усю ночь дрова в пече палил, я по нужде на двор ночью вышел, глядь, из трубы Ефимовой дым столбом, ажноть искры летять. Свят, свят, думаю, никак нечистая сила проказит!

Дед рассказал, как не поленился и пошел на усадьбу Казёнкиных. Лез по чьему-то следу, утопая в снегу, его природное любопытство пересилило даже страх. Заходить в двери не рискнул, припав к окошку, высматривал - кто там внутри? Жарко горели дрова в русской печи, отчётливо вырисовывая сидящего на скамье человека. Присмотревшись пристальней, дед понял, что человек пьёт прямо из горлышка бутылки.

«Матросик!» - невольно воскликнул он. И как ни велико было его любопытство, зайти в домик не решился.


РАЗГОВО С МАТЕРЬЮ


Кое-как отгуляв второй день на свадьбе друга, Санька явился домой угрюмый, сел за стол, попросил горячего чаю. Марфа сердцем почувствовала, что сын чем-то озадачен, засуетилась, предлагая разные угощения.

- Сядь, мам, давай поговорим.

Марфа робко присела на край стула, знала, о чём пойдёт речь. Вот и пришло время сказать сыну правду. Санька выжидал, пристально глядя на мать. Марфа спокойно сказала:

- Спрашивай, сын.

- Ты их видела, ма?

- Видела.

- Мои?

- Врать не стану: твои, и мои. У нас ведь в роду особая отметина.

Мать и сын понимали друг друга с полуслова.

- Почему ты молчала?

- Тебя ждала.

- Как мне их теперь найти?

Как о давно решённом, она просто сказала:

- Не иголка в сене, кто ищет, тот всегда найдёт. Можно в школу сходить, в сельский Совет, там наверняка знают, куда уехала. А ещё проще, к Мише Плаксину обратись, он их до самого дома отвез.

Санька оживился, едва мать выговорила эти слова. Глаза вспыхнули радостью надежды. Вскочил из-за стола, сдернул с вешалки шинель, кинул на ходу:

- Мам, я к Мише.

Лишь за сыном закрылась дверь, Марфа отомкнула ящик большого комода, вытащила небольшую коробку, открыв, любовалась содержимым. Затем взяла со дна фотографию, долго вглядывалась в полузабытые черты человека в военной форме. Снимок убрала обратно в комод, а коробку тщательно обернула газетой, обвязала старым пояском. Ждала сына.

Санька вернулся в приподнятом настроении, с порога заявил:

- Мам, завтра еду.

Марфа, поставив перед сыном коробку, сказала:

- Сынок, тут вот подарочек от меня, ты уж передай.

- А что там, ма?

- Это чисто женское, думаю, понравится, - Марфа отчего-то смутилась. - Знаешь, сын, я перед ней тоже вину чувствую. Дети её - наша кровь, я это сразу поняла, надо было пойти к ней, да вот как-то без тебя не решилась, а теперь мне это покоя не даёт. Ты эту посылку только ей в руки отдашь, договорились?

Михаил Плаксин даже схему нарисовал для Саньки. На прощание уверил, что найти Дарью очень просто.

- Номер квартиры не помню, второй этаж направо.

На следующий день к обеду Санька был в том городке. Легко отыскав Привокзальную улицу и указанный земляком дом, постучался в правую дверь на втором этаже. Открыл ему пожилой незнакомый мужчина. После короткого разговора и расспросов, Санька понял, что жильцы данной квартиры заселились в дом недавно. О предыдущих ничего не знают.

Он обзвонил все квартиры на трёх этажах, полученные сведения были расплывчаты. Кто говорил, что Дарья с детьми уехала в областной город к матери, кто утверждал, что вышла замуж, а куда уехала, точно не знали. Тогда Санька решительно поспешил на железнодорожный вокзал, купил билет на проходящий скорый поезд. Полночи просидел на вокзале областного центра.

В семь часов утра позавтракав в привокзальной столовой, отправился в городской паспортный стол. Озерова Дарья Григорьевна в областном центре не значилась, как не значилась и её мать - Озерова Ольга Ефимовна. Задача с тремя неизвестными не решалась. Саньке не оставалось ничего, кроме возвращения домой.

Всё, что успел сделать за время отпуска: написал запрос в главное статистическое управление. Договорившись с матерью, что сообщит ему любые новые сведения о Дарье с детьми, Санька ушёл дослуживать.

Заветная коробка вновь была спрятана в комод и замкнута на ключ.


ДОЛГАЯ РАЗЛУКА


Саньке Ермакову оставалось до демобилизации всего ничего, когда из Журавлей пришло известие, что друг его детства Роберт Бондарев уехал с молодой женой в Забайкалье.

Весной на общем собрании работников автопарка хозяйства были объявлены условия соцсоревнований на весенне-осенний период полевых работ. За первое место по его результатам было предусмотрено внеочередное приобретение легкового автомобиля, за второе - новая квартира в строящемся доме на центральном отделении совхоза. Наконец, за третье место полагалась путёвка в Дом отдыха.

Бондарев загорелся победить в соцсоревновании. Всю весну он возил на поля удобрения и органику, затем зерно для посевных работ. Осенью - сенаж и силос, зерновые и зернобобовые. В результате, на удивление заслуженных работников со стажем, занял второе место. Со своей Валюшкой они уже мечтали о приобретении новой мебели. Но о победителях и наградах по результатам соцсоревнования официально ещё объявлено не было.

Общее собрание наметили на пятницу, а в среду Робку вызвали в профком. Он шёл в приподнятом настроении, ожидая похвалы в свой адрес. Но председатель профкома озадачил:

- Роберт, ты, конечно, достойно проявил себя в соцсоревновании, но-о-о, понимаешь, мы рассчитывали на несколько другой результат. Как бы тебе это сказать… В общем, в нашем коллективе есть более достойный и более нуждающийся в жилье работник - Журавлёв Иван Иванович.

Робка слушал в растерянности, не успев возразить.

Председатель продолжал:

- Нет, мы не собираемся подменять результаты соцсоревнований, мы честно объявим их на собрании, при этом ты попросишь слово и скажешь, что отказываешься от квартиры в пользу занявшего третье место Журавлёва.

Это прозвучало, как вопрос давно решённый. Робка взорвался:

- Зачем тогда были объявлены эти условия?

- Ты, Бондарев, не кипятись. Тебе мы дадим заявленную за третье место путевку в Дом отдыха в Ялту на двоих. Заметь, на двоих. Поедете с женой в декабре, отдохнёте.

У Робки дыхание от обиды перехватило, он выпалил:

- С женой? Хорошо же вы знаете своих работников, у моей жены срок родить в конце ноября, а вы нам путевку на двоих!

- Ну, хорошо, надеюсь, что эта путёвка по линии профкома не последняя, поедете в другой раз.

- Нет уж, спасибо, в другой раз у вас найдётся еще один более достойный, чем я.

- Так ты не пойдешь на уступку, Бондарев? Тебе не стыдно перед старшим товарищем, ведь у него четверо детей?

- Лично против него я ничего не имею. Только если он достойный, дайте ему квартиру просто так, а не по результатам соревнования.

- Ну, уж это мы как-нибудь решим без тебя. Иди, Бондарев! Робка вылетел из кабинета как ошпаренный, но стиснув зубы, решил никому не говорить об этом разговоре. Однако когда на общем собрании в Красном уголке было объявлено, что он, Роберт Бондарев, занял третье призовое место и путёвку в Дом отдыха, он вскочил с места и выкрикнул:

- Вы мне ещё вместо зарплаты трудодни выставьте, и дело в шляпе!

Он вышел из помещения, громко хлопнув дверью, а на следующий день принес заявление об увольнении по собственному желанию.

Жена Валентина давно уговаривала поехать на её родину, теперь выбора не было. Роберт написал Саньке отчаянное письмо о том, как его несправедливо обидели, и уехал из Журавлей, расставшись с другом на долгие годы.


ТРУДНАЯ ДОЛЯ В НАСЛЕДСТВО


Учитель географии, пытаясь разыскать Дарью и не застав её дома, загадал: «Если дождусь её в течение часа, она станет моей женой». Дарья пришла полчаса спустя. Неподдельно обрадовалась гостю, пригласила зайти, потом позволила остаться.

Узаконив отношения официальным браком, Вячеслав подал документы на усыновление Дарьиных детей. Но в квартире матери молодожёны прожили недолго. Муж убеждал её поехать к нему на родину в Краснодарский край, где фрукты и море, где их мальчишкам будет хорошо. Дарья не решалась уезжать далеко от матери, но когда получился выгодный обмен по квартирам, окончательно сдалась. Так семья Григорьевых оказалась в богатой станице Кубани.

Судьба играла в преферанс, разбрасывая, словно карты, своих дам и королей. Моряк-черноморец вернулся в Сибирь, его возлюбленная с сибирскими корнями оказалась близь Чёрного моря.

Коротким оказалось семейное счастье Григорьевых. Будто рок преследовал Дарью. Повторялась судьба матери: пьяный тракторист оборвал жизнь Вячеслава, врезавшись в их мотоцикл. Дарья сидела с детьми в коляске мотоцикла, только и успела прижать их к груди, и, наклонившись вперёд, прикрыла детские головки руками. Приняв удар на себя, она сохранила детям жизнь. С тяжёлым сотрясением головного мозга и травмой позвоночника молодая женщина была доставлена в краевую больницу и похоронить мужа не смогла.

Ольга Ефимовна, извещённая телеграммой, забрала детей.

Едва оправившись от травм, Дарья тоже уехала к матери.

В народе говорят: пришла беда - отворяй ворота. После инсульта ушёл из жизни муж Ольги Ефимовны. Так женщины остались одни со своей трудной долей: дочь на костылях, с мизерной пенсией по инвалидности и детским пособием, и мать - учитель начальных классов.

Дарья не сдавалась. Пройдя курс реабилитации, продолжала работать над собой, испробовав для этого различные средства и методики. Не было счастья, да несчастье помогло. Ольга Ефимовна, видя упорство дочери, подсунула ей старую, истрёпанную книгу отца-травника. Дарья не на шутку увлеклась, сама того не подозревая, что это увлечение не только окончательно исцелит её, но и станет в дальнейшем средством к существованию.

Она восстановилась в институте, на заочном отделении, переведясь на факультет биологии. Успешно защитила диплом и поступила в аспирантуру. Затем защитила кандидатскую диссертацию. В областной газете появилась постоянная рубрика от травницы Дарьи Григорьевой.

В течение пяти лет преподавала в стенах родного института, но после инфаркта у Ольги Ефимовны уволилась и занялась исключительно травничестом на дому. Сыновья росли на радость матери и бабушки. Летом всей семьей уезжали на загородную дачу, расположенную в лесном массиве, где Дарья, как когда-то дедушка Ефим, заготавливала травы и коренья.

И вновь судьба послала испытание: грянули перестройка и развал Союза, не стало Ольги Ефимовны… Дарья хваталась за всё, чем можно заработать на жизнь. Мыла полы, пробовала торговать на рынке, ведь мальчишки учились уже в восьмом классе и нужно было всерьез задумываться о будущем образовании.

Очередная идея пришла сама собой: она занялась репетиторством на дому, подготавливая будущих студентов к поступлению в институт по своему предмету, заодно занималась и со своими ребятами, не раз поднимая любимую тему о белых журавлях.

По окончании школы Егор и Ефим поступили в Сибирский Федеральный Университет на факультет орнитологии. Дарья устроилась в гимназию преподавателем биологии. Она мечтала когда-нибудь съездить в Журавли, но не решалась, боясь встретить там отца мальчишек.

Будь судьба к ней более благосклонной, встретиться бы им в городе, куда Санька приехал учиться после службы в армии.


СЕМЕЙНАЯ  РЕЛИКВИЯ


Сашка Ермаков, вернувшись из армии, не задержался в Журавлях, поступил в институт в областном центре. После окончания вуза уехал по распределению в Якутию. Женился, родилась дочь, которую он назвал Дарьей.

Последний раз навестив мать, он почувствовал невольную тревогу за неё: совсем сдала. Журавли уже катастрофически обезлюдели, нужно было забирать мать к себе. Провалявшись ночь без сна, утром он решительно заявил:

- Мам, не могу я тебя здесь оставлять, собирайся, поживёшь у нас. Если понравится, останешься. А не понравится, будем думать, как быть дальше.

Марфа с грустью посмотрела на сына:

- Сядь, сынок, не суетись. Никуда я с родного угла не поеду!

Санька думал было убедить мать, но она настойчиво :

- Ты лучше послушай меня. Другого раза может не быть, чувствую, совсем слаба я стала.

Как по сердцу резали материнские слова, чувство сыновней вины сдавливало горло, и, повинуясь ей, он слушал последний наказ.

- Ты помнишь, сынок, ту коробку, что я тебе велела передать Дарье Озеровой?

Он только молча кивнул головой. Мать, опираясь о стол рукой, встала, медленно побрела в комнату, где по-прежнему стоял старинный комод. Недолго повозившись там, вернулась с заветной коробкой, бережно положила на стол. Затем открыла крышку и вытащила лёгкие женские туфли-лодочки бежевого цвета с кокетливым маленьким каблучком. Подала сыну чёрно-белый снимок:

- Это твой родной дедушка Раджа.

Александр долго разглядывал фото, с удивлением находил поразительное сходство со своей внешностью. Перевернул, с улыбкой прочёл наивную подпись. Выжидающе смотрел на мать. Она поведала сыну длинную историю своей жизни и главную тайну, которую хранила столько лет.

Оказалось, что, расставшись в тот далёкий смутный год с любимой женщиной и малой дочерью, Раджа не ушёл окончательно из жизни Марфы. А напомнил о себе долгие годы спустя через мужа и Санькиного отца Константина. Это для окружающих фронтовик Константин Ермаков был случайным приезжим человеком. На самом деле он искал Марфу, чтобы передать ей посылку от отца.

…Кадрового военного Раджу и солдата Константина судьба свела на фронте, после того, как их взвод попал в окружение, а затем в плен. Раджа убедил группу военнопленных, что нужно бежать, пока их не увезли глубоко в тыл врага. Да и благо линия фронта рядом - рукой подать. Ночью, в кровь раздирая руки и буквально зубами разжимая колючую проволоку, удаётся сбежать десяти бойцам во главе с Раджой. Передвигались перебежками, рискуя погибнуть от огня своих.

Константин буквально на себе вынес раненого Раджу на позиции советских войск. В последний момент зацепило и его - сквозное ранение в голень, задета кость и сухожилье.

Долгое мытарство в прифронтовом, а затем и тыловом госпиталях сблизило солдата и командира. Раджа поведал Косте заветную тайну о том, что в далёкой Сибири у него осталась дочь Марфа, рождённая после Первой мировой войны от русской женщины Акулины. После расставания с незаконной женой и внебрачной дочерью, Раджа примкнул к группе активистов-революционеров. В его жилах текла горячая бунтарская кровь, и все свои силы и буйный темперамент он самоотверженно бросил на борьбу за светлое будущее. Позднее он вступил в ряды Красной Армии.

Оценив рвение и отчаянность, с которой храбрый боец выполнял боевые задания, командование приняло решение направить его в Хабаровск, в военную школу. Раджа намеревался разыскать Лукерью и дочь, забрать их с собой на Дальний Восток, куда он был направлен на службу в воинскую часть. Но, приехав в Журавли, он окольными путями вызнал о горькой участи жены и дочери. Не рискнув пойти в дом к старику Филарету, Раджа уехал, так и не узнав до конца о судьбе Марфы…

Как кадровый военный он отчётливо осознавал, что после госпиталя подвергнется жесточайшей проверке. Потому и доверил свою тайну простому солдату, в глубине души надеясь на чудо. Он попросил солдата заучить на память адрес и фамилию Филарета Савельева. Дал наставления, как вести себя на допросах и что отвечать, если арестуют и его.

Вскоре жуткие предчувствия командира сбылись: всех спасшихся в ту ночь из плена подвергли жесточайшим проверкам органы НКВД. Но судьбе было угодно, чтоб солдат и офицер встретились вновь. Эта встреча произошла в Берлине, на ступеньках Рейхстага. Пройдя через горнило проверок, Раджа вновь был отправлен на фронт. В марте 1945-го его дивизия находилась на территории Германии, контролируя территории, освобожденные от врага. В расположении этой же дивизии, только в подразделении под командованием другого командира, воевал и солдат Ермаков. До победы оставался месяц.

Когда в мае была объявлена безоговорочная капитуляция, в Берлине творилась невообразимая радость и движение. Многие стремились к оплоту фашистской власти, чтобы взглянуть на ненавистное здание и победоносно расписаться на его стенах для истории. Вот тут и встретились солдат и офицер. В задушевной беседе Раджа вновь просил солдата об одолжении навестить в Сибири деревню Журавли и попытаться разузнать о судьбе дочери.

Зная, что самому ему предстоит на долгие годы оставаться дослуживать в Германии, Раджа вручил Константину посылку для дочери, в которой лежали лёгкие бежевые туфельки. Туда же он вложил свою фотографию в офицерской форме. Подписал на обороте красивым курсивом: «Любимой дочери от отца. Быть может ночью в глубоком сне, коснется память обо мне. Берлин, 1945г.»

Демобилизованный солдат Ермаков первым делом вернулся в родной город Смоленск. До сих пор достоверно не зная о судьбе своей семьи, он застал на месте своего дома руины, а от соседей узнал о трагической гибели жены и двух дочерей-подростков, не успевших эвакуироваться из города.

Убитый горем солдат целый месяц добирался до сибирского села, питая слабую надежду на встречу с дочерью Раджи. В трудном пути ему ни разу не пришла мысль выменять посылку на хлеб или другое пропитание. Однако на этот раз удача не отвернулась от него: в Журавлях он легко отыскал дом Филарета, и, поприветствовав вышедшую навстречу к нему Марфу, объяснился с девушкой.

Марфа была и рада и испугана визитом чужого человека, но встретила очень приветливо. А, выслушав его трагическую историю, всем своим женским существом пожалела солдата, проникшись его добротой и верным словом, данным командиру. Константин Ермаков остался на сибирской земле, женившись на дочери Раджи. Марфа, в свою очередь, поведав о своих мытарствах и судьбе матери, сосланной в Норильск и сгинувшей в лагерях, умоляла мужа сохранить её тайну, никогда не упоминая о знакомстве с отцом.

Заветную коробку Марфа берегла пуще глаза. Подолгу смотрела на фотографию отца, смахивала набежавшую слезу, думая о чем-то только ей понятном. Иногда доставала туфли, гладила корявыми крестьянскими руками, нюхала добротную кожу, но надеть так никогда и не решилась, уж больно хрупким казалось заграничное изделие, не для её ножек, с разбитыми от непосильной работы и холода суставами.

Слушая мать, Санька удивлялся, как много не знал из жизни родителей. И как только матери удалось от него, малолетнего, утаить свой заветный «клад»? Помнил только, что один из ящиков комода постоянно находился под замком, возбуждая нездоровое любопытство. И как мать отходила их с Робкой столовым полотенцем за то, что пытались его открыть. Это сколько же лет она там пролежала?

Закончив свой рассказ, Марфа взяла с сына слово передать посылку Дарье, а её похоронить рядом с мужем и дедом Филаретом.

Спустя полгода Сашкина тревога за родного человека отозвалась срочной телеграммой: «Выезжай хоронить мать», отправленной соседями. Приехав в Журавли с женой и дочерью, Александр, пообщавшись на поминках с людьми, узнал, что приезжал друг его Роберт и увёз престарелых родителей к себе на Байкал. Умерли старики Ярохтей и Кристина, директор школы Федос Тарасович. Закрылась средняя школа, оставшиеся люди разъезжаются, в близлежащие сёла, в районный центр.


Часть III. ЗОВ РОДИНЫ


СТАВЬТЕ ПАМЯТНИК ДЕРЕВНЕ


Хоть и знал Роберт, что сгинула деревня без следа, а все ж тянуло в родные края: глазком взглянуть, может, осталась какая примета от родного гнезда. И, чем старше он становился, тем сильнее просыпалась в нём эта тоска. Мучила бессонными ночами, мысли в голове роились всякие.

Вот раньше люди жили в домах, а сейчас - всё больше в квартирах. Счастливы те, кому квартиру удастся сделать домом, хотя бы в чём-то похожим, пусть только по духу, на родительский. Вон, и жену блажь взяла: достань ей дорожки деревенские, да чтоб непременно на кроснах сотканные. Спрашиваю: «Куда они тебе?» - «В кухне, - говорит, - постелю». Натаскала в дом всякой старины: медный самовар, лапти, деревянные ложки. Набила луком капроновый чулок, вывесила напоказ. Тоже, видно, скучает.

Родительский дом… Когда-то он казался тесным и старомодным. Из всех удобств - русская печка, а у порога, смешно сказать, не синтетический, а связанный бабушкой из разноцветных тряпочек коврик. Однажды ты вырвался оттуда с радостью и облегчением в свою самостоятельную взрослую жизнь. Но почему-то не забылись с годами и старый хлам, с бережливостью хранящийся в кладовке и на чердаке - подызбице, как говорили в деревне, и коврик, и печка.

Как, оказывается, жаль утраченную навсегда возможность открыть дверь в тёплую тесноту старого дома, где ты жил маленьким, где тебя любили. Хорошо, если он хотя бы приснится, а ещё лучше съездить в родные края и посмотреть, что от него осталось…

Вызнав окольными путями о том, что многие деревенские после развала их деревни разъехались по соседним сёлам в поисках лучшей доли, он решил-таки съездить на родину. Основательно собравшись в дорогу, прихватив палатку и резиновые сапоги, топор и лопату, гостинцев для земляков, накануне выходных на своей машине отправился в путь.

Чем ближе подъезжал он к родным краям, тем узнаваемее становилась местность, тем слаще ныло где-то под ложечкой. Иногда перехватывало дыхание, он гадал: «Как-то она меня встретит - малая Родина?»

До родных мест оставалось километров двести, но Роберт решил заночевать в придорожной гостинице, не ломиться же ночью абы к кому, гостем непрошеным. Хорошо выспавшись, тронулся в путь, убеждаясь в правильном решении сделать остановку. Если все удачно сложится, он приедет на место к полудню, найдёт, где можно остановиться. Может, и старых знакомцев удастся повидать.

Показалось, что махом достиг районного центра, а вот и дорога, и указатель в ту сторону, где была его деревня с красивым названием Журавли. Дорога, хоть и не асфальтовое покрытие, а все же торная, отсыпанная щебнем. Во времена его детства и юности и этого не было. Правда, встречающиеся по пути деревни захирели, покосились почерневшие крыши домов, завалились ветхие заборы.

А вот и поворот на его Журавли. Не сказать, чтобы дорога была непролазная. Решил завернуть, авось, удастся проехать. Вскоре убедился, что она не заброшена, более того, виден след от грейдера. Гулко забилось сердце: «Может, не так страшно всё, как он слышал?» А вот и первая удача: полусгнивший электрический столб без проводов - первая веха на пути к их покосу. Значит, что-либо можно еще найти.

Он ехал вдоль заросших бугров, там, где была его улица, мысленно отмечая: «Это должно быть усадьба Ермаковых, а эта Литовкиных… А тут полуобгоревший тополь сохранился, чей же это? Ах да, кажется, бабки Володихи… А тут сруб полусгнивший, а вон еще. Стоп! Третий дом после Володихи - наш!»

Он резко затормозил, чуть сдал назад. Выскочив из машины, пошёл напролом через непролазный бурьян лебеды и крапивы туда, где торчали полусгнившие венцы брёвен. Огрубевшая, выросшая в полный человеческий рост крапива жгла нещадно, поумерив пыл Роберта. Вернулся к машине, вытащил из багажника штыковую лопату на коротком черенке, и, орудуя ею, вновь пошёл по проложенному следу, безжалостно срубая сорняки. Теперь пошла конопля, ядреная, терпкая. При ударе о комель с кустов


Как, оказывается, жаль утраченную навсегда возможность открыть дверь в тёплую тесноту старого дома, где ты жил маленьким, где тебя любили.


сыпалась обильная пыльца, распыляя желтую хмарь или «дурь», как её теперь называют. Огляделся вокруг: «Будто кто специально насеял!»

Роберт вывел тропу точно к тому углу дома, где было окно с форточкой. Рубил, притаптывая бурьян вдоль сруба, он знал, что ищет. Вот тут, под окном, четвёртое или пятое бревно должно быть с ложбинкой, той самой, годами вытертой пятками… Есть! Он нашёл то, что искал! На третьем от выкрошившегося фундамента бревне две выщербленных дорожки, отшлифованные ногами. Он припал на колено, гладил руками брёвна, радуясь своей находке. Заглядывал внутрь сруба, пытаясь мысленно восстановить в памяти немудрёную обстановку дома. Так же продираясь сквозь бурьян, обошёл сруб по периметру и с той стороны, где к дому был прилажен плетёный из ивовой лозы коридор, обнаружил остов железной кровати, проржавелой и исковерканной. Это была, без сомнения, кровать из их дома, он узнал её по кое-где сохранившейся зеленой краске. В горле застрял горький ком. Точно так же орудуя лопатой, Роберт обошёл все подворье. У завалившегося погреба подобрал чугунок, подумал: «Увезу, мне память и жене радость - старина» Решил проехать на машине до конца несуществующей деревни, а завтра вернуться и выпилить

тот участок бревна с ложбинкой. Из раздумий его вывел окрик:

- Зёма, ты чего там ищешь?

У его машины стоял мужчина, рядом припарковалась белая

«Нива». Роберт обрадовался живой душе, поспешил навстречу, вглядываясь в его лицо. Тот улыбался широко во весь рот, рассуждая вслух:

- Никак, Робка Бондарев? Как есть Робка!

Роберт смотрел обескуражено, спохватившись, протянул правую руку:

- Здорово, земляк! Убей, не узнаю.

- А я тебя сразу узнал: ты батя вылитый - Иван Бондарев! А меня не узнаешь?

Роберт вглядывался, мучительно вспоминая:

- Подожди, не говори, подожди, вспомню! Мать честная!

Вовка Белозёров?

- Я самый! - обрадовался земляк. Обнялись крепко, балагурили.

- Какими судьбами в наши края?

- Не говори, на родину потянуло, сил нет! А вот и первая удача - тебя вот встретил.

- Да наших-то тут много: Плаксины оба - Анатолий Степанович и Миша, Сашка Журавлёв, Томка Озерова, Игорь Болотников.

- По соседним деревням?

- Да, тут все, в Ждановке.

- Да ты что?!? Вот видишь, не зря приехал. А про Саньку Ермакова не слыхать, где он?

- Санька науку двигает, говорят, в Томске.

- Так, так… Ну, слушай, рад я! Так ты, говоришь, Миша Плаксин? Не в службу, а в дружбу, сведи меня с ним! А сам чего здесь?

- А у меня покос рядом, копны на той неделе поставил, а тут дожди, смотрел, чтоб не загорелись. Еду обратно, смотрю, кто-то шарится по бондаревской усадьбе, ну, думаю, не иначе как ты, кому тут ещё чего понадобится?

Остановившись у Михаила Плаксина, Роберт оповестил всех бывших журавлёвцев о своём приезде и о предложении встретиться в выходной на Крестах. Он не скупился, купил в соседней деревне барана на шашлыки, предполагая освежевать и замариновать мясо на месте. Мангал, кастрюлю для мяса загрузили в машину Михаила, барана - в багажник Роберта.

Гулять - не работать, желающих посидеть с заезжим земляком, поговорить за жизнь, вспомнить былое собралось человек восемь. Сам Роберт Иванович что-то запаздывал. Когда его машина показалась в условленном месте, здесь уже наяривала гармошка. Роберт вышел из машины, поприветствовал компанию:

- Здорово, земляки!

Ему наперебой ответили. Спросили, где он так задержался.

- На кладбище ходил. Интересно получается: деревни нет, а кладбище есть.

- Эдак по всей России: где погост старый, там и от деревни пепелище ищи, - грустно сетовали земляки.

- Мужики, помогите барана вытащить, пущай травки перед смертью пощиплет.

Подскочил Володька Белозёров, вдвоем вытащили из багажника Роберта спутанного барана. Роберт снял с ног животного путы, перекинул верёвку на рога, которую, в свою очередь, прикрепил на валявшуюся в багажнике собачью цепь с карабином, укрепив на буксировочный крюк. Баран заблеял ошалело, задергался на цепи, но поняв, что не вырваться, успокоился, сомкнув в мосластых коленках ноги, таращился на людей.

- Гуляй, Барька, покуда мангал не приехал, - великодушно разрешил Роберт.

Среди вчерашних знакомцев трое было чужих: мужик с гармошкой, с выразительной мимикой лица, женщина интеллигентного вида, приблизительно возраста Роберта, а ещё один мужик, подогретый спиртным, уже пустился в пляс. Мужик был здоровый, выглядел он не таким, чтобы пьяным, но ходил и плясал как-то чересчур раскинув руки и расставив ноги. Казалось, что ему трудно удерживать равновесие.

Роберт невольно стал следить за мужиком. Одет он был, как и многие деревенские: в синтетические штаны с лампасами с фальшивой этикеткой от reebok, в чёрные кроссовки большого размера, у которых как-то неестественно загибались носки. Мужик, перехватил взгляд Роберта, плюхнулся на поляну рядом с ним, с ухмылкой спросил:

- Не узнаешь, Роберт Иванович?

- Нет, не узнаю.

- Олежка Зверев, - мужик скороговоркой матюгнулся, - Тремя годами млаже вас учился.

- А-а! Точно, извини, брат, не узнал! То-то я и гляжу, будто нашенский.

- Ишо как нашенский! - опять матюгнулся земляк.

Роберт вслушивался, пытаясь понять - такого мата он еще в жизни не слышал: во-первых, мужик говорил очень быстро, можно было разобрать только окончание «лять», а что следовало перед этим, расшифровать было невозможно. Но так как тот сыпал своё ругательство через каждое слово, Роберт наконец понял, что это просто какое-то «ноу-хау» деревенского разлива, состоящее из трёх матюгов сразу. Вернее, из отдельных слогов, наподобие того, как принято давать названия всяческим фирмам и компаниям. Снисходительно улыбаясь, он продолжал наблюдать за земляком. Тот оказался более чем словоохотливым:

- Что, Роба Иваныч, смотришь, совсем я старый стал?

- Да нет, нормально всё, но не узнал бы я тебя это точно - столько воды утекло.

- Ещё бы! А знашь, в какой я переделке побывал? Легче сказать, где я не был! Эту отметину на Северах заработал, - Олег стащил с ноги обувку и сдернул дырявый носок, обнажив ступню без пальцев. - На левой - такая же фигня!

- Отморозил что ли?

- Было дело. Эту, - он задрал правый рукав рубахи, указав на грубый рубец - На железной дороге.

- А там-то ты что делал?

- Так я ж там работал - на разъезде обходчиком. Потом на ферме работал. Там вообще умора, слышь, ночным сторожем. Раз набухался, просыпаюсь ночью, башка трещит, жрать охота. Думаю: пойду у доярок чё нибудь стрельну. Поставил чай, хлеб нашел, сахар, больше ни фига нет. Смотрю, на окне банка какая-то стоит. Ага, написано: «Любава», ну, думаю масло, наверное, открыл, понюхал, пахнет вкусно. На хлеб намазал, попробовал - пойдёт! Ишо намазал, короче все масло стрескал, чай выпил, и спать завалился. Утром доярки пришли, будят меня, орут, ругаются. Слышь, «Любава» эта оказалась кремом, доярки им титьки коровьи смазывают.

Перемежая свой рассказ смехом и импозантным матом, Олег окончательно вошел в раж. Роберт понял, что его не переслушать и постепенно переключился на гармониста. На вид ему было лет сорок, худощавый, небольшого роста. Пристроив гармошку на остром колене, растягивая меха, он пел пахабные частушки, как-то по-особенному выворачивая голову набок, кривил большой рот, а, завершая концовку, от удовольствия закрывал глаза.

Роберт подумал с иронией: «Кукла театра Образцова! Но как ему идет эта роль, артист, прирожденный артист!» Не удержался, сходил к машине, взял из бардачка фотоаппарат и сделал несколько снимков всей честной компании и гармониста отдельно.

Олег заинтересовался фотоаппаратом, вертел в руках, изучая. Гармонист, сменив наигрыш, затянул известную песню, её подхватили несколько нестройных голосов, лада не получалось - кричали кто в лес, кто по дрова.

Подъехала еще одна машина, кто-то радостно выкрикнул: «О, Миха приехал! Михаил Дмитриевич, а ты мангал привёз?» Вновь прибывший почесал в затылке:

- Мангал-то привез, а чё это у вас шашлык по поляне носится?

Все переглянулись в недоумении, Роберт, спохватившись, побежал к бамперу машины, ну так и есть: баран-то отвязался и был таков. Несколько мужиков во главе с Робертом, побежали к лесу, где баран преспокойно щипал травку, но, завидев преследователей, пустился наутёк. Мужики вернулись к столу ни с чем. Кто досадовал, кто смеялся, Роберт махнул рукой:

- Он тоже жить хочет, будем вегетарианской пищей питаться.

- А мы уж и так гитарианцы, скоро последней коровы лишимся.

- Правильно, вы так орали, вот баран с перепугу и решил убежать, - смеялся Михаил.

- Прибьётся к кому-нибудь, - успокоил гармонист.

- Вот дураки, - добавил Олег, - Барана-то не сфоткали, а как ты, Роба Иваныч, теперь докажешь, что это твой баран? Хоть бы фотку показал…

После общий разговор как-то сам собой перешел в русло, как бы хорошо было возродить деревню заново. Загалдели, размечтались, Олег предложил:

- Роба Иваныч, возвращайся! Если ты возьмёшься, мы все за тобой пойдём! - в запальчивости он подскочил. Горячился, опять сыпал своим изысканным матом, брал поручительство у земляков, будто вопрос о возрождении уже был решён.

Роберт вяло улыбался, понимал, что дело это сложное, но чтобы уж совсем не разочаровать деревенских, повинился:

- Куда мне, земляки?! Отвык я от земли, да у вас и свои люди найдутся - умные, надёжные. Чем вам Михаил Дмитриевич не авторитет? Местный, народ знает, кто, чем дышит, кто на что способен.

Михаил засмеялся открыто:

- Ага, в самый раз кандидатура! Нет уж, дудки, дураков ищите в зеркале! Чтобы поднять теперь заново деревню, нужна смелость, сила воли, и здоровье недюжинное. Но и это не главное. Связи нужны наверху! Это сказать просто, кто-то запросто тебе и разрешил: «Стройтесь, пашите, косите!» Это равносильно подвигу. А что есть подвиг? Сдвинуть с места, к лучшему, вперед! А теперь сдвинь, попробуй! Это ломать - не строить! Всё Советскую власть ругаем, вы на поля полюбуйтесь - это же сплошной «гурбарий», не поймёшь, что посеяно! Кто бы раньше такое допустил? Сначала бы агроному, бригадиру полеводческой бригады на месте шеи намылили, потом в районе самому директору бы головы не снести! А теперь с кого спрашивать?!? Отучили крестьянина от земли, разучился он на ней хозяином быть. Разучился землю любить, разленился. Кто на вольные хлеба подался, кто в пьянство вдарился. Колхозы, совхозы угробили.

Тут недавно по телеку слышал: «Обнаружены очаги конопли, брошены силы и средства на уничтожение». Ха, очаги! Да у нас вечно конопля за сорняк считалась! Поля брошены, деревни исчезают, а на их месте конопля и растет. Квалифицированные комбайнеры и трактористы сорняки вдоль дорог обкашивают, само крестьянство как класс истребляют. А почему, как вы думаете?..

Загалдели недружными голосами. Роберт наблюдал за реакцией земляков, молчал. Михаил слушал, ухмылялся, потом сам же и ответил на свой вопрос:

- А потому, мужики, чтоб сделать всех нас зависимыми. Крестьянин, он во все времена сам себя прокормить способен, только государство держит нас за дураков. Положим, прекратились в Россию все поставки хлеба, мяса, овощей из других стран. А крестьянин на своём подворье всё имеет, даже излишки способен продать. Ан, нет, придёт государство и скажет - отдай за так, страну кормить нечем! Мы это уже проходили! Вам так не кажется? А отними у крестьянина землю? Это полная кабала! И это мы уже проходили!

- Кто это, мы? - переспросил с недоумением Олег.

- Ты что, с луны свалился? Страна наша. Революция, коллективизация, продразвёрстка. Ты что, в школе не учился? Папка с мамкой не рассказывали?

- Значит, никому мы не нужны?

- Нужны, почему же! Паши задарма, придет перекупщик, ты волей-неволей сам всё отдашь за бесценок! Вот тебе опять кабала, хоть как крути, то на то и выйдет!

Соглашались люди с доводами Михаила. Рассказали после Роберту, как провожали на пенсию заслуженного работника сельского хозяйства Журавлёва Ивана Ивановича, в бытность свою ударника соцтруда, унизив подарком - поросёнком-копилкой. Получилось: рвал человек последние жилы, а заработал шиш - «свинью подложили». Председатель земледельческого кооператива, что приехал поздравлять юбиляра на дом, прямо попросил:

- Налейте сначала выпить.

А когда хлопнул стакан самогонки, признался, что язык на трезвую голову не поворачивался таким подарком человека поздравлять.

О многом переговорил тогда Роберт с земляками. Сам собой зашёл спор о том, кто и почему первый из деревни уехал. Роберту пришлось признать, что он-то как раз был в числе первых беглецов.

- Рыба ищет где глубже, а человек, где лучше, - покаялся он в оправдание.

- А чё, Роба Иванович, на родную сторону-то, видно, тянет? - ухмыляясь, спросил Олег.

- Тянет, как не тянет. Человеческая жизнь только со стороны кажется длинной, а своя-то, обернулся: давно ли сопливым, да босоногим по улице бегал? Помню, как с Санькой Ермаком песни распевали - усядемся на забор и затянем. Всё какую-то песню про маму пели, теперь убей не помню. Вот уж и мамы нет, сам давно в дедах числюсь. А тут раздумался, дай, думаю, на родину сгоняю, негоже Иваном родства непомнящим жить. Спасибо вам за тёплую встречу! Век я этого не забуду!

- А ты приезжай на будущее лето, мы как один придём! - обрадовались земляки.

Еще что-то галдели, перебивая друг друга, разливали водку по стаканам, как вдруг чей-то мягкий голос завёл:


Туманы, туманы, верните мне маму
Как трудно без мамы на свете прожить


Пела та чужая женщина, негромко, как будто пробуя голос. Все стихли разом, а она продолжала уже более твердым, уверенным грудным тембром тоскливые, резавшие по сердцу слова неизвестно кем сочинённой песни:

Стоит одиноко девчонка, рыдает.
И тихо по-детски туманы зовёт:
- Туманы, туманы, а где моя мама?
Чего моя мама ко мне не идёт?

Туманы гуляют, гуляют на воле
И будто не слышат девчонки слова:
- Ах, мама родная, услышь, дорогая,
Услышь, как рыдает дочурка твоя!


Казалось, эти отчаянные звуки льются дождем слёз из самого сердца женщины. Все слушали, затаив дыхание. У Роберта предательски навернулась непрошеная слеза. Он вспомнил отчётливо, как в детстве с дружком своим Санькой драл глотку, распевая именно эту песню… Когда матери еще были живы, когда деревня, родная сторона, была жива… Детским умом они тогда не понимали, как можно спеть её с душой.

Опустив глаза, он залпом выпил предложенную рюмку водки и только тогда насмелился взглянуть на своих земляков. Но слёзы стояли на глазах у всех: у разбитного Олега вся грудь колебалась от мучительных рыданий. Смешной гармонист туго стиснул меха своей тальянки, а потом, будто опомнившись легонько начал подыгрывать, подбирая мелодию на слух. Женщина допела песню до конца, смущенно взглянула на своих слушателей.

- Спойте еще что-нибудь, - попросил Роберт.

- Пой, Дарья Григорьевна, подхватили остальные.

Женщина, смущённая скорее не общим вниманием, а присутствием городского человека, пряча натруженные руки в платок на коленях, завела новую песню:

Деревня моя, деревянная, дальняя,
Гляжу на тебя я, прикрывшись рукой
Ты в лёгком платочке июльского облака
В веснушках черёмух стоишь над рекой


Пела спокойно, без надрыва, но простые слова и мотив песни ложились на сердце каждого присутствующего тёплой отрадой, бальзамом. Разливались в груди, трогая всякий разум, задевали самые высокие струны души, напоминая островок его детства, маму, отчий дом.

Роберт все присматривался к незнакомке, улучив момент, спросил у Михаила:

- Приезжая?

- Как тебе сказать… Можно считать, приезжая, а можно - своя. Может, помнишь, в школе она нашей учительствовала? Правда, короткое время. Внучка деда Ефима. Казёнкиных помнишь? - шепнул Михаил.

- Как не помнить! - оживился Роберт. - Стариков-то всех помню. Постой, постой, и её, однако, помню. Нас с Санькой в армию тогда забрали, а она учительствовать оставалась.

- Вот, вот! Потом пацанов-близняшек родила. Только когда вы с армии вернулись, её здесь уже не было. А позже слух прошёл, что Ермачёнок отец тем ребятишкам. Будто чёрные уродились, как цыганята.

- Да тише ты! - опасливо обернулся Роберт. - А теперь-то она здесь живёт?

- Нет, тоже навестить родные края приехала, на кладбище ходила. Бабы болтают, что не только у своих на могилках побывала, но и у Ермаковых. Стало быть неспроста.

- Забавно получается. Неужели Сашкины сыновья? Чёрные, говоришь?

- Ну, да! Ты ж слыхал раньше байку, что у него в предках индус был?

- Мало слышал, помню его чёрную отметину на позвоночнике.

- Вот то-то! - развел руками собеседник.

- А гармонист местный?

- А, да это же внук деда Ярохтея, помнишь?

- Помню, как не помнить, - хохотнул Роберт, - Дед чудак был, и внук ему под стать.

- Гены!

Кто-то вспомнил историю со Степаном Плаксиным. Кто-то поинтересовался:

- А почему ты, Михаил Дмитриевич, а Анатолий - брат твой Степанович?

- Здорово живёшь! - удивился Михаил. - Степана во время войны взяли, а я после войны родился от другого отца. Мать мне фамилию свою брачную дала, а отчество от отца родного.

Роберт поинтересовался судьбой старого Чеканца, на чьём счету было столько человеческого горя и загубленных жизней. Мужики загалдели, а потом рассказали историю, а вернее, мрачный конец деревенского Иуды.

Старший сын его - Георгий, честный, достойный человек, пришёл с фронта с тяжёлой контузией, по этой причине навек оставшись закоренелым бездетным холостяком. Однако, имея светлый ум, Георгий вскоре пошёл по партийной линии, дослужившись до секретаря райкома в небольшом городке области. Когда жилищные условия позволили, он забрал отца в город, продав его дом в деревне. Вот тут и пришёл старому Чеканцу конец: лишённый своего ремесла, заболел он смертной зелёной тоской. На кого в незнакомом городе донесёшь? Да и времена уже не те.

Умышленно облачившись в самую, что ни на есть, затрапезную одежду, стал он бродить по городу, собирая пустые бутылки. Не брезговал и мусорными баками, выуживая оттуда брошенное тряпьё. Сколько бы сын ни пытался увещевать отца, всё кончалось пустыми ссорами и смертными обидами. И оставалось после этого Чеканцову-младшему лишь тщательно скрывать сей позорный факт.

Однажды в их город прибыло областное партийное руководство. Георгия строго спросили:

- Вы что же, Георгий Евгеньевич, партбилета лишиться хотите?

Георгий недоумевал:

- В чём дело?

- В каком виде вы содержите собственного отца?

Георгий повесил голову от жгучего стыда, потом спросил:

- Разрешите удалиться минут на пятнадцать? Я вещественное доказательство принесу.

Вскоре секретарь обкома партии держал в руках две сберегательные книжки на имя старого Чеканцова, на счетах которых числилась огромная сумма. Понимающе взглянув на Георгия, он развёл руками:

- Прости, Георгий Евгеньевич, бывает. Мои старики вон тоже вечно спичками, мукой, солью запасаются, их можно понять, набедовались в войну.

Горькая складка пролегла в уголках губ Георгия, но он ничего не сказал в ответ. Вскоре до деревни дошёл слух, что бывший Иуда скончался.

Память живуча в сердцах и умах земляков! Вспоминал Роберт, как хорошо отзывались о покойном директоре школы. О его великолепных качествах руководителя, педагога, председателя судей присяжных. Горе и позор было преступнику угодить на открытое заседание суда под председательством Федоса Тарасовича. Ведь провинившийся боялся не столько выездных судей, сколько обличительной, беспощадной речи директора школы. На селе людская молва и собственная совесть порой карают жёстче судей.

Как и мечтал, Роберт выпилил заветное бревно под окном разрушенного, отчего дома. А, уезжая, задумал вернуться на следующий год и поставить на месте исчезнувшей деревни памятный знак: «Здесь стояла красивая деревня Журавли, основанная нашими прадедами и дедами в начале XIX в.». Это всё, что он может сделать в память о своей малой родине. Деревья умирают стоя, а деревни молча, будто в упрёк нам, живущим, даже не успев изъявить свою последнюю волю: чтобы хотя бы помнили.


ТАЙНА РАСКРЫТА


Вернувшись из поездки, Дарья решила как-нибудь рассказать сыновьям правду о том, кто является их настоящим отцом. Уж больно растревожила её встреча с земляками. А тут и случай представился. Прибежали студенты домой и стали наперебой рассказывать:

- Мам, у нас новый профессор на кафедре орнитологии, он у нас сегодня лекцию читал, - начал Егор.

- Ага, чудной какой-то, - подхватил Ефим, - лирику развёл, сказал, что в юности полюбил одну прелестную девушку.

- Типа, она у них учительницей в школе была, - перебивал Егор.

Дарья в очередной раз для себя мысленно, но с любовью отметила: «Боже, как вы похожи на отца, тот тоже на одном месте семь дырок крутил!»

- Давайте по очереди, сыны!

- Ну, так я и говорю, - кипятился Егор, - учительницей она была и мечтала защитить диплом о популяции и искусственном разведении в неволе белых журавлей.

- Ма, ма, это не ты случайно была в роли той учительницы? Ты ведь нам с детства про белых журавлей рассказывала! - оживился и вновь перебил брата Ефим.

- Стерх - птица печали и надежды, - мечтательно произнесла Дарья. - Белые кораблики на голубом небосклоне, - душа с первых слов сыновей возликовала. - Ну, так дальше, что с той девушкой?

- С девушкой-то? - растерялись братья, - Это мы не знаем.

- По очереди, сыночки!

- Ладно, Ефим, давай ты, - великодушно согласился Егор, - а я пока по компу то стихотворение поищу, как там: «А была эта птица певчей?»

Егор убежал к компьютеру, а Ефим продолжал:

- В общем, эта девушка повлияла на выбор профессора. Там была какая-то запутанная история. То ли он, то ли кто-то другой убил журавля и положил ей на крыльцо.

- Белого журавля! - выкрикивал Егор из другой комнаты.

- Ура, нашёл! Ма, вот послушай, он нам наизусть читал вот это стихотворение:

Говорят, что насильно
Не будешь мил,
Хоть солнце взвали на плечи.
Полюбил -
Разлюбил,
Будто птицу убил,
А была эта птица
Певчей…
Разлюбил -
Это прошлому полный отбой,
Поворот,
Где тропа раздвоится,
Но всегда
Будет следом лететь за тобой
Не любовью убитая птица.


- Это Людмила Кудрявцева. Ефим, продолжай!

- Вот так, профессор стал профессором! - констатировал Ефим.

- То есть? - деланно удивилась Дарья.

- Ну, вот как-то так, ему было стыдно за свой поступок, он поступил в наш университет, защитил диплом, став орнитологом. Долго работал в экспедициях на Ямале, собрал много материала, защитил кандидатскую, потом докторскую, стал профессором и вот теперь вернулся к нам на кафедру.

- А зовут его Александр Константинович Ермаков, - как-то обречённо добавила Дарья.

- А ты откуда знаешь? - вбежал в комнату Егор.

- У него богатые тёмные волосы, чёрные глаза-вишни, а на копчике родимое пятно треугольником.

- Вообще-то волосы у него седые, а вот копчик он нам не показывал, - удивились ребята.

- Ма, что всё это значит?! - завершил Ефим.

Опершись локтями о стол, Дарья закрыла лицо ладонями, долго не отвечала. Потом вдруг резко отняла руки:

- Сыночки, мои дорогие, Егорушка, Ефим! Ермаков Александр Константинович - это ваш родной отец. У меня не хватало сил рассказать вам раньше об этом.

Огорошенные ребята разом выдохнули:

- И как нам теперь быть?

Дарья подёрнула плечами в недоумении:

- Жить, как жили.

- Но он говорил, что долго искал потом эту девушку, - горячился Егор.

Дарья покачала головой, с грустью ответила:

- Теперь это не имеет ни-ка-ко-го значения. Впрочем, он не смог бы найти меня, нас. Ведь он наверняка делал запрос на фамилию Озерова, в крайнем случае, на Казёнкину. А мы Григорьевы. Вот так. Ваша воля и ваш выбор, заявлять ли ему о себе. Я со своей стороны не собираюсь делать никаких движений. Столько воды утекло, у него наверняка семья, дети.


СВАТОВСТВО ЕГОРА


Через неделю Дарью ждал ещё один сюрприз. Накануне, с вечера Егор объявил матери, что собирается жениться. Сегодня он приведёт в дом свою будущую жену для знакомства с ней, а завтра приглашает мать и Ефима в ресторан для встречи с родителями невесты и помолвки. Он настроился уходить. Дарья растерялась:

- Егорушка, сын, но отчего ты раньше не предупредил меня?

Я хотя бы приготовилась к встрече как следует.

- Мам, не заботься, сейчас организуем чай, а застолье будет завтра.

Егор убежал, а Дарья стала метаться по квартире, придирчиво оглядывая, что где не так лежит. Вышел из комнаты Ефим, усмехнулся на эту её озабоченность:

- Мам, не суетись, всё будет, как будет. А вообще, на мой взгляд, наш Егорша, кажется, поторопился.

- То есть? Ты знаешь её? - обеспокоилась мать.

- Знаю, ещё как знаю - весьма неприятная особа, забила нашему Егорке голову неизвестно чем.

- Но, Ефимушка, возможно ты просто ревнуешь.

- Я ревную?!? - откровенно смеялся Ефим, - Ты всё увидишь сама. Она очень высокомерная, гордячка и задавака.

Дарья пыталась увещевать сына:

- Разве гордость плохая черта?

- Гордость хорошая, а гордыня - грех. А она именно такая. Ефим нахлобучил на голову материну шляпку набекрень, вихляя задом, изобразил невестку.

- И имя у неё какое-то искусственное - Иветта. Ах, Иветта, Лизетта, Бабетта, Жоржетта! - дурачился он, - Наш Егорша будет полным идиотом, если женится на ней.

- Вот подожди, сам надумаешь жениться, тогда я посмотрю на тебя.

Ефим снял шляпку, расплылся в улыбке, как его отец:

- Ма, ты у нас самая замечательная женщина в мире, и женюсь я только на такой девушке, которая будет похожа на тебя.

- Как две капли воды?!? - засмеялась Дарья. В этот момент в дверь позвонили. Ефим незамедлительно скрылся в своей комнате.

- Ефимушка, это уже свинство, Егор твой единственный брат.

- Вот именно, мама, единственный, и я как брат должен сказать ему правду.

Подруга Егора действительно не понравилась Дарье, как она не старалась прогнать от себя навязчивое неприятное чувство. Вечер за чайным столом получился каким-то натянуто-наигранным, скучным. Манерная, напыщенная Иветта ломалась, изображая из себя культурную особу.

А когда Дарья спросила о её родителях, у Иветты как из рога изобилия посыпались комплименты в пользу своей семьи и аргументы о том, какая должна быть семья, и когда следует жениться и за кого выходить замуж и, главное, от кого иметь детей. Что-то до боли знакомое и прагматичное почудилось Дарье в этих речах.

Когда Егор, наконец, пошёл проводить Иветту домой, Ефим заметил, как сникла мать. Он подошёл к ней:

- Да ладно, ма, всё образуется, я завтра ещё поговорю с ним, а теперь ложись спать.

Ей долго не спалось. И на другой день, на работе не покидало чувство беспокойства. Ведь предстояла эта встреча, как себя вести, о чём разговаривать? Ведь если дочь такая, какие родители? После работы зашла в парикмахерскую, постриглась, сделал лёгкую укладку, маникюр - в ресторан всё-таки идти. Ребят дома не оказалось, она набрала мобильный номер Ефима.

- Сынок, ты скоро домой?

- Мам, я сегодня задержусь, в ресторан не приду.

- Ефимушка, как же так? Ты меня оставляешь одну с этими? - в голосе её слышалась откровенная тревога и растерянность.

- Ладно, мам, не переживай, я буду, только чуть позже, надеюсь ты туда сама доберёшься?

Дарья подошла к ресторану во время, набрала номер Егора.

Он ответил:

- Мама, очень хорошо, я тебя встречаю. - Он выбежал навстречу, нарядный, возбуждённый, - Идём, - взял под локоть. Подвел к столику, за которым уже сидели трое. - Знакомьтесь, это моя мама - Дарья Григорьевна.

- Очень приятно! - встал из-за стола высокий изрядно полысевший мужчина с чёрными усами, нависшими над верхней губой. - Стас Валерьянович.

Она растерянно кивнула, натянуто улыбнулась, перевела взгляд на женщину, ей представили и её. Дарья чувствовала себя как в замедленной съёмке: кадр за кадром, ах, да - Стас Валерьянович, так вот в чём дело!

Она вновь перевела взгляд на него. Ну, так и есть - это он, Стас. Только уже не орёл, не хозяин жизни: изрядно поблёкший, словно молью почирканный, от него былого остался только циничный взгляд, да ухмылка несмываемая. «Господи, боже мой! - невольно подумала, - Егорушка, сын, откуда ты только её выкопал?!» Уловив пристальный взгляд, Стас тоже явно узнал её, встал из-за стола и обратился к дочери:

- Иветта, милая, можно тебя? Вы позволите, мы на минутку покинем вас?

- За паспортом? - вдруг невольно съязвила Дарья.

Стас не успел ответить. К столику подошёл Ефим, коротко поприветствовав всех и представившись, улыбнулся матери:

- Ну вот, теперь счёт равный 3:3, - и видя её смятение, добавил: - Я, кажется, пропустил что-то важное?

Дарья и сыновья, оставшиеся в компании с матерью Иветты, вынуждены были выслушивать пространные нравоучения о правильности выбора второй половины, сетования по поводу того, что семья Григорьевых неполная:

- Очень жаль, мы с мужем придерживаемся теории о полной, здоровой семье с хорошей наследственностью.

Егор посмотрел на мать виноватым взглядом. Ефим не выдержал:

- Что-то не понял, у кого плохая наследственность? Зазвонил мобильный телефон, собеседница, извинившись,

ответила:

- Алло! В чём дело? Да, тоже хотела вам об этом сказать, хорошо, иду, - поднявшись с места, обратилась к Григорьевым:

- Простите, вынуждена покинуть вас. Думаю, встречу придётся перенести.

Она ушла, холодно попрощавшись. Егор, поднявшись с места, рассеянно глядел то на мать, то на брата.

- Сядь, сын! - вдруг как-то жёстко произнесла Дарья. Егор покорно сел. - Разливай вино, Ефим, выпьем за то, чтоб вы в своей жизни умели держать удар. Вот вы и стали взрослыми, мои сыновья. Вы мужчины, и должны быть сильными, просто обязаны! Горькую чашу нужно выпивать до дна, сразу и ни о чём потом не сожалеть. Если бы я в своё время не выпила её вот также до дна, не было бы самого главного - вас, мои дорогие мальчики! Мне не в чём раскаиваться и не о чём сожалеть! А знаете, о чём я ещё мечтаю в своей жизни?

- О чём, мама? - спросил Ефим.

- Вы должны съездить в Журавли. Это место, где я была по-настоящему счастлива. Там родились вы, это родина вашего отца - замечательного человека. Поверьте, он ни в чём не виноват перед вами и передо мной. Я до сих пор люблю даже память о нём.

- Мам, а мы вообще-то сами туда собирались, - неожиданно оживился Егор.

Ефим отчаянно подавал ему знаки, и брат, поняв его, наконец, умолк на полуслове. Дарья ничего не заметила, так как сама только что перенесла стресс. Подмигнув Ефиму, взяла за руку Егора:

- Сынок, ты как? Поверь мне - это у них наследственное, - небрежно кивнула она вслед ушедшим, - Я думаю, что тебе крупно повезло тем, что у тебя не зашло с ними далеко. Надеюсь не зашло?

- Нет, не зашло, - горько улыбнулся он, - Всё хорошо, мама, и ты как всегда права: переживём, какие наши годы.

- Мальчишки, а давайте, закатим пир горой, не пропадать же добру, - она заговорщически подмигнула сыновьям, - Когда ещё получится пригласить мать в ресторан? Я в кои-то веки побывала в парикмахерской, сделала причёску и маникюр. Ну, как, мои мужчины?

Весь вечер они танцевали, невольно обращая на себя внимание: два шикарных как две капли воды похожих друг на друга брюнета и моложавая красивая женщина. А когда зазвучал джаз, Дарья жгла так задорно и неутомимо, даже сыновья не ожидали от неё таких «па».


ВСТРЕЧА СТАРЫХ ДРУЗЕЙ


Вернувшись домой, Роберт обнаружил как-то на мобильном телефоне неизвестный пропущенный номер. Перезвонил, спросил:

- Здравствуйте, вы мне звонили?

- А, Роба Иваныч, это я - Олежка Зверев.

- Здравствуй, Олег! Что, есть какие-то новости?

- Есть, есть, послушай: тут мужики говорили: после твоего отъезда дружок твой - Санька Ермаков приезжал.

- Да что ты?!? - обрадовался Роберт, - Ты его телефон взял?

- Нет, я его сам не видал, мне мужики рассказывали, он не один приезжал, со студентами. Братья-близнецы, говорят, Сашкины сыновья. Всё по болотам лазили, на кладбище ходили, по буграм на месте Журавлей.

- Вот это новость, так новость! Спасибо за звонок, Олег.

- Да ладно, чего там! Нет, Роба Иваныч, дружок твой совсем не то, что ты. Мужики говорят, даже шкалика не поставил, никого не угостил. Ты, Роба Иваныч, свой человек, ты дело другое, приезжай, ждём! А барана твоего, слышь, мужики поймали.

Роберт смеялся от души:


Эти птицы знают, куда летят: туда, где однажды вылупились из яйца беспомощными рыжими птенцами.

И обязательно достигнут своих гнездовий


- Это хорошо! Зажарьте шашлыки.

- А мы тебя дождёмся!

Олег ещё что-то балагурил. Позвонили в домофон.

- Прости, Олежка, кто-то пришёл, давай, не пропадай. Роберт подошёл к двери, снял трубку домофона:

- Кто?

- Гости из Журавлей!

Роберт удивился, но без дальнейших расспросов открыл дверь подъезда, вышел из квартиры и стал поджидать у лифта, гадая, кто бы это мог быть. Вскоре кабина лифта поднялась, плавно раскрылись створки двери, выпустив трёх незнакомых мужчин. Вгляделся в лица: два молодых брюнета пропустили вперёд солидного седого человека. Тот с минуту разглядывал Роберта, спросил:

- Ну что, дружище, тебе, наверное, девятикратный бинокль требуется, чтобы узнал?

- Сашка, Ермачёнок?!? Мать честная, откуда ты?

- Из Журавлей!

Обнялись, долго тискали друг друга со слезами на глазах.

- Знакомься: мои сыновья - Ефим и Егор.

Роберт приветливо пожал руки ребятам, снова обнял друга детства, похлопал по спине:

- Санька, ты, Санька, значит, правду Михаил говорил.

- Ты о чём?

- Их мать - Дарья Озерова?

- Правда. Жаль, так поздно нашлись. И всё же я счастлив, Робка!!!

Старые друзья проговорили всю ночь, с удовольствием просмотрели фильм «Пятая четверть» о том, как два друга-пионера всё лето строили вертолёт. Друзья до малейшей подробности узнавали в героях фильма самих себя. Александр купил эту кассету в подарок другу.

Братья-близнецы с удовольствием слушали истории из детства отца и друга. Смеялись и удивлялись от души, услышав о том, как друзьям преподавали уроки плавания старшие ребята: собрав мелюзгу, вывозили на лодке на середину озера и выбрасывали за борт.

Ошалевшие от страха мальчишки, захлёбываясь водой и выкатив из орбит глазёнки, барахтались, кто как мог обратно к лодке. Несколько дней тренировок дали отличные результаты: ни один не утонул, а к концу лета всякий новичок резвился на воде, как молодой лягушонок, на зависть девчонкам, копошащимся на мелководье.

К утру, друзья свалились от усталости, условившись показать Ефиму и Егору озеро Байкал.

Основательно экипировав свой поход, Роберт повёз гостей к острову Ольхон, что расположен на Байкале. На место прибыли к закату солнца. Огромный красный диск окрасил воды древнейшего в мире озера в нежно-розовые тона. Сиреневый горизонт, переходящий в лазурно-голубые облака небосклона являл взору величественную картину, от которой невозможно было оторвать глаз.

Не зря говорят: здесь забываешь о тонущих в серой мгле городах, о нескончаемых неотложных делах и вечной суете.

Это озеро глубочайших и чистейших на планете Земля вод, в суровых и грандиозных каменистых берегах, - жемчужина Сибири. Как первобытная, первозданная сущность Байкал вбирает в себя навсегда, не позволяя забыть о своём великом существовании, давая понять, что человек - лишь мельчайшая частица бытия в бесконечности мироздания.

Озеро Байкал питают сотни малых рек и речушек, из него берёт свое начало великая сибирская река - Ангара. Уникален этот край. В восточной стороне - Амурском, Хабаровском и Приморском крае несёт свои воды полноводный, богатый Амур. В конце мая полетят с низовьев китайской реки Янцзы белые журавли. Они проплывут по небу легкими корабликами беззвучно, ничем не нарушая голубой тишины. Голова с длинным клювом вытянута вперёд, длинные ноги откинуты назад, в прямую линию. Молча проплывут стерхи над водами Амура, над голубой тайгой, бесчисленными озёрами, полями и лугами.

Эти птицы знают, куда летят: туда, где однажды вылупились из яйца беспомощными рыжими птенцами. И обязательно достигнут своих гнездовий, и в любовном экстазе станцуют для своей любимой жизнерадостную тарантеллу, и, откинув на спину голову, пропоют свою песню, вещая миру о продолжении жизни.

Они принесут в Россию на белых крыльях печали надежду.